Текст книги "Собрание сочинений Яна Ларри. Том третий"

Автор книги: Ян Ларри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 28 страниц)

И мы решили, что немножко разговаривать по-английски не так-то уж и трудно, и если хорошо постараться, что-нибудь да получится.

На втором уроке мы уже бродили по Лондону, спрашивали полисмена, где можно остановиться, где пообедать, заходили в театры и музеи, – словом, держали себя как настоящие англичане.

Агния Петровна изображала полисмена, и мы очень хохотали.

Потом все поехали в Америку и оттуда писали письма Агнии Петровне, а приехав, рассказывали о своей поездке.

С каждым уроком заниматься становилось все интереснее и интереснее. Мы начали выпускать газету на английском языке, сами преподавали английский язык, были гидами, а сейчас разучиваем на английском языке пьеску.

А совсем недавно Агния Петровна запретила разговаривать на ее уроках по-русски, и если у кого не хватает слов, ему приходится «говорить руками». А это так смешно, что хочешь не хочешь, но, чтобы над тобою не смеялись, ты должна учить каждый день все новые и новые слова.

И еще она нравится нам всем, что не мелочная, что у нее можно даже подурачиться на уроках. Но только чуть-чуть. Она ужасно сердится, когда начинается «большой гвалт». Она становится у окна, спиною к классу, и говорит:

– Я жду, когда вы успокоитесь!

Но это давно уже было. Теперь она и не подходит к окну. Мы поняли быстро, что можно и чего нельзя делать на ее уроках.

Раньше мы с ужасом думали: «Ах, сейчас начнется отвратительный английский!» А теперь мы ждем его с нетерпением. Он совсем уж не такой плохой язык, как казался нам прежде. Он даже очень красивый язык. И гораздо легче русского. Грамматика английского языка проще нашей в сто раз. Одно плохо, что англичане придумали слишком много идиом.

Помню, на первых уроках мы откровенно признались Агнии Петровне, что не любим английский, потому что он некрасивый язык.

Она засмеялась и сказала:

– Может быть! Может быть! Но послушайте, как англичане пишут стихи. – И прочла стихотворение такое музыкальное, что оно понравилось всем. – А теперь я переведу каждую фразу! – сказала Агния Петровна и перевела.

Нам так понравились эти стихи, что мы захотели выучить их наизусть, и на другой день уже читали его хором:

 
…And in the sky the stars are met,
And on the wave is deeper blue,
And on the leaf a browner hue,
And in the heaven that clear obscure,
So softly dark, and darkly pure,
Which follows the decline of day,
As twilight melts beneath the moon away[1]1
И звезды всходят в небеса,И глубже моря синева,И тонет в сизой мгле листва,И дня утраченного след,Как светлый мрак, как темный свет,Струится в бледной вышине,И тени тают при луне.«Паризина» Д. Г. Байрона.Пер. В. Левика.

[Закрыть].
 

«Маке music to the lonely ear!» – Действительно, это звучит, как музыка.

И разве не чудесный вот этот переход:

 
And gentle winds and waters near,
Make music to the lonely ear.
 

Как хорошо все-таки, что Агния Петровна помогла нам понять красоту этих изумительных строчек.

 
…that clear obscure…
 

Возвращаясь домой, я шла, повторяя и повторяя эти замечательные строчки.

И как чудесно сказано: that clear obscure – прозрачная темнота!

Ведь в летние вечера темнота действительно прозрачная.

У Пушкина тоже есть красивое описание ночи: «Прозрачно небо, звезды блещут». Но это уже совсем другая красота. Торжественная! Сияющая! Пышная! А у Байрона она немного грустная, влажная какая-то, тихая и задумчивая, какой только и бывает тишина в ночном парке.

Все девочки безумно влюбились в Агнию Петровну. Мы стали провожать ее после уроков, носить ее портфель, тетради, учебные пособия. Когда кончался урок, все наперегонки бросались к дверям, чтобы открыть их, и все обязательно хотели что-нибудь сказать на прощание.

Но потом уж началось настоящее безобразие. Дюймовочка так влюбилась, что стала надоедать ей своей любовью, да и нам мешала любить Агнию Петровну. А Дюймовочке начали подражать и другие наши девочки – Тамара Иванчук и Рая Богданова. Они поджидали Агнию Петровну на трамвайной остановке, провожали ее до дома и вообще все время вертелись у нее под ногами, надоедая своей любовью.

