Текст книги "Собрание сочинений Яна Ларри. Том третий"

Автор книги: Ян Ларри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 28 страниц)

Ну-ка, совесть, сядем да порешаем с тобою задачки. Хватит уж писать книгу. Ведь если я не подтянусь, – не видать мне тогда часов. Папа ни за что не купит часы, пока у меня чирикает на ветке двойка.

Записываю твердое, пионерское, честное слово:

– Не буду продолжать свою книгу, пока не подтянусь по арифметике и не исправлю двойку на пятерку или, по крайней мере, на тройку.

10 марта

Вчера нам дали решить такую задачку. Группа пионеров взяла обязательство собрать тонну старой бумаги. Шесть девочек сдали бумаги вдвое больше, чем восемь мальчишек (девочки вообще серьезнее относятся к делу), а каждый мальчишка (вы же знаете, как они любят баловаться) собрал только по пять килограммов. Нужно было узнать: сколько бумаги сдали девочки, если вся группа выполнила обязательство на 133 %?

Задачка мне понравилась. Я и сама захотела выяснить, сколько же бумаги собрали мальчишки и девочки из учебника? Больше или меньше, чем сдали мы сами в январе? И я непременно решила бы такую задачку, но в ту самую минуту, когда уже начала решать ее, прибежала Валя Павликова.

– Здрасте! – закричала она. – Я ее жду, а она сидит измазанная вся чернилами и воображает себя королевой черных! С ума сойти! Одевайся быстрее и пошли!

– Куда?

– Ой, она еще спрашивает куда! – возмутилась Валя. – Конечно, на каток! Куда же еще в такую погоду идти?

Я стала сопротивляться, сказала, что, пока не решу задачку, даже со стула не встану.

– Ну, знаешь, – развела руками Валя, – ты рассуждаешь, как ребенок! Задачка-то ведь никуда не денется, а лед не сегодня-завтра растает – и до будущего года уже не покатаешься. Пошли!

– Но у меня уже чирикает одна двойка! – сказала я. – А если их будет две, – могу я тогда надеяться получить часы к дню рождения?

– И не надейся!

– Ну, значит, я должна сидеть и решать задачку!

– Глупости! Для тебя прямой смысл списать ее завтра утром у Нонны! Зайдем к ней утром вместе и спишем. Заодно уж и я спишу.

– А если Нонна не решит?

– Кто не решит? Нонна? Ты Нонку не знаешь, что ли? Да она только и питается с утра до вечера задачками, кроссвордами, чайнвордами и всякими немыслимыми головоломками.

– Но, понимаешь, я дала слово решить задачку самостоятельно. А когда я даю слово, – значит, так и должно быть, как я решила. Не могу же я расшатывать свою силу воли!

– А ты не расшатывай! Ты прогуляйся сначала. Подыши свежим воздухом и решай сколько хочешь. А не выйдет, – к Нонне тогда!

– Ой, Валя, но мы же пионеры… Нам же не полагается списывать. Мы должны сами подавать пример… А какой пример? Списывать – это хороший пример?

– Да не списывать! Ты что? Нет! Просто пусть она объяснит, как решается задачка. При чем тут списывание? Обыкновенная товарищеская помощь. Пионерская помощь. Ведь мы, пионеры, должны помогать друг другу. Она выполнит только пионерский долг.

– Ну, если объяснит, – тогда другое дело! Тогда я согласна! Но списывать, учти, официально заявляю, – не буду.

Какое красивое слово: о-фи-циаль-но!

Ребята ужасно любят официально отказываться, официально просить взаймы на кино, официально не любить уроков пения. Когда говоришь о чем-нибудь официально, чувствуешь себя совсем взрослой. Мне тоже нравится это слово. Только правильно ли я употребляю его?

В прошлом году наши ребята подхватили где-то интересное слово «рекламация».

– Не занимайся рекламацией! – стали щеголять этим словом и девочки и мальчики. – Не хвастай!

