Текст книги "Системный Кузнец XVII (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

Соавторы: Павел Шимуро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

Сердце хотело сорваться в частый стук, но Инь удержала ритм. Страха я не чувствовал, наоборот где-то под рёбрами шевельнулся лёгкий азарт.

Он атаковал первым.

Грязь взметнулась из-под сапога вместе с водой, ветер рванулся вперёд раньше тела, ударил мне в грудь и на миг сжал рубаху так, что стало трудно вдохнуть. Следом в этот порыв вошёл кулак. Земля придала ему такую тяжесть, что пространство возле костяшек словно просело. Я видел всю конструкцию удара: опора шла через левую ногу, позвоночник принимал сжатую Ци, Ветер разгонял плечо на последних пядях.

Любая заготовка может быть сколько угодно тяжёлой, но если внутри есть слабая жила, бить следует именно туда.

Рванулся влево, к нежилым сараям. Огненная вспышка осталась на прежнем месте, заставив воздух хлопнуть, однако незнакомец оказался быстрее, чем я рассчитал. Костяшки прошли рядом с грудью и всё же задели плечо. Скользящий удар швырнул меня через проход. Я врезался боком в край стойки, отлетел дальше и рухнул в мокрую грязь между сараями.

Земля в теле приняла основную тяжесть, а внутри плеча всё равно что-то хрустнуло. Рука онемела до локтя. Перекатился через спину, подтянул ноги и сразу поднялся. Пол под сапогами здесь состоял из глины, золы и металлической окалины; опора скользкая, зато стены рядом позволяли менять направление.

Человек уже бежал ко мне – теперь хромота стала заметнее. Каждый толчок правой ногой давался ему через уплотнение Земли, и повреждённый меридиан вспыхивал тусклым серым. Физическая рана была лишь частью беды, внутри узла поток ломался и возвращался вверх по бедру, заставляя его поддерживать ногу силой на каждом шаге.

Я собрал Огонь в ладонях и ударил навстречу. Первая вспышка пошла широким веером, вторая легла ниже, вдоль земли, третью сжал плотнее и направил ему в грудь. Незнакомец выбросил руку. Ветер завернулся перед ним, поймал пламя и разорвал его на клочья. Оранжевые языки метнулись к стенам, погасли в дождевой воде. Он даже не сбавил шага.

Значит, чистый Огонь здесь будет работать плохо.

Оттолкнулся от земли, прыгнул к стене сарая и поставил ногу на мокрые доски. Один толчок поднял меня к карнизу. Перенёс вес, оттолкнулся от противоположной стены и ушёл выше, почти к крыше. Подо мной незнакомец резко остановился, поднял голову и сразу пошёл следом. Ветер подхватил его плащ, Земля собралась в кулаке, и он вылетел снизу тяжёлым апперкотом.

Уклониться в узком проходе уже не успевал – скрестил руки перед лицом и вогнал в них всю доступную Землю. Кости уплотнились, кожа стала твёрдой, в локтях возникло чувство, будто суставы залили раскалённым металлом. Удар пришёлся точно в защиту.

Грохнуло так, что с крыш посыпалась труха. Пальцы перестали чувствоваться сразу, меня вынесло над сараями, протащило через дождь и перебросило в соседний двор. Земля приблизилась слишком быстро. Успел развернуться боком, пробил спиной плетёную перегородку и рухнул в широкий чан с дождевой водой. Голова ударилась о деревянный край, перед глазами полыхнул белый свет.

Несколько мгновений я лежал в холодной воде и слышал один гул.

Вот она, девятая ступень. Камень у противника был сильнее моего, да и опыта в прямом бою у него явно хватало. Руки висели тяжёлыми плетьми, в правом предплечье шла неприятная дрожь. При первой оценке всё выглядело слишком просто: слабая нога, два посредственных помощника и тесное место. Ну да. Человек ведь всю жизнь получал деньги за удары, он сам сказал. Такие слова иногда оказываются правдой.

Перевалился через край чана, упал на колено и встал, пока вода стекала с рубахи. Повернулся к проходу, ожидая увидеть маску, но проход оказался пуст.

Зато двое его людей уже бежали ко мне. Мечник шёл впереди, прикрыв лицо плечом. Мужик с тесаком смещался сбоку, выбирая место для удара.