А это уже не честно. Уж если любить хорошую учительницу, так любить надо всем классом, чтобы никому не было обидно, а не выскакивать со своей любовью. И почему Агния Петровна должна уделять им больше внимания, чем всем другим?

Ну, мы пригласили эту «троицу влюбленных» в парк Победы и тут поговорили с ними так, что они запросили пощады. Дюймовочке, как самой маленькой, просто дали легкий подзатыльник, чтобы привести ее в чувство, и она сразу поняла, что в будущем ей тоже достанется за навязчивость так же крепко, как Тамаре и Рае.

А вот учительницу пения Анну Семеновну никто из ребят не провожал никогда, да и не будет провожать. Пусть не надеется даже.

Честно говоря, она тоже неплохая учительница, но у нас с ней отношения неважные. И все потому, что она не сдержала слова. Когда мы начали заниматься у нее, Анна Семеновна сказала, что уже договорилась с телестудией, и мы будем выступать, петь хором, а те, кто будет лучше всех заниматься, может рассчитывать на сольные номера. Мы обрадовались. Это же все-таки интересно – выступать по телевидению. Другие школы выступают довольно часто, а наши ребята будто такие безголосые, что их и слушать невозможно.

Однако никаких выступлений по телевидению Анна Семеновна так и не организовала, да и ни с кем, наверное, не договаривалась.

Теперь мы уже не верим ни одному ее слову, хотя, возможно, она и не виновата. Ведь желающих выступить по телевидению так много, что до нас не дойдет очередь и через сто лет. Но все равно она не должна была обещать до тех пор, пока не договорилась по-настоящему.

И вот теперь на ее уроках пения мы нарочно поем так, что она морщится. Одни тянут в лес, другие по дрова; одни орут, как поросята, другие кряхтят по-утиному. А в общем, наше пение напоминает квартет из басни Крылова.

– У нас нет слуха! – говорим мы.

– И пения никто у нас не любит!

– Мы не собираемся выступать в опере и в концертах!

Но все это неправда.

Мы очень любим петь. И песни любим слушать. Особенно всем нравятся советские песни. Те, что передают по радио, и те, что можно провернуть на патефоне.

Эти песни мы часто поем у Пыжика, особенно с тех пор, как в пятерку отважных вошла Лийка. У нее очень приятный и сильный голос, и она знает много разных песен, потому что ее мама покупает новые пластинки чуть не ежедневно.

Вот я пишу сейчас, а в голове шумит вчерашняя песенка.

Мотив ее очень простой, слова тоже не первый сорт, а нам почему-то нравится она:

 
Ночью за окном метель, метель,
Белый беспокойный снег.
Ты живешь за тридевять земель
И не вспоминаешь обо мне.
 

И другие такие же песни нам тоже нравятся. Их называют эстрадными. Тетя Шура уверяет меня, что это «пошлые песенки». Софья Михайловна тоже морщится, слушая нас. Мы спросили ее однажды:

– Почему же нам нравятся именно такие песни?

– Вероятно, потому, – сказала Софья Михайловна, – что вы еще не доросли до понимания серьезной музыки. Но это пройдет! Со временем и вы научитесь ценить хорошие произведения.

5 ноября

Сегодня был интересный разговор с Ниной Станцель.

Когда я спросила ее, кем же она решила быть, Нина сказала, что решила после окончания семи классов работать парикмахером.

– Почему? – удивилась я. – Неужели тебе нравится такая профессия?

– А чем же она плохая?

– Ну… какая-то несерьезная… мелкая!

– Мелких профессий нет, – сказала Нина серьезно. – Есть только мелкие люди, а такие любую большую профессию запросто сделают мелкой. Главное, говорит мой отец, найти работу по душе и, работая, жить этой работой, получать от нее удовольствие, не тяготиться ею.

– И все-таки…

– Что все-таки? Что ж, по-твоему, только те люди, которые работают профессорами? Я уважаю ученых! Горжусь ими! Но почему мы не должны уважать дворников, продавцов, кондукторов, парикмахеров, лифтеров, маникюрш, почтальонов, киоскеров и других людей, которые, по-твоему, занимаются слишком мелкими делами?

