Текст книги "Системный Кузнец XVII (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

Соавторы: Павел Шимуро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

От этой мысли внутри поднялось лёгкое, почти забытое чувство. Всё складывалось. Виго жив. Запись остановим. Двор получим честно, через владельца. У нас появится мастерская, где Алекс поставит лабораторию, Эйра займёт своё место у горна, а Торн начнёт работать левой рукой возле малой наковальни. Ульф наконец распакует инструменты, которые столько времени таскал за мной через полмира. Даже Пыху найдётся тёплая ниша возле топки, хотя зверёк, конечно, первым делом решит, что весь уголь принадлежит ему.

Я почти улыбнулся.

Металлический привкус всё ещё оставался во рту. Провёл языком по зубам, проверяя, нет ли крови. Дёсны были целы. Значит, это чужая стихия осваивалась в теле или память о ней держалась во вкусе. Потом разберусь. Алекс заставит рассказать про Изъятие до последнего ощущения, и вот тогда, пожалуй, придётся решить, сколько именно ему говорить, а может он его и не почувствует.

Приказная Изба показалась за очередным поворотом. Тусклый фонарь у телеги горел на прежнем месте. Лошадь стояла, опустив голову, возчик сидел на передке и держал поводья в неподвижных руках.

Сначала я обрадовался, что они дождались.

Потом увидел остальных.

Никто не двигался. Торн сидел у заднего колеса, опустив голову, и его единственная рука лежала на колене. Мартен стоял возле борта. Старик снял шапку и сжимал её возле живота, медленно перекручивая край. Берта находилась в телеге рядом с Виго. Она выпрямилась, положила ладони поверх одеяла и смотрела перед собой. Слёз на лице не было.

Эту тишину я узнал раньше, чем подошёл.

Ульф стоял у ограды, повернувшись к могильным столбам. Пых сидел у него на плече и светился тускло, едва заметно. Великан глядел в пустое место между двумя камнями, и губы у него шевелились. Кажется, он с кем-то говорил, только слов отсюда я ещё не различал.

Когда мы поднялись ближе, Ульф повернул голову. Лицо у него стало детским и потерянным.

– Кай, – произнёс он тихо, указав на пустоту возле могил. – Виго там стоит. Он смотрит на Берту и всё хочет к ней подойти. Только у него не получается.

Аврелий остановился посреди дороги.

Я прошёл к телеге.

Виго лежал на соломе, под тем же одеялом. Берта успела разгладить ему бороду и закрыть глаза. Одна огромная рука мастера покоилась поверх груди, рядом с плоским резервуаром проводника. Лицо выглядело спокойным, даже цвет кожи почти не изменился, и на первое мгновение возникла глупая надежда, что он просто уснул после дороги.

Прислушался к проводнику.

Затвор Исы молчал.

Резервуар оставался полон. Под пальцами чувствовался состав, дошедший до выходного канала и остановившийся там. Серебряная протрава была цела. Медь лежала ровно. Никакого сбоя я не нашёл.

Алекс сидел у головы Виго. На коленях у него лежал исписанный лист, край бумаги смялся под пальцами. Рыжий снова держал ладонь на груди мастера, хотя уже наверняка всё проверил. Услышав мои шаги, он поднял лицо.

– Когда? – спросил я.

– Вскоре после твоего ухода. Он пожаловался, что устал, и попросил Берту поправить мешок под головой. Потом закрыл глаза. Я следил за проводником, ритм держался ровно. Сердце начало замедляться постепенно.

Я забрался в телегу и положил пальцы Виго на шею. Кожа ещё сохраняла слабое тепло. Ни удара, ни внутреннего отклика. Зрение Творца прошло через грудь, нашло медный капилляр и погасший контур Гебо. Вокруг не было нового затора. Живое русло оставалось открытым после Изъятия.

– Почему Иса остановилась? – спросил я. – Резервуар полный. Русло чистое.

Алекс опустил взгляд на исписанный лист. Голос у него звучал глухо, слова выходили медленно, будто каждое приходилось вытаскивать из глубины.

– Поломки нет, Кай. Новый застой не образовался. Проводник работал до последнего толчка, состав шёл ровно и сердце принимало его. Потом опорный импульс исчез. Я пытался вернуть ритм, давил на грудину, провёл свою Ци через Гебо. Нечего было подхватывать. Сил Виго просто больше не хватило.

