Текст книги "Собрание сочинений Яна Ларри. Том третий"

Автор книги: Ян Ларри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 28 страниц)

Скажу откровенно: не хотела бы я проверять на Раисе ворожбу с чертями.

Марго поднялась с места и сказала, размазывая слезы по лицу:

– Чего еще проверять? Так мы всех учителей изничтожим, а кто отвечать будет? Дознаются если, – по головке не погладят!

– Хорошо! – уступила я. – На этом уроке не будем! Но на уроке географии категорически предлагаю проверить.

Таня Жигалова поддержала меня. Ребята захохотали и стали кричать:

– Проверить! Проверить!

– Не надо! – подняла руки вверх Марго.

Но почему же не надо? Для нас он не такой уж ценный учитель, которым мы дорожили бы так же, как всеми другими учителями. Если с ним и случится что-нибудь, так нам, может быть, дадут другого, не такого, как Арнольд Арнольдович. Вообще-то он не строгий и даже добрый. Плохих отметок он никому не ставит. И баловаться можно на его уроках. Хоть на голове ходи, он ничего не скажет. И все-таки никто его не любит. А не любим мы его потому, что он и сам не любит нас. Придет в класс, сядет и начинает о чем-то думать. Мы отвечаем урок, а он сидит и думает. И улыбается своим думам. Может быть, они у него интересные, хорошие, но это так обидно для нас. И особенно для тех, кто выучит урок на отлично и думает, что учитель порадуется вместе с ним, а учитель даже и не слушает по-настоящему. Однажды Славка, отвечая на уроке, стал рассказывать, как он отдыхал в пионерском лагере, и Арнольд Арнольдович спокойно выслушал его, вздохнул и поставил отметку. Хорошую отметку. А за такое безобразие Славке надо бы единицу влепить.

Арнольд Арнольдович такой рассеянный и такой невнимательный к нам, что никого не знает по фамилиям и не старается запомнить, как зовут нас.

Вызывает он так:

– Ну, теперь ты! Соловьева твоя фамилия?

– Сологубова!

– Значит, я тебя все путаю с Соловьевой из восьмого класса!

А в нашей школе вообще нет ни одной девочки с такой фамилией, но зато есть пять мальчишек Соловьевых.

А то и вовсе не называет по фамилиям. Просто ткнет пальцем и скажет:

– Рассказывай!

И после того, как ответишь, спросит:

– Так как же правильно произносится твоя фамилия? На каком слоге ставится ударение?

Нина Станцель сказала однажды:

– Когда я была в первом классе, меня называли Масловой, в прошлом году Масловой, а теперь, наверное, нужно ставить ударение на Масловой!

И он поставил пятерку Масловой.

Такой безразличный.

Когда я предложила проделать опыт с Арнольдом Арнольдовичем, все ребята захохотали. Уж такого, как он, красного, толстого и равнодушного ко всему, никакие черти не расшевелят.

– Давай, давай! – закричали все.

– Его ни один черт не собьет с ног! Он сам их нокаутирует!

Все ребята обрадовались и стали готовиться к раунду чертей с Арнольдом Арнольдовичем. Нажимая пальцами на сучки в партах, ребята зашептали и хором и в одиночку: «Черт, черт, помоги! Черт, черт, отврати!» И только одна Марго не захотела вызывать чертей. Тогда я схватила ее руку, приложила палец к сучку и сама, за Марго, вызвала чертей на подмогу.

Марго захныкала:

– Запомни: если он умрет, – я отвечать не буду!

По коридорам прокатился звонок.

Мы так и замерли.

Ой, что-то будет!

Дверь открылась. Арнольд Арнольдович вошел, рассеянно улыбаясь. Мне даже жалко стало его. Вот улыбается, ничего не подозревает, о чем-то думает, а через минуту упадет головой на стол, а я побегу вызывать «скорую помощь».

– Садитесь! – крикнул Арнольд Арнольдович. – Дежурный, кого нет на уроке?

– Киселевой! – крикнула я и шепнула на ухо Марго: – Это чтобы тебе не отвечать. В случае чего!

Ребята захихикали.

Арнольд Арнольдович отметил Марго как отсутствующую, потом осмотрел всех и ткнул пальцем в Марго.

– Ну, что ты выучила?