Вот ты представь себе, что в один несчастный день все пекаря, вагоновожатые, повара, официанты и другие «неуважаемые» работники заболеют вдруг скарлатиной. Ну… и как ты думаешь, что произойдет тогда? Да уже через три часа мы все почувствуем, какие незаменимые и ответственные работники вышли из строя. Чудачка! Мы же идем в коммунизм, а в коммунистическом обществе самой ответственной должностью, как говорит отец, будет должность Человека с большой буквы. А какую работу он будет выполнять для всех, – это уже не имеет значения. Работал бы только для общества. Да и получать будут все уже по потребностям, а не за должность.

– Неужели тебе нравится работа парикмахера?

– Очень!

– А как же музыка? Ты же мечтала учиться в музыкальном училище.

– Музыка – после работы. И почему бы парикмахеру не учиться играть на пианино? Ведь это же теперь проще простого!

– Все это правильно, но…

– Знаешь что, – засмеялась Нина, – попробуй поговорить с моим отцом.

– Почему? Зачем?

– Ну… может, ты растолкуешь ему, почему я выбрала неважную, очень мелкую профессию. И знаешь что… пойдем, например, ко мне сегодня после уроков. Ты же никогда не была у нас.

Так я попала к Станцель и тут встретила ее отца.

Оказывается, он Герой Советского Союза. Я подумала, что он занимает ответственное место (он похож на министра), но… когда узнала, где он работает, я поняла все. И желание Нины работать в парикмахерской.

Когда мы пришли, Нина засмеялась и сказала:

– Пап, вот Галя не советует работать в парикмахерской… Послушай ее! – и умчалась на кухню.

– Ну, этого я и слушать не хочу! – сказал Карл Янович, отец Нины. – Пусть работает! Ничего плохого в том нет!

– Но, – сказала я, – она могла бы получше выбрать работу!

– А это чем плохая? Тебя Галей звать? Ну, так вот, скажу по секрету, нет выше должности парикмахера. А почему? – хитро прищурился он и взметнул указательный палец в потолок. – Да потому, что каждый парикмахер – заместитель господа бога на земле.

– А бог есть?

– Поверим на пять минут, что есть он или, допустим был когда-то. Так вот, бог сотворил человека, а парикмахер подправляет каждый день работу бога, редактирует творенье божье, наводит на него глянец. Придет в парикмахерскую человек первозданный, весь заросший, лохматый, небритый, черт знает на кого похожий, сядет в кресло и говорит: «Нельзя ли исправить топорную работу господа?» – «А пожалуйста!» Парикмахер ножницами – щелк-щелк, бритвой – чик-чик, гребеночкой подправит, одеколоном побрызгает, и встает человек с кресла – любо-дорого взглянуть на него. Картинка! Куколка! У бога и квалификации не хватает, чтобы такой глянец навести. И что же получается? Ну? Если по-честному подойти к вопросу? Парикмахер хотя лишь двумя разрядами числится выше господа бога по квалификации, а на деле выходит, что господь и в подметки ему не годится. Так что, Галочка, напрасно, просто не подумав, советуешь Нине отказаться от работы в парикмахерской. Веселый это труд! Творческий в некотором роде! А главное, есть ли что выше служения людям? Оно, конечно, услуги парикмахера небольшие, но почти ежедневные. А по моему разумению, – уж лучше помаленьку, да почаще приносить человекам пользу, чем за всю жизнь никому не доставить удовольствия.

– Все-таки… парикмахер…

– А что парикмахер? Плохой гражданин? Э, напрасно! В случае чего парикмахер не ударит в грязь лицом! Во время Отечественной войны и парикмахеры многие на высоте оказались. Даже кое-кто из них Героями Советского Союза стал!

Мне показалось странным, что отец Нины говорит о парикмахерах так, будто он сам тоже стрижет и бреет. Я спросила:

– Почему же вы не стали парикмахером?

– Кто не стал? Это я-то? Здравствуйте! Да я, можно сказать, потомственный и почетный брадобрей! И дед мой и отец мой занимались этим делом. А вот теперь и Нина… Да! Так-то вот! И тебе посоветовал бы, да только ведь выбирать надо работу по душе, а ты вроде бракуешь нашу профессию! Тебе не посоветую! И потому не посоветую, что человек должен не только работать, не только любить свою работу, но и гордиться ею! Вот такое, значит, дело-то!

А что, ведь и в самом деле все профессии нужны человеку. И кто-то, конечно, должен и стричь и брить. И сейчас, и при коммунизме. Дядя Вася говорит: нет у нас зазорной работы. Все, что необходимо и полезно обществу, нужно считать настоящей работой и выполнять ее так, чтобы у всех веселилось сердце, потому что настоящий советский человек на любой работе – Человек с большой буквы.