Глава 16

Я всё ещё держал пальцы на шее Виго. Кожа оставалась тёплой, и эта теплота мешала поверить Алексу. Сердце Виго уже останавливалось однажды, в доме Берты, когда мы с Алексом ставили ему меридианный проводник – тонкую медную трубку, по которой лекарство шло прямо к больному руслу возле сердца. Тогда я нашёл под грудиной сжатую Ци и двумя короткими толчками вернул ей движение. Рука помнила место лучше головы. Я убрал пальцы с шеи, поставил их под грудную кость и раскрыл Зрение Творца.

На миг показалось, что я просто плохо смотрел. Медная трубка лежала ровно, серебряное русло сохраняло форму; значит, где-то за ним должен был оставаться опорный узел, та пружина, за которую удалось ухватиться в первый раз. Я прошёл взглядом глубже, вернулся к сердцу, проверил боковое русло возле лёгкого. Ци Виго выходила через кожу тонкой тёплой дымкой. Часть её впитывала солома под спиной. Под моими пальцами ничего не сжималось. Я немного изменил нажим, надеясь почувствовать отклик, и снова увидел только медленный уход тепла.

Совсем недавно я следил за таким же уходящим потоком у ограды нижнего погоста. Старший из людей Раймо умирал после нашего столкновения, а я забрал его Ци прежде, чем она разошлась по земле. Теперь под рукой лежал Виго. В его угасающем потоке Зрение различало слабую тяжесть Металла – должно быть, годы у наковальни оставили след и в нём самом. Я задержался на этой тяжести, и тёмная ветвь нашла к ней ход с пугающей лёгкостью. Всё равно уйдёт, мелькнуло в голове. Пальцы уже давили сильнее, хотя проверка была закончена.

Пых зашипел.

Я поднял глаза. Зверёк сидел на плече Ульфа, вздыбив потемневшую после моего прорыва шерсть. С тех пор как зверёк помог мне пройти прорыв на девятую ступень, между нами держалась постоянная связь, и его чувства доходили до меня почти как собственные. Сейчас по этой связи ударило острое неприятное чувство, похожее на брезгливость; я даже не сразу понял, что оно пришло от него. Видимо, Пых почуял, куда тянется моя рука, раньше, чем я сам себе в этом признался. Я отнял её от Виго. Остановил меня зверёк, и сколько бы я продержался сам, если честно, я не знал. Пых ещё некоторое время смотрел на меня, потом спрятал морду за ворот Ульфа.

Алекс, судя по всему, видел, куда легли мои пальцы. Он посмотрел на ладонь, которую я прижал к собственному колену, и ничего не сказал. Наша связь при совместной работе иногда передавала ему больше, чем слова, однако сейчас я не знал, почувствовал ли он движение тёмной ветви. Спрашивать при Берте я всё равно не стал бы. Да и ответа я, честно говоря, боялся.

За телегой тихо скрипнул сапог. Торн поднялся от колеса и остановился рядом. Его взгляд скользнул по земле на моих рукавах; когда я хоронил наёмников, мокрая почва забилась в складки у локтей. Торн втянул воздух и чуть поморщился: запах извести от меня, видимо, шёл сильнее, чем я думал.

– Те двое, что ждали писаря на дороге, – произнёс он негромко и покосился на Аврелия у двери. – Оба?

– Оба, – ответил я так же тихо. – Старший собирался писарю горло перерезать, я едва успел. Теперь оба… ты понял.

Он кивнул и отошёл к заднему колесу, где сидел прежде. Как всё случилось на дороге, он спрашивать не стал и на Аврелия больше не смотрел. Мне стало легче от этого молчания, и я тут же опустил голову: Торн сидел у телеги с мёртвым мастером, а я радовался, что мне пока не пришлось рассказывать о двух других мёртвых.

Ульф всё ещё смотрел между могильных столбов. Пых прижался к его шее и больше не сводил с меня глаз.