– Я, – растерялась Марго, – я… я…

Ну, положение ее в эту минуту действительно было неважное. Ведь Арнольд Арнольдович отметил ее в журнале как отсутствующую. Кому же после ответа он поставит отметку?

Марго пролепетала:

– У меня умерла… тетя!

Но, подумав, решила, что смерть одной тети недостаточная еще причина, чтобы не отвечать урока.

– И… бабушка! – поспешно добавила Марго.

– Вот как? – усмехнулся Арнольд Арнольдович. – В один день? И может быть, в один час? Что?

Марго, не соображая, что говорит, сказала, заикаясь:

– В один час!

– Они, наверное, были очень дружны, если решили умереть в один день и в один час? А может, умерли они только для того, чтобы ты не выучила урок? Ты, кажется, хочешь сказать, что урока не могла выучить потому, что хоронила тетю и бабушку? Так я понял тебя?

– Так! – прошептала Марго.

– Очень хорошо! – кивнул Арнольд Арнольдович. – А теперь я хочу, чтобы и вы поняли меня. Я долгое время был слишком добр с вами! И вот мне говорят, что я балую вас. Что я никогда и никому не ставлю плохих отметок. Но почему же не поставить единицу за лень? За обман учителя с помощью умирающих тетей и бабушек? Так на каком же слоге делается ударение в твоей фамилии?

Марго злорадно взглянула на меня и сказала нахально:

– Сологубова! А можно сказать Сологубова!

– Прекрасно! Ставлю тебе единицу! Но можешь назвать ее единицей! Дай дневник!

Марго схватила с парты мой дневник и помчалась к столу.

Ребята так и покатились со смеху. Но мне-то было не до смеха.

А что я могла сделать? Встать и сказать, что я обманула Арнольда Арнольдовича, отметив Марго отсутствующей? Но если он за тетю и бабушку влепил единицу, то за обман его самого мне ведь тоже не миновать ее. Единицы!

Я чуть не заплакала. Противная Марго! Я для нее же старалась, а она так подвела меня!

Но ребята напрасно веселились.

Арнольд Арнольдович был в этот день неузнаваем.

Он так свирепствовал, что по партам пошла гулять записка:

«А. А. записался в пираты. Держитесь за сучки. Зовите всех чертей на подмогу! Да спасет провиденье наши души!»

Марго зашептала на ухо:

– Вот видишь, пока чертей не вызывали, он никогда так не обращался с нами! Это они, они подзуживают его. Всегда был такой добрый, а сегодня как осатанел. Скажешь теперь, что их нет, чертей?

– А если есть, так почему ж они не уничтожат его? – спросила я тоже шепотом.

Марго подумала, посмотрела на Арнольда Арнольдовича и прошептала, прикрывая рот ладошкой:

– Еще ничего не известно! Урок еще не кончился! Еще никому не известно, что с ним случится.

Арнольд Арнольдович наставил классу семь единиц. Но с ним так ничего и не случилось. Он вышел из класса, мечтательно улыбаясь и потирая носовым платком свои красные щеки, по которым катились капельки пота. Он же здорово потрудился сегодня. А сколько еще отцов будет трудиться вечером, когда придет час расплаты за полученные единицы!

Я набросилась на Марго, стала стыдить ее.

– Понимаешь, – захлопала она глазами, – сама не знаю, как получилось… Может, черт подтолкнул. Но ты не переживай. Переправь единицу на четверку, и все будет хорошо! Не сердись!

– Ладно! – сказала я. – Прощаю! Но признай честно, что чертей никаких нет. Ты же убедилась теперь?

– А Ольга Федоровна?

– У нее же инфаркт! – закричала я, не выдержав.

Марго покачала раздумчиво головою.

– Не так это просто!

– Вот балда! – окончательно рассердилась я. – И что мелешь – сама не знаешь. Да если бы так можно было бороться с учителями, их давно бы уничтожили двоечники. А Арнольд Арнольдович? Почему он уцелел?

– Может, он знает слово… Или сам с ними связался… Вот у нас был в деревне один, так тот…

Тут я не вытерпела и чуть было не влепила ей подзатыльник, но, вспомнив, что она больная, повернулась и быстро отошла прочь.