И, как бы подслушав мои мысли, отец Нины сказал, поправляя бант на моей голове:

– Мелких дел у нас нет, но вот мелкие людишки еще имеются, к сожалению! Но такому гражданину, по моему разумению, не работа нужна, а зарплата. Не живет такой человек, а существует от получки до получки. И не для того, чтобы чувствовать радость жизни, а чтобы ходить в баню, в кино, «забивать козла», покупать разную дребедень. Вот говорят, надо любить труд! А по-моему, надо более того любить людей, для которых ты трудишься. Ну, и, конечно, нужно очень и очень ценить и уважать труд всех, кто работает для тебя! Мы же не в лесу живем! Тем, Галочка, и держится наша жизнь, что я работаю для всех, а все трудятся для меня.

Я вполне согласна и с дядей Васей, и с отцом Нины. Но у меня есть и свои мысли о мелких профессиях. Мне кажется, при коммунизме все люди, которым придется выполнять самые неприятные работы, должны получать что-нибудь дополнительно. Не обязательно деньги. Их ведь не будет. И не лишние обеды или одежду: такие люди должны пользоваться особым почетом, особым уважением.

Не знаю, правильно я рассуждаю или нет, но, по-моему, чем-то все-таки нужно будет поблагодарить людей, которые станут выполнять не очень приятные работы.

12 ноября

Пафнутий решил построить для сборки автомашины автомастерскую, и такую, чтобы в ней можно было держать потом машину, как в гараже.

Наш класс посоветовался и предложил свою помощь. Ребята выбрали меня единогласно бригадиром, потому что все знают моего папу и все видели, какие построил он дома. Да я и сама не скрывала, что разбираюсь немного в этом деле. Кроме того, я была уверена, что в крайнем случае папа поможет мне и советами, и руками.

Как бригадир, я пошла к Пафнутию, сказала, что мы построим гараж своими силами.

Но Пафнутий такой хитрый, что трудно представить даже. Он сказал, что идея прекрасная и что, пожалуй, это будет самый лучший гараж в Ленинграде, если он будет строиться под моим руководством.

– Не знаю только, – покашлял он, – как мне поступить с одним прорабом? Дело в том, что я уже договорился с ним. А впрочем, он вряд ли будет мешать вам. Я, пожалуй, устрою это дело.

И устроил.

Мы таскали кирпичи, а прораб и еще двое рабочих говорили, куда их складывать, но строили они все сами.

Правда, нам тоже разрешили положить по двадцать кирпичей. И все-таки это уже не честно. Я уверена, что мы и сами сумели бы сделать не хуже. В крайнем случае нам помог бы мой папа.

21 ноября

Паршивое настроение! Хочется сунуть голову в форточку и выть, и выть по-собачьи.

Ну можно ли уважать всех взрослых подряд? И только за то, что они взрослые?

Нет, нет и тысячи раз нет! Никогда не соглашусь с этим. Никогда!

Как я буду уважать мать Марго после того дня?

А этот день мне уже теперь не вычеркнуть из памяти. Ах, лучше бы уж не было того разговора. А он-то ведь был, был!

Как произошло все это?

Мы возвращались из школы. По дороге Марго стало так плохо, что мне пришлось зайти с ней в парадный подъезд одного дома, и мы просидели в подъезде почти два часа. А еще через час я уже была у Софьи Михайловны. Я рассказала ей, что Марго становится все хуже и хуже, и спросила, неужели нельзя заставить мать лечить больную Марго.

Софья Михайловна сказала:

– У нее незарощение Баталова протока… Очень опасная болезнь сердца. Очень! Без операции Маше не обойтись. Только операция и может спасти ее. С такой болезнью люди умирают в юношеском возрасте… Но что же делать, если мать слышать ничего не хочет об этой операции?

Ну, если Софья Михайловна ничего не может сделать, так мы-то что-нибудь непременно сделаем. И у меня тут же, сразу, появился замечательный план.

Я попросила Пыжика пригласить к себе на воскресенье Марго, а сама вместе с Валей и Ниной пошла к ее матери.