– Виго тут, Кай, – произнёс великан. Голос у него дрожал, хотя он старался говорить понятно. – На Берту смотрит. Потом на Алекса. На всех смотрит хорошо. Он спасибо говорит. Только свой двор хотел увидеть, а не успел. И тебя жалеет. Говорит, двор теперь тебе, наверное, не достанется, только ты на него за это не злись.

Меня обожгло последнее слово. На Виго я не злился и не смог бы, даже если бы попытался. Злость сидела во мне с самого возвращения к телеге, только целилась она в Ланцо, в старика Крепина с его подписью и, пожалуй, больше всего в меня самого: я ушёл по следу, пока здесь умирал человек, ради которого мы весь день тащились через полгорода. Ульф ждал, глядя туда, где для меня стояли только камни.

– Скажи ему, я услышал, – попросил я.

Великан повернулся к ограде, прислушался и снова посмотрел на меня.

– Он ещё оставил тебе кое-что. Алекс знает. Ульф не понял, что за вещь, только крест поставил. Виго про руку сказал.

Алекс сдвинул пальцы с исписанного листа у себя на коленях. До этого я принимал бумагу за записи лекаря о состоянии Виго: рыжий вёл их всю дорогу, проверял проводник после каждого приступа. Он протянул лист мне, придерживая размякший от сырости край.

– Когда ты ушёл за писарем, Виго велел дать ему бумагу, – сказал Алекс. Он говорил негромко и смотрел на лист, пока я разворачивал его. – Голова у него тогда была ясная. Я сперва решил записать, что он чувствует возле сердца. Он сказал писать другое, пока успевает говорить.

Почерк Алекса шёл тесными ровными строками. Виго называл себя полностью – сыном Ортвина, оружейником Медного Ряда – и передавал своё мастерское клеймо мне, Каю, сыну Арвальда. Следом было написано, что он делает это своей волей, при свидетелях, вместе с правом предъявить передачу Дому Цехов. Я задержался на словах «мастеру, который сердце мне вернул». Внизу стояли имена Берты и Мартена. Торн расписался коротко и криво, сразу видно, что левой рукой; возле имени Ульфа темнел старательно выведенный крест. Возчик, которому весь наш спор был чужим делом, тоже поставил имя. Под строками отпечатался знак Виго: закопчённое клеймо приложили к бумаге.

Оказывается пока я гнался за людьми Раймо, Виго распорядился единственной вещью, которую сумел сохранить после разорения. Я представил, как он диктует лёжа на соломе, останавливается набрать воздух, следит, чтобы Алекс не пропустил слово. Хотелось спросить, что он сказал Берте перед смертью. Я продолжал смотреть на оттиск, потому что вопрос, видимо, мог подождать ещё немного.

– Он знал, что уходит? – спросил я наконец.

Алекс потёр край исписанного листа большим пальцем.

– Видимо предчувствовал, такое бывает. Я видел, как редеет ритм, но он велел закончить запись. После оттиска попросил Берту поправить мешок под головой. Тогда ещё говорил ровно, Кай.

Я повернулся к Торну. Перед уходом мы договорились о свисте, если у телеги станет опасно. Услышав его, я вернулся бы с кладбищенской дороги за считаные секунды.

– Почему ты не свистнул, когда Виго стало хуже?

Торн долго разминал пальцами край плаща. Его перевязанная щиколотка стояла на земле криво, и он всё время переносил вес на другую ногу.

– Собирался, – ответил он хмуро и наконец поднял на меня глаза. – Когда Алекс сказал, что сердце у него сбавляет, я уже и воздуху набрал. А Виго увидел, рукой махнул и говорит: не трожь, пускай кузнец своё дело доделает, я тут и сам управлюсь. Ну я и послушался. У нас в Рудах старшего слушают, а уж если он при смерти, тем более. Теперь стою и думаю, что зря.

Злиться на Торна у меня не получилось. Попробуй не послушаться умирающего, который смотрит на тебя в упор и машет рукой. Я снова посмотрел на грудь Виго. Там оставался ровно сделанный нами проводник; для нового толчка Ци в сердце больше не было опоры. Виго, должно быть, и сам чувствовал уход сил. Он оставил мне работу, за которой я ушёл, а своё последнее распоряжение сделал здесь. Мне хотелось поспорить с ним, спросить, зачем он решил за меня. Ответить он уже не мог.