– Враки! Одна рекламация!

Все почему-то думали, что слово «рекламация» – то же самое, что слово «реклама», а когда посмотрели в словарь, увидели, что рекламация ничего даже общего не имеет с рекламой.

Так же глупо получилось с другим красивым словом: «идиома». Мы думали, «идиома» – это женский род от слова «идиот», но когда посмотрели в словарь, – увидели, что надо быть трехэтажным идиотом, чтобы употреблять это слово как ругательное.

Вообще, в нашем классе, да и в других классах школы, все ребята вечно увлекаются чем-нибудь или, как говорят у нас, болеют. То интересными словами бредят, то собирают открытки, марки, фантики, спичечные коробки, а то все вдруг начинают строить модели самолетов, подводных лодок, ракет, ледоколов. Очень часто весь класс «болеет» какой-нибудь игрой. Вот совсем недавно мы все «переболели» самой увлекательной игрой в «секреты».

Я не знала этой игры, пока меня не познакомила с ней Люся Патефон (так мы прозвали Люсю Храпову за болтовню на уроках). Она подошла ко мне однажды и сказала с таинственным видом:

– Ой, Галка, в парке творится что-то просто невероятное! Вчера, говорят, там нашли столько разных сюрпризов, столько сюрпризов – умереть можно. На каждом шагу сюрприз!

Люся Патефон предложила мне пойти с ней и, как она сказала, попытать счастья. Ничего не подозревая, я пошла и, как дурочка, лазала с ней по кустам парка, вся поцарапалась, измазюкалась и, когда уже хотела отказаться от всех сюрпризов, Люся нашла в земле гнездо, покрытое сверху стеклом.

– Ура! – сказала она шепотом. – Тут обязательно должен быть сюрприз! Кажется, нам повезло! И, кажется, здорово повезло! Ну-ка, посмотрим, какое наше счастье?

Под стеклом, в ямке, лежал пакетик, перевязанный шнурком. Мы его вытащили, развязали и обе ужасно обрадовались. В пакете оказалась коробочка, а в ней десять половинок шоколадных батончиков.

– Я же говорила, что тут сюрпризы на каждом шагу! – сказала Люся, вся так и сияя. – Уж если я что-нибудь говорю, так ты можешь мне поверить: я знаю, что говорю.

Ну еще бы ей не знать! Ведь эту коробочку с половинками батончиков она же сама и спрятала, чтобы найти с кем-нибудь и вместе съесть.

Потом я узнала, что так делают и все другие девочки и мальчишки. Они тоже прячут в «секретах» и конфеты, и открытки, и марки, и все интересное, все ценное, чтобы потом найти с товарищем и вместе порадоваться. Но особенно интересно находить чужие секреты и конфисковывать их. Какое красивое слово, не правда ли? Не украл, не взял без спроса, а кон-фис-ко-вал! Но самое интересное не в том, что конфискуешь секрет, а в том, что ты на место секрета кладешь что-нибудь другое. Вместо конфет, например, или открыток, фантиков или марок положишь ржавую пуговицу, рваные ленточки, пузырьки или черепки, а все это обвязываешь ленточкой и сверху прикрепляешь записку: «Ждем новых подарков» – или: «Конфеты не понравились! Наши любимые – с кремовой начинкой. Учтите!» Но еще интереснее выследить тех, кто конфискует секреты. Тогда в секрет кладут конфеты с перцем или старые билеты в кино и записку: «По этим билетам можете получить лекарство от глупости!»

Но играть в секреты зимою нельзя. Это летняя игра.

Зимою большинство ребят увлекается катаньем на коньках и на лыжах. Но я люблю больше всего каток.