Происшествие с Ольгой Федоровной испортило мне весь вечер. Честно говоря, Ольгу Федоровну я не особенно любила. Она такая нервная, так всегда кричала на всех, будто не учить приходила нас, а срывать на всех свою злость. Но после того, что случилось, я не осуждаю ее. Наверное, она очень боялась умереть раньше, чем научит нас произносить букву «з» в именах существительных множественного числа.

15 мая

История с Нептуном и небритыми моряками продолжается. И чем и когда она кончится, – неизвестно.

Неизвестно даже, что же это такое: новая игра или розыгрыш? Но если разыгрывает кто-то, то почему именно Валю и для чего? Что хотят доказать Вале Нептун и его экипаж?

Впрочем, я ничуть не жалею, что ввязалась в эту загадочную историю. Во всяком случае, я ничего не потеряла. Ведь с тех пор, как у нас появилась экспедиция, все мы очень часто собираемся у Пыжика, играем, иногда танцуем, вместе готовим уроки и вообще довольно весело проводим время.

Ну, а Нептун… Мне кажется, что в этого Нептуна все-таки никто не верит. Разве что Валя старается уверить себя в том, что все это серьезно и что действительно кто-то мечтает о нашей помощи, нуждается в нас. Думаю, Вале просто хочется верить во что-нибудь необыкновенное – вот она и играет по-серьезному в «дело с Нептуном».

А Пыжик? Он помогает Вале с таким видом, будто больше всех заинтересован в спасении немыслимых моряков. Но уж я-то знаю теперь, какой он выдумщик, этот Пыжик.

Вот и сегодня… Он так здорово играл роль сыщика, что даже я поверила, будто Пыжик серьезно относится к переписке с Нептуном.

Но вообще-то во всей этой истории действительно есть что-то загадочное, и я просто горю от любопытства. Так мне хочется знать, чем же все это кончится?

Утром, на уроке геометрии, Валя послала всем членам экспедиции записку с черепом и скрещенными костями, с надписью на конверте: «Совершенно секретно! Только членам экспедиции отважных»:

«Есть новости, Получила такое загадочное письмо, какого еще не было ни разу. Надо собраться и обсудить. Предлагаю устроить во время большой перемены конференцию на волейбольной площадке».

Но Пыжик запротестовал.

– Такие дела, – сказал он, – на волейбольной площадке не решают.

Он предложил организовать съезд членов экспедиции у него дома и провести его в торжественной обстановке.

Предложение Пыжика было принято единогласно. И съезд прошел действительно шикарно.

Перед окном в комнате Софьи Михайловны мы поставили большой стол, накрыли его красной скатертью. Пыжик принес графин с водою и стакан. Над столом красовался приготовленный Пыжиком плакат с надписью:

«ПРИВЕТ ОТВАЖНЫМ И ВСЕМ БЕССТРАШНЫМ»

Съезд открыл Пыжик. Он сказал небольшую речь о флоте, о происках империалистов, а потом посадил Валю за стол, поставил перед ней графин и постучал по нему карандашом.

– А теперь, – сказал Пыжик, – предоставляю слово товарищу Павликовой, которая сделает содержательный доклад о поступивших сигналах бедствия от экипажа Нептуна и других. Возражений нет? Дополнений? Тогда голосую! Кто воздержался? Единогласно. Валяй, Валя! Докладывай!

– Нервные могут выпить воды! – сказал Пыжик и сделал такие глаза, будто ему и самому стало страшно.

Валя стала читать:

– «Мы обречены! Все пропало! Что будет с нами, мы еще не знаем, но если вы хотите спасти нашу честь, вам нужно пойти в парк Победы только не в воскресенье…»

– Я больше не могу! – сказала Нина Станцель. – Это же кошмарная глупость! Кто-то дурачится, а мы помогаем ему одурачить нас! Предлагаю письмо порвать и пойти в кино!

Пыжик схватил Нину за руку и сказал, волнуясь:

– Слушай… Станцель… Так это ж интереснее кино… Ну, ты подумай сама: разве часто встречаются такие истории…

– Такие глупые истории, ты хочешь сказать?

– Неважно! Глупость тоже нужная вещь. Если бы на свете не было глупых, как же ты узнала бы тогда, что ты ужасно вумная, как вутка? И давайте сразу договоримся: бросим мы это дело или выясним: кто, что, зачем, почему, для чего и отчего втянул нас в это дело. Читай, Павликова! Читай дальше! На чем ты остановилась?