Берта до сих пор сидела неподвижно. Теперь она взяла руку Виго и стала разжимать пальцы, по одному, с той осторожностью, с какой отделяют прикипевшую заклёпку от мягкого листа. В кулаке оказалось клеймо. Рукоять потемнела от многолетней ладони, а возле самого знака ещё держалось немного сажи. Берта вынула сталь и поискала что-то под расстёгнутым воротом Виго. Оттуда появился маленький кожаный мешочек. В нём лежал гвоздь, который я выковал для него за Валом, когда мы ещё думали, что он умрёт там. Позже Виго забрал гвоздь с собой и грозился вбить в стол Ланцо, цехового старшины, добившегося записи о его смерти.

Берта положила клеймо и гвоздь мне в ладонь. Она распродала собственный инструмент, чтобы лечить Виго и удержать его долг, а клеймо сумела сберечь. Сталь была тёплой от его кулака. Я сомкнул пальцы осторожно; гвоздь упёрся шляпкой в кожу, и я переложил его в карман.

– Он не дал мне убрать это в ящик, – сказала Берта, глядя на клеймо. – Всё думал, ещё поставит знак на хорошем железе. Ночью просыпался, спрашивал, где оно, а я злилась: столько всего надо держать возле постели, ему ещё железка понадобилась. Вот теперь отдала.

Она замолчала и поправила одеяло у плеча Виго, хотя оно лежало ровно. Я не нашёл слов о том, что передача для меня значит. Двор мы ещё не получили. Человека, который построил там горн, мы уже потеряли. Клеймо же помещалось поперёк ладони, и я держал его крепче, чем нужно.

– Прочитай конец, – произнёс Алекс.

Под оттиском оставалась короткая строка. Я уже почти пропустил её.

– Там что-то важное? – спросил я и снова опустил глаза к последним строкам.

– Пока Дом Цехов не внесёт передачу в свою книгу, место и разряд Виго в Медном Ряду тебе не перейдут, – объяснил Алекс, выпрямляясь. Усталость на лице никуда не делась; о цеховых правилах он говорил с привычной сухой точностью. – Его клеймо перейдёт тебе по записи. Так они называют «продолжение руки мастера». Ты ведь помнишь, как та же формула связала работу Эйры с твоим клеймом после пробы? Здесь Виго сам называет того, кому передаёт свою руку. Только цех сначала проверит, имел ли он право это сделать.

Я посмотрел на лист. Разряд Виго значил для меня очень много. Мастер с его местом в Медном Ряду не стоял бы год у цеховых ворот с запретом брать заказы дороже пяти серебряных, а мне после пробы назначили именно такой год. Про Эйру я тоже вспомнил сразу. После пробы её записали работницей при моей кузне, и всё, что она выкует, в книге считалось моей работой. Последние дни она прятала от меня какой-то лист под тёмной печатью; я догадывался, что бумага связана с этой записью, хотя спросить так и не собрался. Теперь та же цеховая формула лежала передо мной, только Виго сам отдавал мне свою руку, и от одной строки зависело, оставит ли город ему хоть какую-то волю после смерти.

– По их книге он умер вчера, – сказал я. – Передачу он продиктовал сегодня. Ланцо увидит даты и отправит нас обратно.

– Отправит, – согласился Алекс и устало потёр переносицу. – И по-своему будет прав. Пока в книге стоит одна вчерашняя дата, для цеха Виго умер вчера, а мёртвые, по их понятиям, никому ничего не передают.

Я начал вспоминать, кто видел Виго живым. В Заречье люди выходили к телеге и узнавали его. Лодочники помогали перенести на тот берег, а десятник стражи слышал, как Виго назвал своё имя после вспышки Ци на улице Подола. Всех их можно было бы привести в Дом Цехов. Только Ланцо выслушал бы каждого, покивал и открыл книгу, где Виго умер вчера. За эти дни я уже не раз видел, как устроен этот город: пока слова не записаны в книгу, их будто и не было. Живой человек может стоять перед писарем и называть своё имя, а верят всё равно строке.

Ключ негромко звякнул за спиной. Аврелий всё ещё стоял у запертой двери Избы. Он пришёл сюда вместе со мной, готовый осмотреть живого Виго, и с тех пор не шевелился. Я поднял глаза; писарь перехватил мой взгляд, потом посмотрел на лист в руках Алекса.