Когда мы пришли, она засуетилась, забегала, заохала:

– Ах, ах, Маша моя только-только вышла. Да вы садитесь! Вы присаживайтесь. Чай будем пить. Варенье у меня, спаси Христос, какое… Отличное у меня варенье…

Я сказала:

– Это хорошо, что Маши нет дома. Ей совсем не нужно знать о нашем разговоре… Вам говорила Софья Михайловна, какая опасная болезнь у Марго?

– Ох, говорила, – запричитала она плаксиво. – И за что только господь карает? Кажется, с колен не встаю, молюсь и дни, и ночи. А вот, поди же, не доходят молитвы до бога. Не доходят! Прогневила чем-то создателя.

– Марго нужна операция! – сказала Нина, рассматривая мать Марго злыми глазами.

Она замахала испуганно руками:

– Спаси, Христос! Спаси, Христос! Чтобы я, мать, да согласилась дочь под нож положить? Да упаси бог! Какая ж мать согласится на такое? На опыты? Шутка сказать, им надо опыты делать, а ты отдай единоутробное дите. Мыслимо ли? – Она покачала головой, поджала губы. – Не бывать тому! И говорить не стану! Нет моего согласия!

Мы начали объяснять, как опасна болезнь Марго, но ее мать только покачивала головой, вздыхала, плакала, но на операцию не давала согласия. Когда же я сказала, что Марго может умереть, она бросилась на колени перед своими иконами и запричитала:

– Господи Иисусе, мать святая богородица-троеручица, спаси болящую отроковицу, сподоби, господи, избавиться рабе твоей от злого недуга…

Так она причитала, заливаясь слезами, чуть не полчаса, а потом поднялась и спокойно сказала:

– Все в руках божьих. Без его воли волос не падает с головы. В монастырь повезу. Молебен закажу. Исповедую ее там, к святому причастию приведу… Не оставит господь вдовьи молитвы и слезы без милости.

Так мы ничего и не добились. С чем пришли, с тем и ушли. Вот какая глупая и темная женщина. И после этого я должна относиться с уважением ко всем взрослым?

Какая чепуха!

На другой день мы всем классом ходили к Пафнутию. Он согласился с нами, но ничего сделать не мог.

Не знаю, нужно ли теперь перевоспитывать Марго.

Ведь если она умрет, так не все ли равно, какая она будет мертвая: верующая или неверующая. Главное сейчас – устроить операцию. Вот что главное. Но как это сделать?

Во время работы в мастерской, когда остановился мой «Верный» (так называется фрезерный станок, на котором мы работаем с Вовкой Волнухиным), мы вызвали Тараса Бульбу, чтобы он исправил «Верного», а пока дедушка налаживал станок, я поделилась с Вовкой своим горем.

– Не знаю, – сказала я, – как все-таки спасти Марго? Может, письмо послать правительству? Разве правительству трудно отменить закон, который разрешает родителям запрещать операции?

Рядом с нами в этот день работала на токарном станке «ДИПе» Лийка Бегичева. То есть она и не думала даже работать, а стояла и слушала мой разговор с Вовкой.

– Надо уговорить мать Марго! – изрекла наконец Лийка. – Если объяснить ей хорошенько, – она непременно согласится. Не может она не согласиться. Она просто не поняла ничего.

Лийку поддержал Тарас Бульба.

– Точно! – загудел он. – Это уж как полагается. Объяснишь правильно – тебя и поймут правильно.

– Я бы обязательно уговорила! – похвасталась Лийка. – Просто вы неправильно уговаривали.

– Попробуй, уговори! На словах каждому кажется все легким.

– А что, – сказал Тарас Бульба, – не попытаться ли мне самому сходить с вами, а? Попробовать разве? К старикам у нас везде почет и уваженье. Меня она должна бы послушать.

– Можно, и я схожу? – напросилась Лийка.

В Индии есть поговорка: «Утопающий и за змею хватается». Почему бы не попробовать Лийке свои таланты? В крайнем случае, если ничего у нее не выйдет, Марго ничего не потеряет.

Ну, а может быть, вместе с Тарасом Бульбой у них и получится что-нибудь.

– Ладно! – сказала я. – Завтра сходим еще раз! Все вместе! Вовка, пойдешь с нами?

– Угу!

Между прочим, я за последнее время работаю с Вовкой «на пару». Он теперь мой напарник, а я его напарница. Недавно я и Вовка сделали для учительской новый внутренний замок. Правда, слесарную отделку замка делал Тарас Бульба, но в общем-то самые главные части замка мы сделали с Вовкой сами.