Куда же вы лезете?

Если заняться ими всерьёз, потеряю главного, поэтому сначала пространство. Развернул Зрение Творца шире, провёл им по крышам, мокрым стенам и струям дождя. У земли плотного узла не было. Между сараями тоже пусто. Значит…

Ага.

Он летел сверху, почти сливаясь с темнотой. Ветер держал тело, плащ прижался к спине, кулак уже был отведён. Рассчитывал, что после удара я оглох и ослеп на несколько мгновений. В обычном зрении его действительно скрывали дождь и крыша, но плотную Землю внутри меридианов спрятать не получилось. Повреждённая нога сияла особенно ясно – вокруг слабого узла собрался удерживающий слой, стянутый грубо и поспешно.

Купился.

Вскинул правую руку вверх. Левую выставил перед собой, навстречу двум мечникам.

Из левой ладони вырвалась стена Огня – она прошла через двор с низким рёвом, сразу высушила верхний слой грязи и ударила обоих. Мечник успел закрыться потоком Ци, клинок вспыхнул серым и рассёк середину пламени. Огонь обошёл его по краям, опалил рукава и заставил отшатнуться. Второй оказался медленнее. Его подбросило, одежда занялась на груди, кожа на шее почернела ещё в полёте. Он рухнул возле стены и начал кататься по грязи, сбивая пламя.

Правой рукой я бил совсем иначе.

Вспомнил медную трубку, русло тоньше волоса и поток Кислотной Ци, который приходилось удерживать на кончике пальца. Сила здесь была другой, но принцип остался тем же: собрать Огонь в иглу, убрать всё лишнее, выбрать один узел и пройти точно в него.

Плотный луч сорвался с двух пальцев. На мгновение он выглядел тонкой бело-оранжевой чертой, протянувшейся сквозь дождь. Вода вокруг превратилась в пар. Заряд вошёл в правое бедро человека в маске точно по слабому узлу.

Раздался хриплый вскрик.

Нога у него сложилась ещё в воздухе. Направление удара ушло в сторону, кулак прошёл рядом с моим плечом и раздробил край чана. Доски разлетелись, остаток воды хлынул во двор.

Я включил Взрывное Ускорение и ушёл из-под падающего тела. По пути врезался плечом в мечника, который ещё пытался восстановить зрение после огненной стены. Мужика сорвало с ног. Он пролетел до ближайшего дома и ударился спиной о нижние брёвна, выронив клинок.

Человек в маске рухнул тяжело. Земля под ним просела, грязь брызнула на стены. Он попытался подняться, но правая нога не ответила. Пальцы впились в бедро, из-под них валил пар, а повреждённый меридиан мигал рваными вспышками. Попал. Причём, похоже, прожёг удерживающий слой насквозь.

Я повернулся к нему.

Огонь и Земля сошлись в руках, смешиваясь в Магму. Жар стал тяжелее, приобрёл вязкость. Ветер мог разорвать пламя и развести его по сторонам, а вот с Магмой такой фокус уже не пройдёт.

Рванулся вперёд, ибо медлить было нельзя – противник оставался практиком девятой ступени и мог убить меня даже сидя в грязи.

Он вскинул обе руки, ветер собрался перед ним прозрачной стеной, дождь выгнуло дугой, а затем весь поток ударил мне навстречу. Воздух врезался в грудь, остановил первый шаг и потащил назад. Под сапогами поползла грязь. Рубаху натянуло на плечах, дышать стало нечем.

Я зарычал и продавил Землю вниз. Ступни вошли в размокшую почву почти до щиколоток. Следующий шаг дался медленно. Потом ещё один. Ветер усилился, в лицо полетели щепки с разбитого чана, одна распорола щёку.

Ярость поднялась выше Инь, захлестнула грудь и ударила в голову.

Ты угрожал моим людям.

Сжал Магму плотнее и пошёл через порыв. Ветер пытался вывернуть плечи, огонь вокруг тела пригнулся назад длинным шлейфом. Незнакомец видно увидел, что остановить меня не удаётся, и в его глазах впервые появилось настоящее беспокойство.

Последний шаг я сделал рывком.