– Я? – вскинула бровями Валя. – На этом и остановилась! На том, что спасти честь можно только не в воскресенье!

– Стой, стой! – закричал Пыжик. – Чего ты торопишься? Тут не мотогонки, тут серьезное дело! У меня есть вопрос! Для всех один вопрос! Почему нельзя спасать честь в воскресенье? Думайте, братцы! Все думайте! И каждый про себя! Не вслух! А тот, кто не может думать, пусть выпьет воды или съест два-три яблока!

– А зачем думать? – удивилась Валя. – Думать не надо! Слушайте! – И Валя продолжала чтение: – «И там постарайтесь никому не попадаться на глаза. Лучше всего пойти в будний день, когда народу в парке мало».

– Правильно! – кивнул Пыжик. – Я так и думал, что наша экспедиция должна быть тайной. Читай дальше!

– «Вам нужно, – продолжала Валя, – идти по аллеям парка курсом зюйд-норд-вест, потом повернуть на зюйд-норд и двигаться к павильону танцев…»

– Знаю! – стукнул Пыжик кулаком по столу. – Место вполне подходящее для преступлений.

Марго побледнела, будто ее напудрили для спектакля, а глаза стали круглыми и большими, как пуговицы летнего пальто.

– Ой, – взвизгнула она, – умереть можно!

– Ничего, ничего! – ободряюще похлопал Пыжик по плечу Марго. – Пятеро смелых и отважных не такие еще преступления могут открыть! Читай дальше!

– Около павильона танцев,

– продолжала читать письмо Валя,

– встаньте спиною к Кузнецовской улице, отсчитайте в сторону мостика, что перекинут через канал, семнадцать шагов, но шагайте вдоль протоки, по самой кромке дамбы. Отмерив семнадцать шагов, остановитесь, внимательно посмотрите под ноги. Вы увидите небольшой холмик, а на нем – два ржавых гвоздя, положенные крестообразно друг на друга. Здесь начинайте копать. Если же вы при… Прощайте, прощайте… Привет и прощальный салют.

Нептун – гроза морей и четыре бороды.

Марго всплеснула руками.

Глаза ее так и загорелись.

Ох, уж эта Марго! То испугалась, как зайчиха, то так и рвется в героини.

– Пойду! Обязательно пойду! – заверещала она. – Ну, до чего же интересно! – И вдруг рассеянно поглядела на Пыжика. – Как вы думаете, Пыжик, – спросила она, – а это не разыгрывают нас? Уж очень что-то не так все получается. Подозрительно. Может, кто-нибудь подстроил? Написал и послал. А потом придет в парк, спрячется в кустах и – пожалуйста!

– Что пожалуйста?

– Очень даже просто – что! Возьмет да сфотографирует, как мы ковыряемся в земле… Чтобы потом вся школа смеялась…

– Ты уж скажи прямо, что трусишь! – рассердилась Нина.

– Я не трушу… Я только высказала предположение… Но я пойду… Пожалуйста… Как все, так и я! Только бы не посмеялись над нами.

Нина Станцель сказала:

– Ну, а если нас разыгрывают? Ну и что? Все равно интересно. А насчет смеха… Ну и пусть смеются. И мы посмеемся. А тем, кто будет смеяться, скажем: мы сами знали, что это розыгрыш, но просто не хотели портить игры. И почему бы нам не посмеяться? Я недавно слушала по радио, что смех полезен для человека, он делает людей здоровыми, сохраняет старым молодость, а молодых превращает в радостных и счастливых. Да вы и сами, наверное, замечали: все здоровые люди всегда веселые, а все больные вечно недовольны всем, на всех брюзжат, шипят и похожи на уксусную кислоту, а не на людей.

– Определенно! – одобрительно кивнул Пыжик. – Но тут дело идет не о том, чтобы посмеяться, а чтобы спасти честь Нептуна и его бородатых матросов! Поклянемся не отступать перед трудностями. Ура!

– Ура! – закричала Нина.

Она схватила его и закружила в вальсе. Они носились по комнате, все опрокидывая. Нина напевала вполголоса о легком, пушистом снежке, о голубых мерцающих огнях, а я барабанила в такт вальса крышкой чайника и подсвистывала. Валя выводила мелодию вальса на гребенке, обтянув ее бумагой. И только Марго сидела нахохлившись, поглядывая с явным неодобрением на Нину, меня и Валю.