Особенно хорошо на катке бывает в солнечные дни. Когда лед отражает солнце, мне почему-то кажется, что под ногами у меня и не лед вовсе, а будто само солнце расплескалось по льду, да так и застыло солнечной оледенелостью, а я катаюсь по мерзлому небу и не катаюсь даже, а летаю, как птица. Люблю я и такие дни, когда сверху медленно сыплется и сыплется солнечный снежок. Тогда каждая снежинка как будто танцует в воздухе свой солнечный танец и все снежинки вместе, блестящие, сияющие серебром, раскачиваются под музыку, словно живая, снежно-серебристая кисея, и только для того, чтобы нам было приятнее кататься.

Сначала мы с Валей катались вдвоем, потом к нам присоединился краснощекий дедушка. Он сказал на полном серьезе, что самый настоящий дед-мороз – это он и что его прислали в Ленинград как подарок из одной старой сказки.

Мы спросили, сколько ему лет. Он сказал:

– Не так много! Не так еще много! Всего сто пять лет!

Конечно, он пошутил и мы ему не поверили. Но он стал уверять нас, что все катающиеся на коньках живут очень долго, а некоторые и вообще не умирают. Мы так хохотали, так хохотали, что к нам скоро присоединились еще две девочки и пять мальчишек. Мы устроили карусель. Дед-мороз присоединился к нам и вместе с нами баловался, как мальчишка.

Время летело на крыльях, и я, наверное, каталась бы до закрытия катка, но знакомый дед-мороз вдруг сказал: «Делу – время, потехе – час! Кто куда, а я – на работу. В ночную смену! Да и вам не мешает подумать об уроках! Привет!»

Ну, конечно, задачку я так и не решила, потому что после катка глаза так и слипаются.

Придется списать у Нонны.

Ой, а вдруг она тоже была на катке? Даже страшно подумать, что получится завтра, если я не успею или не сумею списать задачку.

11 марта

Ужасный день!

Утром проспала, задачку списать не успела, да еще опоздала на урок.

Чтобы Раиса Ивановна не догадалась ни о чем, я нахально развалилась на парте и начала смотреть в глаза Раисы Ивановны с таким видом, будто нисколько не боюсь, что она меня вызовет. Я даже несколько раз подняла руку, будто бы умоляя Раису Ивановну вызвать меня к доске. Иногда это очень помогает. Когда кто-нибудь лезет с протянутой рукой, Раиса Ивановна поморщится недовольно и скажет: «Сиди, сиди! Вижу, что приготовила урок!»

К сожалению, сегодня такой номер не вышел.

Когда я подняла руку в четвертый раз, Раиса Ивановна кивнула головой и сказала:

– Сологубова хочет помочь? Ну, помоги! Ступай к доске! Попробуй исправить свою отметку!

Она подумала, наверное, что я хочу избавиться от двойки. А у меня так все и оборвалось внутри; щеки стали горячими, будто кипятком на них плеснули. Я и не помню даже, как встала, как оторвала ноги от пола.

– Смелей, смелей! – подбадривала Раиса Ивановна.

Я двинулась к доске, ничего не соображая. Лицо Раисы Ивановны расплылось в тумане, голова моя наполнилась странным шумом, и прямо в уши вроде чей-то голос будто зашептал быстро-быстро: «Птичка прыгает на ветке… раз… два… три… Нет, не три, а только кол!.. Единица! Единица! Пригодится единица…»

Я шла, пробираясь между партами, к доске, а мне казалось, будто классная доска сама двигается навстречу, и будто открывает она широкий, черный рот и хрипит злорадно: «Проглочу!»

Раиса Ивановна продиктовала задачку на то же правило, которое помогло девочкам и мальчишкам выполнить обязательство на 133 %. Только в этой задачке никто и ничего не собирал, а две бригады трактористов поднимали целину. Надо было выяснить, сколько гектаров вспахала каждая бригада, если обе вместе они выполнили план на 126 %.