Левой рукой схватил его за горло, пальцы сомкнулись на металлической накладке и краях маски. Поднял человека из грязи, он оказался тяжёлым, Земля внутри тела продолжала держать плотность, однако Костный Очаг уже ревел на полной силе. Ноги незнакомца оторвались от земли.

Он ударил меня в висок. Голова дёрнулась, во рту появился вкус крови. Следующий кулак пришёлся под рёбра и заставил внутренности сжаться. Здоровая нога метнулась вверх, сапог попал в бедро. Я удержался. Земля гасила удары через кости, Магма шла по руке и нагревала маску. Под пальцами металл начал краснеть.

Человек захрипел громче. Воздух через прорези почти перестал проходить.

Правую ладонь положил ему на грудь. Зрение Творца уже показывало узел под грудиной – место, где сходились потоки от сердца и лёгких. Сегодня я касался похожего узла у Виго и подавал Огонь с осторожностью, измеряя силу едва ли не по крупицам но сейчас было не до осторожности. Первый удар Ци вошёл под рёбра. Тело незнакомца выгнулось, Ветер вокруг нас сорвался и рассыпался. Второй пришёл чуть выше и земля в его плечах дрогнула. Третий я дал точно в середину узла. Он забился в моей руке. Кулак ударил меня по скуле, потом ещё раз, уже слабее. Нога дёрнулась и повисла. Я видел, как потоки внутри груди сбиваются, как воля пытается собрать их обратно и каждый раз упирается в Магму, оставленную моими ударами.

– Кай, стой! – крикнул кто-то сзади, кажется Алекс.

У меня всё под контролем.

Так казалось. Собственно, в тот миг я был уверен в этом полностью.

Разжал пальцы и бросил человека в грязь. Он ударился боком, перевернулся на спину и остался лежать. Вода вокруг меня высыхала, превращаясь в пар; под сапогами грязь уже покрылась твёрдой коркой. Незнакомец дышал коротко, каждый вдох царапал металлические прорези влажным свистом.

Вот и всё.

Девятая ступень.

Когда-то сама мысль о таком противнике заставила бы искать путь отступления, готовить ловушку и собирать всю команду. Сейчас человек девятой ступени лежал у моих ног, а я ещё мог стоять. Руки болели, правое предплечье едва слушалось, по лицу текла кровь, однако внутри поднималось чувство, от которого становилось опасно легко. Выходит, это вполне подъёмно. Сила, державшая столицу в страхе, тоже имела узлы, слабые жилы и предел прочности.

Упиваться этим оказалось слишком приятно.

Я двинулся к лежащему человеку. Он повернул голову, посмотрел на меня через узкие глазницы.

– Ты… не можешь убить меня здесь, – выдавил он.

Остановился рядом.

– Люди видят.

Голос уже потерял прежнюю уверенность. И всё же он продолжал говорить так, словно право решать оставалось у него. Лежал в грязи, едва втягивал воздух и всё ещё пытался поставить меня на нужное место словами.

Я оглянулся.

В Заречье действительно появились зрители. Между угольными штабелями виднелись лица. У ближнего сарая стояла женщина с покрытой головой, прижимая к груди ребёнка или свёрток с тряпьём – в темноте не разобрать. Кто-то смотрел из окна плавильни. Возле канавы собрались двое работников, один держал длинную кочергу, словно пришёл разнимать драку у топки и передумал.

Оба помощника незнакомца уходили. Мечник уже поднялся и тащил обожжённого товарища за плечо. Тот переставлял ноги кое-как, одежда дымилась. Через несколько мгновений они скрылись за сараями.

Ладно. Пусть бегут. Я защищался. Их хозяин сам явился к чужому дому, угрожал и первым ударил. Если захотят доказать иное, придётся объяснять, что они делали ночью за Валом втроём с обнажённым оружием.

– Все видят, – повторил человек в маске. Теперь слова прерывал кашель. Внутри накладки что-то хлюпнуло; по нижней прорези потекла кровь. – Убьёшь меня здесь – узнают. Оставишь… меня… и тебя всё равно найдут другие. Дороги у тебя нет.

В дверях дома стоял Алекс. Он держался за косяк, и лицо у него стало бледным. Рыжий ведь никогда толком не дрался. Смерть он видел, конечно, слишком часто для лекаря, только смерть от болезни и смерть под чужими руками лежат в памяти по-разному. Хотя, возможно, сейчас им руководил расчёт. Труп девятой ступени под окнами свидетелей создаст нам такие неприятности, что никакая цеховая запись уже не покажется бедой.