– Я видел его у этой двери, – произнёс Аврелий. Речь давалась ему с усилием, зато слова он выбирал уже так, как выбирал их при первой нашей встрече за стойкой. – Видел при нём женщину. Слышал, как он назвал себя. В книгу я сегодня не заглянул, когда следовало, и это тоже впишу.

Он шагнул к телеге и остановился на таком расстоянии, чтобы Берта сама могла решить, подпускать ли его. Она подняла на него лицо. Аврелий выдержал её взгляд и объяснил, что собирается сделать: отметить явку Виго у Избы после вечернего боя Часов, записать свой отказ открыть книгу и указать час смерти по свидетельству тех, кто оставался с больным. Сначала ему нужно было убедиться, что в телеге лежит именно Виго. Клеймо мастера, по его словам, знают половина Медного Ряда, его любой может назвать. Поэтому писарю требовались приметы на самом теле, о которых знают только близкие и которых нет ни в одной цеховой бумаге. Тогда поздняя явка окажется в книге рядом с прежним свидетельством о смерти, составленным задним числом.

Я его ни о чём не просил. Еще недавно этот человек запер дверь прямо перед Виго и убежал по кладбищенской дороге, а теперь сам предлагал вписать туда собственный отказ. Честно говоря, такого я от него не ждал.

Я мысленно приложил два листа друг к другу. На одном Виго уже умер вчера. На другом он сам явился сегодня, говорил с писарем, передал клеймо при свидетелях и только после этого умер. Крепин и второй мастер поставили свои имена под первой бумагой. Настоящий час заставит их отвечать за подписи. Ланцо тоже придётся объяснять, отчего Дом Цехов так спешил распоряжаться имуществом человека, который сумел доехать до Избы живым.

– Тот, кто послал наёмников, узнает о твоей записи, – сказал я Аврелию. – Их двоих уже нет. Сколько людей у заказчика осталось, я не знаю. Твоей матери он грозил сегодня, а утром найдёт в книге твоё имя, кто бы это ни был.

Аврелий провёл пальцем по ключу. В темноте я видел тёмную царапину на его щеке – след тесака, который едва его не достал.

– Я об этом думал, пока вы смотрели лист, мастер, – ответил он после паузы. – Сначала отвезу мать к родне, подальше от её дома. Кошели, что вы отдали, помогут нанять повозку и позвать лекаря. Где именно она будет лежать к утру, вам лучше тоже не знать. А открыть книгу я решил ещё там, на дороге, когда поднял свои бумаги из грязи и пошёл с вами обратно. Думал, впишу живого. Теперь впишу всё как было: и как он пришёл живым, и как умер. Мне самому потом смотреть на эту книгу.

Он оглянулся на дверь. Я посторонился, давая ему пройти. Берта ничего не сказала, когда Аврелий подошёл с ключом.

Внутри Избы пахло погасшим фитилём. Аврелий зажёг свечу от уголька в закрытом светильнике и поставил её на стойку, затем нашёл нужную книгу. Я остался у порога, откуда видел и телегу, и его рабочее место. Берта назвала приметы тихо, одну за другой, будто перечисляла инструмент в ящике. На левой руке у Виго один палец сросся криво после лопнувшей заготовки, и он обычно поджимал его, когда показывал работу чужим. Через всю правую ладонь шёл широкий рубец от старого ожога – тот самый, который Виго сам протягивал десятнику на Подоле, когда доказывал страже, кто он такой. И ещё на левом плече, под рубахой, темнело пятно въевшейся окалины: в молодости, по словам Берты, он неудачно принял на плечо раскалённую полосу и потом смеялся, что железо поставило ему своё клеймо раньше цеха. Аврелий вышел со свечой, взобрался на подножку телеги и попросил её развернуть кисть мастера. Смотрел долго. Потом взял руку за запястье, нащупал утолщение у основания пальца, повернул другую ладонь к огню и провёл пальцем вдоль рубца. Берта сама отвела ворот рубахи с плеча. Аврелий задержал свечу над тёмным пятном и только тогда кивнул.