Я умножала трактористов на гектары, бригады на проценты, потом складывала трактористов с гектарами и с процентами, делила полученное и на бригады и на трактористов, но правильного ответа не получалось. Я исписала цифрами всю доску вдоль и поперек, вымелила себя мелом с головы до ног и за всю свою работу получила двойку. Да еще какую двойку-то! Одним глазом и то не хотелось смотреть на нее.

Первая двойка, за пешеходов, была крошечная малюська. Почти совсем незаметная. Она так скромно устроилась в уголке дневника, будто зашла всего на минутку, взглянуть на мою пятерку по истории и на четверку по ботанике. Эта же двойка – за трактористов – развалилась нахально в дневнике и вытянула длинный хвост так, что занял он три соседние строчки. А чтобы показать, как удобно и как приятно ей находиться в моем дневнике, двойка положила безобразную голову на красивую пятерку по истории.

Я понимаю Раису Ивановну. Она, конечно, не могла поставить мне пятерку. Двойку я заслужила. Тут уж ничего не скажешь. Но даже заслуженную плохую отметку не очень-то приятно получить.

А во всем виновата Валя. Если бы она не зашла за мною, я решила бы задачку обязательно и тогда поняла бы и правило решения таких задачек. Дед-мороз тоже неизвестно откуда взялся. Если бы не он, я покаталась бы немножко и пошла домой. А он все время смешил, и я совсем забыла про уроки.

Ну почему мне так не везет? Почему я такая несчастная?

18 марта

Сегодня День Парижской Коммуны. В школе будет торжественный вечер. Но я уже твердо решила никуда не выходить из дома. Пока не решу тридцать задачек или, по крайней мере, хотя бы десять, я и со стула не слезу. С двойками пора кончать.

Когда папа увидел, чем кончился мой матч с трактористами и гектарами, он покачал головою и вздохнул грустно: – Ловко! Крепенько учимся! Вторая уже? Ай, молодец! Вот бабушка-то обрадуется!

И больше ничего не сказал. Но можно ли сказать еще хуже? Если бы папа ругал меня, я тогда бы поняла, что он еще надеется на меня, верит мне. Но он же ни одного плохого слова не произнес. Неужели он думает, что я такая бестолковая, такая глупая, что на меня даже ругательные слова жалко тратить?

Никогда не поверю, что я глупая и что из меня так ничего и не получится. Уж я-то знаю себя. Способности у меня есть и не хуже, чем у других. Надо только подтянуться немного, взять себя в руки, как советует нам Раиса Ивановна. И я это сделаю. Я возьму себя в руки, докажу всем: и папе, и Раисе Ивановне, и самой себе, что стоит мне захотеть, как все будет хорошо и даже отлично. Буду сидеть, повторять правила и выучу их так, как никто еще не учил. Это мое самое твердое решение.

Я села за стол, но в это время Мурзик начал отвлекать меня, стал прыгать, кувыркаться, носиться по комнате как угорелый. Мне надо учить уроки, а он, такой эгоист, захотел играть со мной. Чтобы отвязаться от него, я прикрепила к шнурку клочок бумажки и стала бегать по комнате. Мурзик так смешно гонялся за бумажкой, что я хохотала, как сумасшедшая. Ему, конечно, это ужасно понравилось. Он же такой еще глупый! Совсем не понимает, как мешает мне заниматься. Такой бездельник! Если бы я не выкинула его из комнаты, он бегал бы весь вечер за бумажкой. Но я не могла допустить этого. Выбросив Мурзика за дверь, я села за стол так, чтобы можно было видеть себя в зеркало и следить за своим поведением. Это же очень удобно. Если начинаешь отвлекаться, в зеркале сразу становится все видно.

Я села, и тотчас же передо мною села… тоже я.

Так, так!