– Не надо, Кай, – сказал Алекс. Голос прозвучал тихо, однако я услышал. – Уже хватит. Не надо.

За ним стоял Торн. Пепельноволосый придерживался плечом за стену, один глаз смотрел прямо на человека в маске. Он молчал. Рядом возвышался Ульф, пригнув голову под притолокой. Пых сидел у него на плече и светился тревожным оранжевым.

Я отрицательно качнул головой.

Подошёл к незнакомцу ближе и наклонился. От нагретой маски шёл запах горького масла.

– Говоришь, тебя нельзя убивать здесь? – спросил я почти шёпотом. – Люди увидят?

– Сам… знаешь.

– Ты прав. Здесь нельзя.

Схватил его одной рукой за плечо, другой – за повреждённую ногу. Пальцы сжались возле прожжённого узла. Человек закричал. Крик вышел хриплым, сорвался в свист и сразу захлебнулся. Я поднял его, развернул и закинул себе на плечо. Тело оказалось тяжёлым, почти каменным, но Ци внутри уже слушалась плохо, и прежнюю плотность он удерживать не мог.

– Прогуляемся, – сказал я. – Будешь орать, и я нажму ещё раз. Твой узел вижу так ясно, словно сам его ковал. После одного нажатия нынешняя боль покажется тебе лёгкой шуткой.

Развернулся к дальнему краю Заречья, туда, где за малыми плавильнями начинались свалки. Оттуда даже сквозь дым тянуло гнилой мездрой и прогорклым салом. Дорога уходила между угольными ямами, дальше огибала Земляной Вал и терялась в темноте.

– Ты не сможешь, – прохрипел человек у меня на плече.

Теперь в его голосе звучал страх.

Я ничего не ответил и понёс его подальше от чужих окон и человеческих глаз.

Глава 7

Дорога за малыми плавильнями шла под уклон, и чем дальше я уходил от освещённых окон, тем меньше оставалось звука. Гул печи за спиной сначала сделался ровным, потом превратился в тёплое подрагивание под ногами, а после и вовсе пропал, оставив вместо себя капель с угольных навесов и хлюпанье моих собственных сапог. Человек лежал у меня на плече мешком, и вес его я чувствовал уже не Ци, а обыкновенной спиной, тем местом между лопаток, куда ушла отдача от его первого удара. Ярость держалась примерно до третьего поворота, потом начала оседать, как окалина в бочке, и на её место поднялась боль в правом плече, честная, тупая, с той характерной подсадкой в суставе, которая бывает, когда кость приняла удар, а мясо вокруг решило распухнуть за компанию. Ну и хорошо. Пока болит, значит соображаю.

Он молчал долго и молчал правильно, потому что по всей видимости думал. Я слышал это по дыханию: свист под маской менялся, делался то короче, то ровнее, будто человек примеривался, с какой стороны начать. Ладно, начинай. Дошли мы до места, где кончались навесы и начинались длинные, заваленные битым кирпичом отвалы, за которыми стояли уже ничьи сараи со снятыми крышами. Отсюда до ближайшего жилого окна выходило шагов полтораста, а может, и все двести, я не мерил, просто чувствовал, что крикни он сейчас – и крик уйдёт в мокрую темноту, никого не задев.

– Поставь, – сказал он. – Поставь, кузнец. Ноги у меня отнялись, бежать я не побегу, сам понимаешь.

Я поставил. Он опустился на землю боком, поджав здоровую ногу, и повреждённая осталась вытянутой в грязи неудобно, чужой какой-то, словно её приложили к телу отдельно. Пар от прожжённого узла уже не шёл, зато сквозь ткань проступало тёмное пятно, расползшееся от бедра вниз.

– Ты подумай хорошенько, – проговорил он и закашлялся, а из-под нижней прорези опять потекло. – Ты ведь ремесленник. У тебя руки для другого поставлены. Одно дело – в драке, там оно само выходит, а вот так, на холодную, когда человек уже сидит…

– Договаривай.