– Чего ты? – спросила я.

– Эта Нинка всегда лезет ко всем со своими танцами! – прошипела Марго, словно проколотый мяч.

Ох, ты дуреха!

Неужели она влюбилась в Пыжика?

Часть третья

28 августа 1959 года

Вот и прошло оно, наше школьное лето.

Позади и спортивный лагерь, где было так весело, и мое смешное, немножко глупое детство.

Вчера мне стукнуло четырнадцать лет.

Где-то я слышала, что в этом возрасте ломается характер, человек тоже меняется весь, у него появляются другие желания, другие интересы, новые друзья и привязанности. Словом, меняется все, все и поэтому, наверное, такой возраст называют переломным и, кажется, чуть ли не опасным, потому что, по мнению взрослых, ломка характера всегда бывает болезненной.

Но вот я и не заметила даже, как вступила в опасный возраст и как меняется, незаметно для меня самой, мой характер.

И все это благодаря Пыжику.

Это же он научил меня относиться с уважением к нашему возрасту, и когда я поняла Пыжика, мне стало ясно: детство мое кончилось, наступила уже юность, и с этих дней мне надо относиться серьезнее к своим обязанностям. Все-таки я уже почти взрослый человек. Во всяком случае, не маленькая, безответственная девочка. И понять это помог мне опять-таки Пыжик.

Не помню теперь почему, но я сказала как-то, что мы еще дети и нам корчить из себя взрослых просто смешно.

Пыжик презрительно хмыкнул:

– Дети качаются в люльках, гуляют в саду с мамами за ручку. А мы уже шестиклассники. Знаменитый астроном Клод Клеро в десять лет занимался исчислением бесконечно малых и коническими сечениями. А это знаешь, какая высшая математика? Ого! Такую математику проходят сейчас только в университетах. В тринадцать лет его научную работу уже рассматривала Академия наук. В тринадцать лет! Понимаешь? А какую работу мы можем послать в Академию наук? Писатель Грибоедов к семнадцати годам успел кончить три факультета университета. Представляешь, что он знал в тринадцать лет? Да я тебе могу привести тысячи примеров, а если хочешь, дам почитать книгу. А наши отцы? Мой папа в двенадцать лет уже работал в часовой мастерской и помогал своей маме, моей бабушке. Мамин папа с семи лет начал пасти гусей, а в двенадцать уже работал коногоном в шахте. Думаешь, мало таких?

Как-то очень незаметно я подружилась с Пыжиком, подружилась не хуже, чем с Валей, хотя первое время ужасно переживала эту дружбу. Не так ведь легко в нашем классе дружить с мальчиками, а мальчикам – с девочками.

Оглядываясь назад и припоминая все, что подружило нас, я прихожу к заключению, что сблизил нас все-таки Нептун – гроза морей и его четыре товарища, заставив пятерых отважных и смелых пережить удивительные приключения в аллеях парка и такие ужасные минуты в зарослях сирени у памятника Зои Космодемьянской. Помню, когда мы…

Но не будем обгонять собственную тень, как говорит дядя Вася. Уж лучше расскажу все по порядку, тем более что делать сегодня нечего.

За окнами моросит противный мелкий дождь. Улицы мокрые, неуютные, тротуары затянуты мутными лужами. Над городом низко висит серое небо. Холодный ветер посвистывает в пролетах улиц.

В такую погоду только и сидеть дома да вспоминать.

И вот я сижу и вспоминаю, пересыпая в памяти, как теплый песок в руках, все оставшиеся позади и радости и огорчения, Мне хочется писать сегодня о том, что теперь уже всегда будет прошлым, о том, что в то время было ужасным и горьким для пятерки смелых и отважных, а вот сейчас стало только забавным, смешным ребячеством.

Когда становишься серьезнее, прежние детские огорчения могут лишь позабавить и лишь чуть-чуть взволновать, как волнует все оставшееся далеко позади.

Я хочу рассказать сегодня историю Нептуна и его бородатого экипажа потому, что в моих воспоминаниях оно останется навсегда как самое большое событие шестого класса.