– Я запишу все три, – сказал он Берте. В голосе не было прежней поспешности. – Ваше свидетельство тоже потребуется. И остальных попрошу войти по одному, чтобы потом никто не объявил, будто всех сразу научили одним словам.

Писал он медленно. Я перешёл от порога к стойке и видел, как на чистой странице появляется имя Виго, а следом – признание Аврелия в собственном отказе. Он указал первое обращение у двери сразу после вечернего боя. С часом смерти пришлось повозиться. Алекс сидел возле Виго всё время моего отсутствия и вспомнил, что Часы отбили следующий удар, когда мастер ещё диктовал, а сердце остановилось вскоре после оттиска. Аврелий занёс этот порядок событий без лекарских подробностей. Затем посыпал чернила песком и по очереди позвал свидетелей.

Ульф старательно поставил крест. Писарь попросил подтвердить его знак ещё на листе о выдаче тела, и великан вывел второй так крупно, что задел край строки. Аврелий оглядел его работу, поправил бумагу и продолжил писать. Возчик вошёл последним; он вытер ладонь о кафтан, прежде чем взять перо. Ему было нечего выигрывать от наших цеховых дел, и я с неожиданной благодарностью смотрел, как он с трудом выводит своё имя.

Аврелий переписал запись на отдельный лист. Печать Избы легла внизу рядом с его подписью. Он добавил, что тело Виго выдано близким, Берте-клепальщице. Убрав печать, писарь задержал пальцы на краю страницы.

– Теперь у вас есть час, когда он умер, – сказал он. – За этим часом стоит моя книга. Если кто станет спорить, пусть приходит сюда и открывает её при мне.

Берта впервые с нашего возвращения посмотрела ему прямо в лицо.

– Придут, не сомневайся, – произнесла она глухо. – Потому мать увези нынче же, до света.

Аврелий кивнул. Я сложил выписку с листом диктовки, пряча их глубоко за пазуху, чтобы сырость не добралась до чернил. На ладони осталось клеймо. Завтра с ним нужно идти к Ланцо. Для записи передачи придётся снова подняться по истёртым ступеням Дома Цехов и говорить с людьми, которые при жизни Виго уже решили судьбу его двора. Я прикинул, какие бумаги им покажу сперва, где попрошу открыть книгу. Просить разрешения на чужую волю я не собирался. У меня были распоряжение Виго и честная запись о последнем часе его жизни. Их я и предъявлю.

Аврелий погасил свечу и запер Избу. На дороге он коротко поклонился Берте, прижал бумаги к груди и пошёл к предместью, где лежала его мать. Шаги сперва звучали торопливо, потом сделались ровнее. Он больше не оглядывался.

Я подумал, что тело Виго можно оставить на погосте до утра. Тут сразу нашлись бы люди для могилы, книга уже открыта, да и дорога закончилась. Потом вспомнил свежую яму возле Костницы. Под досками, присыпанные известью, лежали двое наёмников, которых я принёс туда своими руками. Невольно потёр землёй испачканный рукав и посмотрел на Берту.

Она уже укрывала Виго от ночной сырости.

– Повезём за Вал, – сказала Берта, прежде чем я успел заговорить. – Он там пять месяцев лежал живой. Мартен знает, где у наших хоронят. К утру попросим соседей помочь.

Мартен поправил на плече футляр с её векселем и пошёл договариваться с возчиком. Тот разворачивал лошадь осторожно: дорога у Избы была узкая, колесо грозило зацепить могильный камень. Когда мы наконец тронулись, он хмуро сообщил, что мёртвого ночью через ворота везёт впервые и что к реке короче всего спуститься через Овчинные ворота. Я расплатился с ним за долгое ожидание у погоста и добавил серебряный сверху за ночную дорогу. Мужчина взял монету и некоторое время держал её открытой ладонью, словно забыл, куда убрать.

От Костницы по дороге тянуло холодом. Внутренний Горн ровно грел грудь, однако я поднял ворот. Пых оставался на плече Ульфа. Раньше он сам перебирался ко мне, стоило протянуть руку или просто окликнуть его. Сейчас я шёл у телеги и не звал. Зверёк сидел тихо, только время от времени его тёмный хвост показывался из-под плаща великана.