– Убить того, чьего лица не видишь, легко. – Он поднял руку, медленно, показывая, что в ней ничего нет. – Всякий может. Я потому и ношу это железо, что оно и мне самому помогает. Наденешь – и ты уже не Раймо, ты вроде как… должность.

Раймо. Вот, значит, как.

Он завозился, поднял обе ладони к скулам и стал отгибать нижний край накладки. Пальцы у него дрожали и соскальзывали, заклёпка возле правой щеки, та самая перетянутая, держала крепче остальных, и ему пришлось поддеть её ногтем, ободрав кожу. Маска сошла с лица с влажным чмоканьем, будто из неё выпустили воздух, и он положил её рядом с собой на грязь, аккуратно, выпуклостью кверху.

Лицо оказалось лицом. Немолодое, с обвисшими щеками, с прилипшими ко лбу мокрыми волосами, обыкновенное настолько, что первые несколько мгновений я просто смотрел и ничего не думал. Рубец шёл от подбородка вниз по шее и уходил под ворот, стягивая кожу так, что подбородок был чуть свёрнут набок. Он вытер рот тыльной стороной кисти, размазал кровь по щеке, посмотрел на свою руку и вытер её о плащ – тем самым домашним движением, каким мужик обтирает пальцы после того, как поел руками и постеснялся.

– Ну вот, – сказал он. – Гляди теперь.

И я глядел. А в голове у меня было совсем другое: что двое его людей ушли живыми, что видели меня в лицо, что знаютт про Эйру, про Алекса и про дом, где сейчас лежит Виго с медной трубкой в груди, и что если я его отпущу – а отпустить его сейчас можно, никто мне не мешает, руки у него пустые, нога не держит, – то через неделю, или через месяц, или когда там у него заживёт, он вернётся с людьми поумнее и с планом получше. Только я хорошо понимал, что это уже не рассуждение, а подпорка под то, что я решил ещё во дворе, когда взваливал его на плечо.

– Ты ведь и сам знаешь, что не выйдет иначе, – сказал я.

– Знаю. – Он повёл плечами, поёжился. – Я тебе потому и не вру больше. Отпустишь – пойду и продам вас, за деньги, за что придётся. Такая работа. Ты вот скажи, кузнец… у меня в Косом ряду баба есть, не жена, а так, живём.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Да сам не знаю. – Он усмехнулся, и от усмешки рубец на шее натянулся некрасиво. – Говорится.

Позади, шагах в двадцати, скрипнул кирпич.

Я развернулся раньше, чем сообразил, что это, и Костный Очаг успел толкнуть в ладони жар прежде, чем я его придавил. Из темноты между отвалов вышел Торн. Босой, в одной штанине, задранной выше колена. Дышал он тяжело, через рот, и когда остановился, ему пришлось опереться ладонью о стену сарая. Пепельноволосый, конечно, шёл за мной от самого дома – и никто его, само собой, не удержал, потому что удерживать было некому, Ульф остался при Виго, а Алекс не тот человек, чтобы хватать Торна за пояс.

– Я тебе сказал сидеть, – проговорил я.

– Ага. Сказал.

Он посмотрел мимо меня, вниз, туда, где сидел человек без маски, и вот тут лицо у него сделалось нехорошее. Я такое видел у мужиков, которые долго терпели, а потом им сказали, что можно.

– Так это ты, значит. – Торн двинулся ближе, приволакивая ногу. – А я тебя всё по дыханию помнил, по свисту твоему. Думал, там под железом что похуже.

– Пепельноволосый, – сказал сидящий устало.

– Молчи. – Торн повернулся ко мне и заговорил быстро, глотая окончания, будто боялся, что я перебью: – Кай. Ты отойди. Правда, отойди, я не в шутку. Он меня водой поливал, к столбу привязывал, руку эту мою обсуждал, будто скотине копыто щупал. И про Эйру говорил, ты не слышал, а я слышал. У нас в Рудах так и заведено: кто на тебя молот поднял, тому ты и отвечаешь, сам, никого не просишь. Дай я. Тебе-то оно зачем.

Вот оно, значит. Стой в стороне, отвернись, посмотри на дождь, а потом вернёшься к Алексу и скажешь, что всё уладилось. Удобно ведь. Настолько удобно, что у меня внутри на секунду отпустило, честно отпустило, и от этого сделалось противно.