Я закрываю глаза и вижу зеленую решетку парка Победы. Вся экспедиция столпилась перед входом в парк; Марго стоит с открытым ртом, Нина беззаботно улыбается, Пыжик смотрит на всех строгим взглядом начальника экспедиции, Валя взволнована, и только один Джульбарс сладко зевает.

Но вот Пыжик строго взглянул на часы.

– Точность, – сказал он, сдвинув сурово брови, – самое главное в таких делах. Мы пришли даже на восемнадцать минут раньше! Но лучше прийти пораньше, чем опоздать на секунду. – Он отступил на шаг, скрестил на груди руки. – А теперь пусть каждый спросит себя: как дело с нервами? Учтите, сейчас еще не поздно отказаться от экспедиции.

Мы досмотрели друг на друга: неужели среди нас найдется хоть один трус?

Пыжик помолчал немного, но так как никто не сказал ни слова, он поддернул деловито брюки и скомандовал:

– За мной!

Приключения начались сразу же, лишь только мы подошли к фонтану, где стояла, словно поджидая нас, Инночка Слюсарева. Задумчиво поглядывая на кипящий столб воды, она полоскала в воде пальцы, как будто собираясь искупаться в бассейне.

Но о ней придется сказать тут несколько слов, потому что встреча с Инночкой имела самые неприятные последствия для экспедиции. Позже вся пятерка смелых и отважных говорила, вздыхая:

– Если бы тогда мы не встретили эту Слюсареву, – все осталось бы нашей тайной и никаких неприятностей у нас бы не было.

Скажу сразу: Инночка Слюсарева – самая удивительная девочка в классе. Не наружностью. Нет! Наружность у нее ничем не примечательная. Небольшого роста, худенькая, белобрысая, она отличается от всех других девочек только бровями, похожими на две запятые. Ну, и глаза еще. Они у нее такие, словно удивилась она однажды, да так и осталась на всю жизнь удивленная.

Характер у нее просто железный. Я никогда еще не видела ее плачущей. А ведь сколько пролито под крышей школы девчоночьих слез, сколько двоек тут полито горючими слезами! Если бы собрать все наши слезы в одно место, получилось бы такое слезохранилище, которое было бы вполне пригодным для лодочных соревнований. Помню, поставили ей как-то единицу за домашнюю работу, а она только хмыкнула и сказала равнодушно:

– Подумаешь! Да я сама знала, что не получу больше.

– И тебе не обидно?

– Мне? При чем тут я? Пусть переживают единицу папа и мама. Они вчера пригласили столько гостей и так долго справляли мой день рождения, что мне просто было негде и некогда готовить уроки.

Наши девочки с шестого класса, а некоторые с пятого и даже с четвертого класса, уделяют много внимания своей одежде, вплетают в косы умопомрачительные банты, устраивают немыслимые прически, прыскаются духами, стараются быть не просто чистыми, а блестящими, сверкающими, сияющими. А вот Инночка глубоко равнодушна к этому.

Я сказала ей однажды:

– Ты же девочка, а ходишь, как мальчишка. Платье у тебя помятое, ботинки нечищеные, бант торчит в косе, будто это носовой платок, а не бант.

– Подумаешь! – передернула плечами Инночка. – Что ж я, по-твоему, экспонат для выставки? У меня все чистое! И ботинки чистые, только не блестят. Ну и пусть. Я же не кастрюля, чтобы блестеть.

Как-то она измазюкала свое зимнее пальто не то в меле, не то в известке.

Я сказала:

– Зайдем ко мне почиститься. Неудобно же тебе идти домой в таком виде.

Инночка фыркнула носом:

– Вот новости! Подниматься к тебе на десятый этаж? Зачем? Прыгну с крыши в снег – и порядок! Подержи портфель.

Она подбежала к гаражу школы, залезла на крышу и сиганула оттуда в снежный сугроб.

– Всего и делов-то! – отряхнулась она. – Снег лучше всего чистит! Пошли!

Инночка ни с кем не дружит в классе, но ни с кем еще никогда не ссорилась, ни с кем не поругалась за шесть лет. А такое не часто встретишь в школе. Все ребята и дружат и ссорятся, а нередко не разговаривают друг с другом месяцами.

Учится она не хуже Тани Жигаловой. Но рассеянная до смешного. И с ней всегда приключаются какие-то истории. То она решит не ту задачку, то вообще позабудет выполнить домашнее задание, а то потеряет тетрадь, учебник или дневник.