У Овчинных ворот стражник поднял фонарь к телеге. Свет прошёл по сложенным рукам Виго и задержался на лице. Я вынул выписку Аврелия. Стражник поднёс печать к самому огню, прочитал запись о выдаче тела Берте и отвёл фонарь, пропуская возчика.

Вечером живого Виго не пропустили через Кожевенный мост: стража сверяла лица по списку и останавливала телеги с больными. Мы повезли его тайным перевозом, потом тащили вверх пешком, пока не наняли другую телегу. Теперь он пересёк городские ворота по одному листу. Я убрал выписку за пазуху и пошёл следом.

За воротами дорога пошла под уклон, мимо нижнего конца Овчинной улицы. У одного из дворов над въездом в конюшню покачивалась вывеска с расколотой чашей. Про этот постоялый двор мне рассказал молодой наёмник перед смертью: в тамошнем стойле, за прогнившей перегородкой, человек в перчатках оставлял им поручения, и поручение насчёт Аврелия пришло оттуда же. Окна двора были тёмными. Я запомнил поворот и дом напротив с кривой трубой, потом догнал телегу. Сегодня у меня на руках было другое дело, а сюда я ещё вернусь возможно.

Подол ещё бодрствовал. У похлёбочной горела жаровня; возле неё спорили двое, перекрикивая колёса позднего воза. Женщина с ведром обошла нашу телегу и торопливо зашагала дальше, придерживая расплескавшуюся воду рукой. Никто здесь не знал, что Виго успел добраться до Приказной Избы и умер у самой двери. Я и сам за этот день прошёл мимо сотни чужих окон и понятия не имел, у кого там за стеной беда.

У нижнего перевоза причал оказался пуст. Мальчишка, сидевший возле свай, узнал имя Руджеро и пообещал, что старший лодочник появится, когда управится с другим берегом. Сколько ждать, он не знал. Берта осталась у Виго; Алекс присел на край телеги, прикрыв глаза, но руки от лекарского короба не отвёл. Торн отошёл к углу склада. Мне нужно было найти другую лодку или место, где телега сможет простоять до прихода Руджеро, и я отправился в кабак у воды.

За дверью было тепло и шумно. Я остановился, привыкая к дыму под потолком, и спросил у хозяина, кто из речников берётся сейчас перевозить людей. Тот сперва оглядел мои рукава в кладбищенской земле, потом указал подбородком в глубину залы. Прежде чем я успел разглядеть людей у дальнего стола, из тёмного угла донеслось:

– Маэстро?

В Бухте Солёного Ветра меня так звал Энрике Щегол. Обычно он растягивал слово с улыбкой, когда приносил к кузне очередную просьбу, за которую надеялся заплатить когда-нибудь после богатого улова. Теперь голос прозвучал глухо. Я повернулся к худому человеку, поднимавшемуся со скамьи, и не узнал его сразу. Кожа у него на шее блестела после ожога; прежней улыбки не было. Потом он встряхнул головой, будто отбрасывал воду с волос после нырка, и я шагнул ближе.

– Энрике? – Я подошёл вплотную к столу, всё ещё не до конца веря, что не обознался. – Ты как здесь оказался? Я думал, ты давно у Мариспорта свою удачу ловишь.

Он долго разглядывал меня, прежде чем ответить. Когда я знал его в деревне, Энрике мечтал уйти в большое море и называться капитаном Моранти. Он был лучшим ныряльщиком Бухты и считал, что одной рыбачьей лодки ему на жизнь мало. Сейчас на столе перед ним лежало обрезанное весло: похоже, он правил треснувшую рукоять даже в кабаке.

– После попыток охоты я вернулся домой, – произнёс он, садясь. Он говорил быстрее, чем двигался, и через несколько слов запнулся. – Копил на лодку. Потом королевские корабли пошли по берегу. Им требовались лодки под флот и люди на гребные баржи. Сами они это «жатвой» называли.

Я сел напротив. За столом пахло речной смолой, въевшейся в его одежду. Весной мужа Джулии, кожевницы из Заречья, тоже забрали на баржи по военному приказу; с тех пор она искала его по спискам. Я хотел спросить Энрике, не встречал ли он на баржах кожевника из Заречья, и удержал вопрос. Сперва мне нужно было понять, что произошло в Бухте.