– Нет, – сказал я.

– Кай…

– Нет, Торн. – Я взял его за плечо, за здоровое, и держал, пока он не перестал переступать. – Я его сюда принёс. Не ты. Я его через полдвора тащил и знал, зачем тащу, и решать за меня некому. Ты сегодня своё уже отработал, хватит с тебя.

Он смотрел на меня одним глазом, второй заплыл окончательно, и я видел, как он подбирает слова, а слова не подбираются. Потом он выдохнул и отступил на шаг, к стене, и остался там, повернувшись боком, не стал глядеть прямо.

Человек внизу успел за это время подтянуть под себя вторую руку. Он уже понял – со процентов. По лицу видно было – понял и приготовился что-то ещё сказать, набрал воздуха, а мне вдруг стало ясно, что если он скажет, я буду это слушать, а потом слушать ещё, и так до утра может продолжаться.

Я присел рядом и положил ладонь ему на грудь, туда же, куда бил. Огня оставалось немного, резерв просел до дна ещё в драке, но много и не требовалось. Он дёрнулся один раз, коротко, и рука его прошлась по моему рукаву. Потом всё. Один мощный тонкий импульс и конец. Человек рухнул на землю.

Я ждал, что вместе с его дыханием кончится и то, что было у меня под рёбрами весь вечер, но оно не кончилось. Стояло, где стояло, только теперь ему не за что было держаться, и оттого сделалось хуже.

Дождь пошёл мельче, почти водяной пылью. Я сидел на корточках возле человека, которого звали Раймо, и первая внятная мысль, пришедшая мне в голову, была совсем не про него: сколько сейчас времени и успею ли я к рассвету добраться до «Трёх Балок».

Вторая мысль пришла следом и была уже деловая. Здесь его оставлять нельзя. Не потому что жалко, а потому что тело – это вещь, которую найдут, и вокруг которой начнут задавать вопросы, а вопросы приведут к дому Берты, где лежит Виго и где Алекс сидит над медной трубкой. Ну и потом. У меня в ремесле есть правило, простое, дурацкое даже: взялся вести шов – веди до конца, брошенный на середине шов хуже, чем не начатый вовсе. Я поймал себя на том, что применяю его сейчас, и поморщился, но правило от этого работать не перестало.

– Торн.

– Ну.

– Идти можешь?

– Иду же. – Он оттолкнулся от стены и подошёл, стараясь ступать ровнее, отчего выходило только заметнее. – Что делать станем?

– Сжечь надо. Целиком, чтоб не осталось. Ты по здешним ямам лазил, пока от него уходил, – печей больших не видал?

Он подумал. Долго думал, честно, я даже успел прикинуть, что придётся искать самому.

– Видал одну. – Он показал подбородком куда-то за отвалы, в сторону Вала. – Тут за ямами двор, там раньше медь варили кажется, у них печь стоит с длинной трубой. Днём я мимо шёл, дверь на проволоке замотана, во дворе трава, но из трубы тянуло. Тёплая она. Может, кто по мелочи топит, а может, просто не остыла ещё с прошлой недели, эти горшечные печи по три дня стоят горячие, коли кладка добрая.

Мы стали снимать с него всё железное. Я сначала хотел просто рвать, а потом сообразил, что рвать глупо – пряжки, крючья, накладка на груди, ножны у пояса, всё это в огне не пропадёт и будет валяться в золе кучкой. Так что мы возились. Торн держал одной рукой, я расстёгивал, и вещи ложились рядом на камень, переставая понемногу быть его вещами. Плащ. Пояс с бляхой, стёртой посередине. Кошель, в котором звякнуло, и я даже не стал открывать. Маска, которую я подобрал последней и подержал в руке дольше, чем требовалось: под пальцами она была холодная, обыкновенная, передельная сталь с мягкой сердцевиной, и прятать ей больше стало нечего.

– Всё это в реку, – сказал я. – Только не сразу и не в одном месте.

– Само собой.