А между прочим, у моего второго «я» довольно симпатичное все-таки лицо. Правда, не слишком красивое, но все же ничего себе. Бывают лица и похуже. Во всяком случае, глаза довольно умные, волосы черные, а зубы белые. Я чищу их утром и вечером. Но, пожалуй, самое красивое у моего «я» – это бант. Однако что за безобразие? Красные губы раздвигаются, и «она» показывает мне язык. Мне? Себе? Ну, хватит! Будем серьезными!

Я щелкаю пальцем по курносому носу своего отражения в зеркале и говорю совершенно официально:

– Ну, уважаемый бантик, смотри, как работают по-настоящему!

Чтобы не думать даже о сегодняшнем вечере в школе, я разулась, положила туфли на самый верх шифоньера, сняла бант, чулки и раскрыла учебник.

– Итак, – сказала я басом, – начинается новая жизнь!

И в эту самую историческую минуту в квартире задребезжал звонок, потом в дверь моей комнаты кто-то постучал, а когда я крикнула «войдите», за дверью послышался голос дяди Васи:

– Не проживает ли у вас дама пионерского возраста, Галина свет Сергеевна, высокочтимый товарищ Сологубова?

– Проживает! Проживает! – закричала я и бросилась к двери.

Дядя Вася такой выдумщик! Он всегда придумывает разные веселости.

– Надеюсь, я попал в приемные часы? – спросил дядя Вася и, прижимая руку к сердцу, важно поклонился. – Тысяча извинений! Я не стал бы беспокоить такую серьезную даму, но кто-то требует вас к телефону!

Комната дяди Васи находится рядом с телефоном, и поэтому ему приходится почти всегда вызывать квартирантов к телефону. Но он никогда не скажет, кто вызывает, а говорит, будто звонят короли, артисты или разные другие знаменитости.

Он хотя и не молодой уже, а любит подурачиться, как школьник. Воображаю, какое у него было поведение, когда он учился в школе. Но у нас никто не обижается на дядю Васю.

Я побежала к телефону. Взяла трубку, приложила к уху.

– Алло! Откуда говорят?

А трубка захлебывается, хихикает, и в ней такой шум, будто соединили меня с большой переменой.

– Алло, алло! – кричу я. – Кто говорит? Я слушаю!

– Галка, это ты? Говорю я! Валя! Не узнала? Алло, алло! Подожди немного. Я сейчас успокою Лильку. Такая настырная, что просто ужас. Одну минутку!

В трубке послышался визг и рев.

– Алло! Галя, ты слушаешь? Извини, пришлось немного заняться воспитанием Лильки. Алло! Алло!

– Ну, я же слушаю! В чем дело?

– Понимаешь, – зашептала трубка, – это что-то ужасное… Приходи сейчас же ко мне. Я должна сказать тебе важную новость!

– Какую? Про что?

– Придешь – узнаешь! Это такая загадочная тайна – умереть можно.

– Скажи по телефону!

– С ума сойти! Кто же говорит по телефону загадочные тайны?

– Ну, тогда приходи ко мне!

– Не могу! Папа ушел, а я сижу одна с Лилькой! Приходи поскорее!

– У меня твердый план! – закричала я. – Сегодня никак не могу! Я даже разулась, чтобы твердо выполнить план.

– Дура! Нет, это не тебе! Это Лилька мешает говорить о загадочной тайне. Просит, чтобы я ей открыла тайну. Понимаешь? Такая микроба маленькая, а ей уж подавай тайны. Уйди сейчас же, или я начну тебя воспитывать! Это не тебе, не тебе. Это все с Лилькой воюю! Ну? Придешь?

– Не могу, понимаешь? Дала твердое слово никуда не ходить, пока не выучу все задачи по арифметике. А Лильке не смей говорить. Разболтает всем твою тайну. Сегодня же разболтает!

– Тогда приходи скорее сама!

– Ой, Валя, какая ты! Я же сказала – не могу. Лучше и не проси. У меня же такое твердое слово. Ты ведь знаешь меня!

– Ну, на минутку-то можешь забежать?