– Бартоло, староста наш, – продолжил Энрике, глядя на рукоять весла. – Лодки не отдал. Сказал, рыбакам без них детей нечем кормить. У колодца стояли, там и говорили. Тито вышел из кузни с молотом, встал рядом. Ты помнишь, как он на Бартоло ворчал за всякую мелочь? В тот день молчал. Королевский начальник велел обоим отойти. Бартоло остался на месте.

Энрике провёл пальцем по трещине в дереве. Я вспомнил широкую руку старосты на краю стола в «Трёх Волнах», его привычку дослушивать человека, прежде чем ответить. Тито при нашем расставании пожал мне руку неловко, слишком крепко; после многих лет вражды мы оба тогда учились говорить спокойно. Я попросил его взять Щепку в ученики, и он согласился. Уезжая, я думал, что без меня Тито рано или поздно снова запьёт и тихо угаснет в своей холодной кузне. Но что он выйдет к колодцу с молотом защищать деревенское добро, мне бы и в голову не пришло.

– Что было дальше? – спросил я, хотя по его лицу уже всё понял.

Энрике на миг зажмурился, потом продолжил уже ровнее:

– Я тогда был у сушилен. Увидел дым со стороны площади. Сначала подожгли рамы, чтоб люди разбежались, а огонь перекинулся на крыши. Ветер с моря в тот день шёл крепкий. Детей потеряли, Кай. Я поимённо всех не знаю и говорить тебе наугад не стану. Марина вывела своих и ещё нескольких малых в оливковую рощу. Она жива, когда я уходил, была жива. Доменико ходил в море и вернулся к пожару уже под вечер. Нору после того видели на северной дороге; куда она добралась, мне никто сказать не смог. Бартоло и Тито мертвы. И много кто ещё… половина деревни, наверное.

Я слушал и пытался увидеть Бухту такой, какой оставил её: лодки у причала, рамы сушилен с рыбой, тропу вверх по каменистому уступу к кузне. Картинка не складывалась. Стоило представить площадь у колодца, и на месте людей вставал серый дым, такой густой, что сквозь него не различить ни одного лица. Марина выжила, за это можно было ухватиться. Про Нору, старую целительницу, которая умела найти лекарство в самой бедной траве, Энрике больше ничего не знал.

Внутри при этом было странно пусто. Я ждал, что сейчас накатит боль, как накатывает, когда узнаёшь о смерти знакомых людей, а её всё не было. Была тяжесть, будто на грудь положили мешок мокрого песка, и сердце стучало громче обычного, я слышал его в ушах поверх гомона кабака. И тут я вспомнил про Щепку. Тихий цепкий мальчишка, который схватывал всё с первого показа и через полгода уже по цвету металла подсказывал мне, когда пора вынимать заготовку. Перед отъездом я сам отдал его Тито, решил, что у старого кузнеца в тихой деревне ему будет спокойнее, чем рядом со мной.

– А Щепка что? – спросил я и сам услышал, как сел голос. – Пьетро ведь после меня у Тито в учениках был.

Энрике поднял глаза. Впервые с начала разговора в них появилось что-то похожее на прежнее упрямство.

– Жив. Я нашёл его в твоей кузне, в «Солёном Молоте». Он туда полез, когда крыша уже дымила. Забился за наковальню и думал, что там огонь его не достанет. Мальчишка ведь с малых лет считал её самым крепким местом в Бухте. Я вытащил его через задний навес. Когда нас погнали на баржу, он вцепился в меня так, что пальцы еле разжал; я назвал его младшим братом и взял с собой. Теперь он спит у старухи на Рыбном конце, отсюда рукой подать.

Щепка был жив. Я перевёл взгляд на блестящую полосу ожога у Энрике на шее и только сейчас понял, где он её получил. Потом посмотрел на свои ладони, лежавшие по краям стола. В Бухте мальчик однажды обжёг босую ногу упавшей заготовкой и всё равно довёл свой первый гвоздь до конца. Тогда я отругал его за босые ноги и похвалил гвоздь, и он потом неделю ходил хромой и очень гордый. Сейчас мальчик спал в нескольких улицах от меня, и мне понадобилось усилие, чтобы не встать сразу.