Двор нашёлся там, где Торн и говорил, – за третьей ямой, с рассохшимися воротами, замотанными проволокой поверху. Проволоку я не стал трогать, мы перелезли через угол, где ограда просела, и я едва не завалился, потому что правая рука на верхнем брусе не удержала. Печь стояла посреди двора, приземистая, обмазанная глиной вперемешку с битым кирпичом, с трубой, забранной сверху жестью. Я приложил ладонь к боку и почувствовал тепло, слабое, ниже человеческого. Она держала последний жар, тот самый, который остаётся в кладке, когда огонь ушёл, а камень ещё не сдался.

Тут бы, конечно, проще всего было дать своего Огня, разом, и не мучиться. Я даже потянулся внутрь, посмотреть, что там осталось, и увидел, что осталось совсем на донышке, Костный Очаг работал вхолостую и тянул из костей то, чего в них уже не было. А впереди обратная дорога, и дом с Виго, и утро с Эйрой, и кто угодно ещё может выйти из темноты, пока я стою тут и жгу. Так что нет. Ладно, обойдёмся по-человечески.

Топливо нашлось в дальнем углу – уголь, слежавшийся в комья, сырой сверху и сухой внутри, с полкороба. Мы таскали его вдвоём, и Торн, который мог носить только одной рукой, придумал подгребать культёй, прижимая ком к животу, и делал это без всякого выражения на лице, деловито. Раздувать пришлось руками через нижнее отверстие, сложенной вдвое доской, и первые полчаса это выглядело безнадёжно: уголь дымил, шипел, чадил мокрой вонью, и я уже подумывал плюнуть и всё-таки дать Ци, немного, чуть-чуть, только чтоб схватилось. Потом жар пошёл. Внутри загудело, кладка отозвалась, тяга потянула воздух в нижнюю щель с ровным сипением, и стало ясно, что печь эту клал человек, знавший дело.

Дальше была работа, про которую рассказывать особо нечего. Тяжело, долго, и всё время нужно было что-то делать руками: подгребать, подкидывать, ждать, снова подкидывать. Мы почти не говорили. Один раз Торн сел прямо на землю, спиной к печи, и я решил, что он отключился, но он поднял голову и спросил, много ли ещё, и я сказал, что до серого неба точно.

– У нас за такое суда не бывает, – сказал он потом. – В Рудах-то. Коли человек пришёл к твоей крепи и подпорку выбил, с ним и разговор один. Ты вот думаешь, поди, что я тебя утешаю.

– Немного думаю.

– Ну, немного и утешаю. – Он потёр культю выше повязки. – Но и правду говорю. Он же не поговорить пришёл, Кай. Он меня в подвале держал и цену мне назначал, а тебе бы после назначил. Ты сделал как надо.

Хорошие слова. Я даже был ему за них благодарен, вот честно, и всё-таки внутри от них ничего не сдвинулось, как не сдвигается вмятина на плоскости от того, что мастер рядом сказал «сойдёт».

– Берта чего сказала? – спросил я, вспомнив. – Ты ж от дома шёл.

– Сказала, что тут дворы соседские её послушают. Она этому Мартену давно своя, и через два двора тоже своя, и у кого она котлы латала – те тем более. – Торн подкинул в топку последний ком. – Никто чужому дознавателю сам ничего не понесёт, тут этого не любят.

Ну, соседские дворы. Оно и правда немало, я на такое даже не рассчитывал. Только двое-то ушли живыми, и один из них смотрел мне в лицо через огонь, и молчание Заречья им не помеха, они не здешние. Значит, времени у меня прибавилось, а спокойствия нет.

Я сказал это вслух. Торн выслушал, помолчал и ответил, что беглый наёмник без хозяина обычно первым делом думает, как самому не оказаться крайним, и что за такими редко приходят быстро. Может, и так. Проверять я не собирался.

Небо над Валом посерело раньше, чем я ожидал. Мы выгребли из-под колосника то, что осталось, и я долго перетирал это доской, пока не перестал различать в золе хоть что-то, потом ссыпали в старый короб и рассеяли по двум ямам и по канаве за оградой. Вещи Торн взялся нести сам, увязав в плащ, и по дороге к Морре мы бросали их порознь: пряжку с моста, нож в жижу у слива, кошель, не открывая, в яму с дождевой водой. Маску я утопил последней, у самого берега, придавив ногой в ил, и она ушла тяжело, без звука.