– Нет, нет! Никак! Впрочем, возможно, что минут через двадцать я сумею прийти к тебе. Ну, в крайнем случае, минут через десять или через пять. В общем-то, никуда не уходи! Я уже иду!

Да и как же я могла не пойти? Нельзя же быть эгоисткой! Валя все-таки мучается со своей загадочной тайной, а я буду сидеть и выполнять свой твердый план?

Надо не только о себе думать, но и о своих друзьях. У меня, конечно, железная сила воли. Я могу и завтра узнать эту тайну. Ну а как же Валя? Можно ли ее оставить вдвоем с тайной? Она же мучается, наверное. Я и по себе знаю, как трудно хранить одной какую-нибудь тайну. Но зато когда поделишься с кем-нибудь секретами, – сразу становится легко на сердце.

Ну, и кроме того, нельзя же готовить уроки и в то же время думать о тайне. Это все равно, что одной рукой играть на пианино, а другой дрова колоть.

Пойду, а уроки приготовлю завтра. Встану пораньше и приготовлю.

3 апреля

Ну, вот и дописалась!

По арифметике в четверти – двойка! Пятерок только две. Четверка – одна. Все остальные отметки – тройки!

Папа со мной не разговаривает. Мама не замечает меня. Даже в магазин не посылает.

Сегодня дядя Вася спросил:

– Почему все так смешалось в доме Сологубовых? Что происходит у вас? Кто чем недоволен? Ты не покажешь мне свой табель? Уж не твои ли отметки всему причина?

Я сказала, что табель у бабушки, а сказала так потому, что мне просто стыдно было показывать свои отметки дяде Васе. Ведь если он увидит двойку, тогда пропадет все его уважение ко мне.

И вдруг я подумала: «А что будет со мной, если я останусь на второй год?»

Это ужасно!

Все ребята перейдут в следующий класс, а я буду только издали смотреть на них. Лийка Бегичева выпятит губы и скажет:

– Ах, эта Сологубова? Да, да, я помню ее. Она когда-то училась со мною, но была такая глупая, такая неразвитая – просто ужас! В каком-то классе она отстала от нас.

Потом все кончат школу, а я все еще буду школьницей. Все начнут работать, а я буду решать задачки и получать отметки.

И все из-за этой книги.

Вместо того чтобы учить уроки, я сидела и записывала разные глупости.

Потом я снова представила себе, как я встречу через несколько лет своих ребят на улице. Они возвращаются с работы, а я иду им навстречу с книжками в руках.

– Привет школьницам! – кричит Славка. – Сколько получила двоек сегодня?

Дюймовочка, конечно, заступится за меня и скажет:

– Как не стыдно обижать ребенка! Не у всех же хорошие способности. Не обращай внимания, Галочка! Вот, возьми на конфетки! Бери, бери, не стесняйся. Я теперь сама зарабатываю деньги, а тебе где же их взять?

Мне захотелось уткнуться головою в подушку и реветь до потери сознания.

Кончено! Никаких книг! Никаких записок! Больше слова не запишу в эти тетрадки.

А может, порвать их?

Порвать или не порвать?

Не зная, как мне поступить, я загадала на Мурзика. Если он мяукнет, когда я его поглажу, – сохраню записки на память, а если Мурзик ничего не скажет по-своему, по-кошачьему, – разорву.

Я подошла к Мурзику. Он лежал, развалившись на диване, подняв лапки так, будто сдавался в плен. Я погладила его… Он потянулся, показал розовый язычок и, сладко зевнув, мурлыкнул: «Мяу».

Значит, придется сохранить тетрадки. Но вот на этой, на последней страничке я ставлю загадочный, таинственный знак и записываю торжественно клятву:

Я буду самая последняя дрянь, если не исправлю отметок и если останусь на второй год. И тогда пусть презирает меня весь мир и все ребята нашего двора и нашего класса.

Клянусь!

Клянусь!

Клянусь!