– Ну, и потеряла, – зевает она. – Ну, и пускай. Искать не буду. Ничего хорошего в моем дневнике не было. А теперь в новом дневнике будет все по-новому. Может быть, в миллион раз лучше, чем было.

Ребята спросили ее однажды, кем она хочет быть, куда думает поступить после школы. Что собирается делать?

– Лаять! – не задумываясь, ответила она.

Мы засмеялись, но Инночка сказала с самым серьезным видом:

– Ничего смешного! Лучше меня и сейчас никто в Ленинграде не лает. Свой талант я не собираюсь зарывать в землю.

Мальчишки засвистели, стали ее одергивать (у нас всегда дергают тех, кто заврался).

– Нечего меня дергать! – сказала Инночка. – Уж я-то знаю, как нуждается в таких специалистах радио. Называются они имитаторы. По телевидению ни одна детская передача не обходится без собачьего лая. Но что это за лай? Разве так по-настоящему лают? Жалкая брехня у них, а не лай собачий. За собак краснею, когда слышу, как лают по радио и по телевидению.

А на другой день сама же смеялась над своей выдумкой.

Когда мы подошли к фонтану, Инночка, взглянув на нас, радостно закричала:

– Девочки! Несчастье! Стихийное бедствие!

Ну, не странная разве? Кричит о несчастье, а сама сияет, будто пятерку по арифметике получила.

– Какое несчастье? – кинулись мы к ней. – Что случилось?

Она протянула к нам руку, разжала ладонь, и мы увидели на мокрой ладони кожаный бумажник желтого цвета, чем-то туго-претуго набитый, почти круглый.

– Что? Что это? – взволнованно спросила Валя.

– Деньги! – просто сказала Инночка. – Понимаете? Обыкновенные деньги! Нашла уйму денег! Вот! Смотрите! – И, облизав языком губы, раскрыла бумажник.

Мы так и ахнули.

В нем было столько денег, что Марго даже взвизгнула.

– С ума сойти! – закричала она. – На все, на все хватит! И на мороженое и на конфеты.

– Определенно! – согласился Пыжик. – Тут даже на сотню тортов хватит. Но давайте серьезно. Ты где же нашла такую уйму денег?

– Там! – Инночка мотнула головой в сторону большого пруда. – Около скамейки… В траве. – Она повертела бумажник в руках и сказала, волнуясь: – Я сидела, и он сидел. На одной скамейке. Вон там. Просто сидели. От нечего делать. Потом он схватился руками за сердце и упал со скамейки на землю. Потом потихоньку начал говорить: «Врача, врача!» А где же я могла взять врача? Правда, я тоже стала звать врача и кричать, пока не прибежала толстенькая тетенька. Ну, она взяла у него руку, немного подержала и покачала головою. Вот так.

– Ну и что? А деньги?

– Деньги – потом. Сначала она сказала: «Вызовите „скорую помощь“». Я побежала в магазин и позвонила по телефону.

– А деньги?

– Сейчас будут деньги. После «скорой помощи». Она приехала и увезла дяденьку.

– А деньги?

– А деньги не увезли! Деньги валялись недалеко от скамейки. В траве. Трава – зеленая, а бумажник – желтый. Ну я и подумала: что это такое желтое? А это деньги. Вот! Пожалуйста!

– Ясно! – сказал Пыжик. – Деньги вывалились из кармана. Определенно! Посмотрим. Тут должны быть и документы. В бумажнике всегда носят документы.

Раскрыв бумажник, мы вытащили из него все, что там было, но никаких документов, кроме двух лотерейных билетов, не оказалось. Тогда мы сели на скамейку и стали считать. Насчитали две тысячи восемьсот восемьдесят семь рублей.

Марго сказала:

– Если отнять для ровного счета семь рублей на мороженое, останется ровно две тысячи восемьсот восемьдесят рублей.

– Ну и что? – спросил Пыжик.

– На семь рублей, – сказала Марго, – можно купить мороженого. Нам же полагается процент за находку. Вы что, Пыжик, не верите? Тетя Глаша нашла в прошлом году пять тысяч и отнесла в милицию, а ей дали процент. Правда, правда!

Пыжик стал красным, как галстук.