Обратно шли медленно. Торн под конец повис у меня на левом плече, потому что цепь стёрла ему щиколотку до мяса – видно она сильно болела, и всю дорогу бормотал, что дойдёт сам. Я его не слушал. Впереди, за штабелями, уже виднелся низкий дым над плавильнями, и где-то там, в доме с тонкими стенами, Алекс сидел над Виго и считал доли состава, а в Поясе, за рекой, просыпалась Эйра, к которой я обещал себе прийти утром.

Утро, собственно, наступило.

* * *

Четырьмя часами ранее.

Свечей в зале горело столько, что Брок поначалу решил – их жгут не для света, а чтобы показать, что могут себе позволить. Свет шёл ровный, желтоватый, ложился на белую скатерть и на серебро, от чего лица за столом казались моложе, чем были. Народу собралось немного, десятка полтора, не больше, и все друг друга знали – это чувствовалось по тому, как они переговаривались через стол, не поднимая голоса, будто продолжали разговор, начатый неделю назад в другом доме. Хозяин, сухопарый господин с перстнем на большом пальце, посадил Брока по правую руку от себя и весь вечер поворачивался к нему первым.

И, надо признать, поначалу шло хорошо.

Его спрашивали про зверя. Спрашивали всерьёз, с интересом, и одна дама в тёмно-лиловом даже подалась вперёд, когда он стал рассказывать, как вода уходила из-под киля, будто её кто-то выпил, и как потом вернулась стеной. Он говорил хорошо, чувствовал, что говорит хорошо, – тут его хлебом не корми, дай рассказать про охоту, за тридцать с лишним лет язык на этом деле сам собой встал как надо. Ему подливали, он прикрывал кубок ладонью, и один раз хозяин заметил и сказал что-то одобрительное про людей, знающих меру. Ага, меру. Брок не пил по другой причине, но пусть думают.

Причина сидела в нём с самого утра, и была она простая: завтра или послезавтра он пойдёт к Каю. Не с бутылью в руке, не размякший, не с пьяными слезами и «пацан, ты пойми». Трезвый, выбритый, при своём чине, и скажет ровно то, что собирался сказать: помощь моя есть, бери сколько надо, а обиду держи хоть до смерти, это твоё право. Он эту речь третий день прокручивал и всякий раз спотыкался на одном месте, но прокручивал упрямо.

Кресло напротив занимал Лейв. Сидел прямо, ел мало, отвечал коротко и до того к месту, что через полчаса вокруг него образовался свой кружок – двое молодых из семьи хозяина и тот самый господин, что ведал казённым подрядом на канаты. Северянин из Чертога умудрялся не сказать ни одного лишнего слова и при этом ни разу не показаться неучтивым. Брок глядел на него искоса и думал, что вот же, ни разу не видел, чтобы человек так спокойно сидел в чужом доме.

Про короля заговорили ближе к концу, и заговорили странно.

Хозяин обмолвился, что государь нынче «изволит беречь силы», и сразу перевёл на погоду. Дама в лиловом сказала, что её брат служит при Зимнем Доме и что там уже вторую неделю не зовут никого, даже цирюльника, – и осеклась на середине, глянув на дверь. Кто-то громко попросил передать соль. И всё, тема закрылась, будто её накрыли крышкой.

Брок отхлебнул воды и почувствовал, как в груди у него шевельнулось что-то нехорошее и одновременно радостное. Ну а что. Помер бы старик – и обряд этот их встал бы, и Каю сразу стало бы легче дышать в этом городе. Хорошая мысль. Только следом за ней тут же пришла вторая: а он-то сам, Брок, при ком тогда останется? Цепь ему дал король. Чин дал король. Дом этот, с балконом и лепными цветочками, оплачен из королевской милости, а милость, как известно, живёт ровно столько, сколько живёт тот, кто её оказал. Обе мысли сидели в нём рядом и не мешали друг другу, и он даже удивился, до чего спокойно они уживаются.

– Господин ловчий, – сказал хозяин, поднимаясь. – Не откажите. За вас нынче говорили довольно, дозвольте и вам сказать слово.

Все повернулись. Брок встал, взял кубок с водой, и в первый момент ничего страшного не было – он за свою жизнь у костров и в трактирах наговорил столько, что мог бы и во сне. Начал он как надо, про то, что не всякую службу выбирают, а иную служба выбирает сама.