Когда замок вставили в дверь, я и Вовка несколько раз заходили посмотреть, как он действует, и каждый раз Пафнутий встречал нас, улыбаясь и подмигивая:

– Держится! Держится! Гениальный замок! Если бы не знал, что сработан вами, – сам не поверил бы. Не хуже, чем в магазине купишь.

Теперь и все учителя смотрят с уважением на меня и на Вовку.

А как хорошо все-таки, когда тебя уважают взрослые.

22 ноября

Говорят, полезная ложь иногда бывает лучше бесполезной правды. Но не всегда. Я убедилась в этом, просидев весь вечер у матери Марго вместе с Тарасом Бульбой, Вовкой и Лийкой. Мы пришли уговорить ее согласиться на операцию, но так как она не верит в науку, Тарас Бульба стал рассказывать о том, как сделали ему такую же операцию, а потом Лийка говорила о своих подругах, тоже выдержавших операцию сердца. Мы с Вовкой поддакивали и уверяли мать Марго, что это знают все ребята нашей школы.

Мать Марго слушала нас, соглашалась с нами, кивала головой и приговаривала:

– Это правильно! Наука теперь серьезная! Для науки сейчас ничего невозможного нет… У нас тут одной половину желудка оттяпали, а ничего! Живет! Прыгает!

– Значит, согласны положить Марго на операцию?

– Так тут же сердце! – захныкала она. – Как можно согласиться?

Тарас Бульба, не вытерпев, вскочил и закричал:

– Извиняюсь, но вы же темная бутылка, а не женщина!

Мы думали, она обидится, рассердится. Ведь очень уж грубо обошелся он с ней, но она ничуточки не обиделась.

– Так, так, – заулыбалась она приветливо, – темнота, что слепота! Идешь по жизни с вытянутыми руками и щупаешь, где что, не поскользнуться чтобы, не упасть. Это верно вы заметили. Темные мы. Так и живем на ощупь. Но вы не серчайте. Я ведь не по темноте, а по любви к Машеньке не могу дать согласия. За беседу вам спасибо, а за все остальное не обессудьте! Будет время – заходите! Люди вы хорошие, с вами беседовать очень полезно таким, как я.

Тарас Бульба даже зубами заскрипел:

– Зайду! Непременно зайду! Но если с Машенькой случится что… тогда уж… – И вдруг, сорвавшись с места, выбежал вон.

23 ноября

Странно как-то получается: хочешь человеку помочь, а он же злится на тебя! Ну почему?

Хотела вернуть Вовку из детдома к отцу, но ничего хорошего не получилось.

Сегодня завела с ним разговор про его отца, спросила, есть ли у него семья, а он покосился на меня и заорал:

– А тебе какое дело?

Потом подумал и сказал тише:

– Мать умерла! А с отцом не живу.

– Почему?

– Тебе-то на что знать? – снова разозлился он.

Конечно, я не могла сказать, что следила за ним и была в Озерках. Вовка тогда бы съел меня. Но и оставить его неустроенным я тоже не могла. Ведь пока останется такое неустройство семейное, Вовка не подтянется и подведет весь класс.

Я сказала:

– А знаешь, случайно я узнала про тебя все, все!

– Что узнала?

– Представь, мы знакомы с Пуговкиной!

– Ну и целуйся с ней!

– Слушай, Вовка, хочешь поговорю с ней, как женщина с женщиной?

Вовка презрительно фыркнул:

– Че-го? Какая ж ты женщина? Нос вытри! Женщина!? Тоже мне! И не о чем тебе говорить с ней! Не суйся! Да она и смотреть на тебя не захочет. По лбу получишь, да выругает. Тут весь и разговор.

– Ну и что? Сама знаю, какая она бессердечная, а все-таки…

– Кто бессердечная? – не дал договорить Вовка. – Кто сказал? Не знаешь, не болтай! Она самая сердечная. Ласковая она… И ко мне… Знаешь, как она ко мне относится?

– Тогда зачем же ты переживаешь?

– Слушай, – заорал Вовка, – чего ты пристала, явление природы? Топай, пока не получила! Лезет и лезет!

– Никуда я не пойду! Ты же подводишь класс!

– А я говорю – пойдешь! Ну? – Он так дернул меня за косу, что у меня зубы лязгнули, но я решила добиться своего.

– Сильный стал, да? Может, ты еще побьешь меня? Ну и что? Ударь!

– И стукну!

– Стукни!