– При чем тут процент? – сказал он. – Когда деньги находят, их несут всегда в милицию… Ставлю на голосование. Кто за то, чтобы отнести деньги в милицию, – прошу поднять руки.

Мы быстренько проголосовали и все вместе пошли в милицию. Впереди шагала Инночка с бумажником в руке, а наша экспедиция шла сзади, чтобы Инночка не потеряла чего-нибудь по дороге.

В милиции самый главный милиционер подумал сначала, что деньги нашел Джульбарс, и хотел погладить его, но Джульбарс зарычал, и главный милиционер, отдернув руку, спросил строгим голосом:

– А вы сосчитали деньги? Сколько тут?

– Две тысячи восемьсот восемьдесят семь рублей! – хором ответили мы.

– А больше не было? – спросил милиционер.

– Больше не было, – сказал Пыжик.

Милиционер стал писать на бумажке, где и как мы нашли деньги, и попросил нас расписаться, а потом встал, одернул куртку и сказал, что хочет пожать нам руки за честность.

– При чем тут честность? – возмутился Пыжик. – Мы же пионеры! Может, вы думаете, что пионеры могли найти деньги и взять себе семь рублей на мороженое?

Милиционер сказал, что он так не думает, потому что сам когда-то был пионером и всегда уважал и уважает пионеров. Тогда мы охотно пожали ему руку и вернулись в парк.

Когда мы возвращались в парк, с нами увязалась и Слюсарева Инночка, хотя никто из нас ее и не приглашал вовсе.

– Ты куда? – спросил Пыжик, останавливаясь.

Остановилась и вся наша экспедиция.

– А вы куда? – спросила Инночка.

– Мы?.. Ну… мы немножко прогуляемся.

– И я немножко прогуляюсь!

– Ребята, – сказал Пыжик, – вы понимаете?

– Мы понимаем! – сказала Нина. – Но Инночку вполне можно взять. Она же отчаянная. Она же от других никогда не отстанет.

Пыжик спросил Инночку:

– Ты отчаянная?

– Я свободная сегодня!

– Мы идем на опасное дело! – предупредил Пыжик.

– Ну и что? – повела плечами Инночка. – Все равно мне до обеда нечего делать.

Пыжик сделал страшные глаза, посмотрел по сторонам и сказал таким шепотом, что даже мы – члены экспедиции – и то испугались.

– А вдруг нам ни обедать, ни ужинать никогда уже не придется? Думаешь, шучу, что опасная? Ого! По-моему, лучше тебе идти обедать.

Пыжик просто не хотел, чтобы Инночка шла с нами. Вот он и старался напугать ее. Да только она совсем не испугалась. Инночка так и загорелась вся.

– Ой, как интересно! – подпрыгнула она и захлопала в ладоши. – У меня никогда еще не было ничего опасного. Я иду. Точка. И восклицательный знак!

– Подожди! – нахмурился Пыжик. – Ты идешь? Но согласна ли вся экспедиция, чтобы ты пошла с нами… Ставлю на голосование. Кто «за», – прошу поднять руки.

При одном воздержавшемся, Пыжике, Инночку тут же включили в спасательную экспедицию, и мы зашагали в сторону танцевального павильона. В эту минуту никто и не подумал даже, какую непоправимую ошибку сделали мы, захватив с собою Инночку. Но человек не всегда понимает, когда он ошибается, а может быть, человеку даже полезно ошибаться, чтобы научиться думать и лучше понимать все?

Но уже поздно. Надо спать. Продолжу свои записки завтра.

30 августа

Воспоминанья прошлых дней теснятся в памяти моей! Откуда эти слова, никак не могу припомнить. Пушкин? Лермонтов? Ну, да это не важно. Расскажу, что случилось с нашей экспедицией.

Когда мы подошли к павильону танцев, Пыжик сказал торжественно:

– Ребята, держаться всем до последнего. Все за одного, один за всех. Если придется бежать, сбор назначаю у главного входа.

Мы осмотрелись и стали отсчитывать вдоль канала шаги, медленно двигаясь к мостику.

– …четырнадцать… пятнадцать… шестнадцать… семнадцать… Стоп! Смотрите под ноги! – скомандовал Пыжик.

– Есть! – прошептала Валя, наклоняясь поспешно над небольшим холмиком, на котором лежали сложенные крестом два ржавых гвоздя.