Вовка толкнул меня:

– Иди, жалуйся!

– Никуда не пойду. Можешь даже ударить меня. Я же за класс говорю. Не за себя! Ты не меня толкаешь и дергаешь за косу, а класс.

– Вот привязалась. Что тебе нужно?

– Я хочу помирить тебя с Пуговкиной!

– А я не хочу! При чем тут класс и Пуговкина? В огороде бузина, а в Киеве дядя!

– А потому, что ты не можешь спокойно учиться.

– Никто мне не мешает! Просто запустил математику немного.

И тут мне пришла в голову счастливая мысль: а что, если попросить дядю Васю помочь Вовке. Мне дядя Вася всегда помогает. Объясняет он так хорошо, что мертвый и тот поймет. Уверена, дядя Вася не откажется, если хорошо попросить его.

– Хочешь, познакомлю тебя с дядей Васей?

– Какой еще дядя Вася?

– Ну… он помогает мне! Тоже по математике… Ему же все равно, что одной помогать, что двум… Знаешь, он так все разъясняет, как в рот кладет… Он сам на инженера учится. Заочно. Ну, что тебе, трудно, что ли, подтянуться для класса? Тебя же все уважать тогда будут, а твой отец скажет Пуговкиной с гордостью: «Вот…»

– Ну, ты! – толкнул меня снова Вовка. – И чего ты суешь свой нос!.. Тоже мне… Пуговкина? – Он поддернул брюки. – А этот… дядя Вася… Согласится он?

– Согласится! Согласится! – закричала я. – Договорились?

– Ладно! – отвернулся Вовка. – Ребят подводить не собираюсь! Попробую!

Ура! Я своего добилась! Когда человек что-нибудь захочет сделать, он всегда добьется. Не надо только бояться трудностей.

26 ноября

Соревнование за поездку в Москву идет на высоком уровне, как сказал наш пионервожатый. Но на путях к столице вдруг неожиданно появилось самое глупое препятствие.

Новая игра!

И эта игра так увлекает всех, что я уже не уверена, увидим мы Москву или же она достанется другому классу.

Вместо того чтобы тратить силы на ученье, мальчишки сходят с ума и на уроках, и на переменах, мешая друг другу соревноваться.

Начал это безобразие Славка.

Перед первым уроком он вылез на середину класса, встал на четвереньки и, подняв высоко ногу, завопил:

– Я – фар! Я – зар! Я – кар! Я пожираю огонь! Выпиваю цистерну нефти! Когда чихаю – с неба падают звезды. Когда хохочу – трясется космос! Я – фар! Я – зар! Я – кар!

Мы подумали сначала, что Славка сошел с ума, но некоторые ребята заинтересовались дурачеством Славки. Первым присоединился к безобразию Бомба. Подскочив к Славке, он боднул его головою и закричал:

– Я – сур! Я – мур! Я – гур! Когда шевелю пальцами – рушатся города! Когда смотрю на моря – они высыхают!

– Я – кар! – завизжал Славка.

– Я – мар! – завопил Бомба.

А ведь им по четырнадцать лет каждому. В их годы Моцарт был членом Болонской академии, Тихо де Браге учился в университете, Пушкин писал стихи, а советский астроном Амбарцумян читал лекции!

Все это я тут же сказала всем, а Пыжик еще кое-что добавил из своей Книги разных мыслей, но ребятам больше понравилось это безобразие, чем умные объяснения. Почти половина класса в первый же день стала подражать Славке. Даже тихоня Ломайносов и тот начал кричать:

– Я – мор! Я – жор! Я – нор! Когда смотрю на географию – океаны превращаются в пятерки. Когда чихаю – учителя падают на колени, когда…

Но тут я влепила ему затрещину, и он поспешно сел за парту, а после второго подзатыльника – раскрыл учебник географии и, покосившись на меня, стал повторять урок.

Девочки в первый день не принимали участия в этой глупой игре, но вот сегодня зараза охватила всех поголовно.

Когда мы возвращались после уроков домой, Нина Станцель, перегородив дорогу Дюймовочке, захохотала:

– Я – бур! Я – шур! Я – пур! Когда дышу – исчезает Млечный Путь! Когда краснею – сгорает солнце! За обедом съедаю миллион Дюймовочек и выпиваю пять океанов!

К моему удивлению, Дюймовочка подпрыгнула козленком и запищала:

– Я – кыр! Я – мыр! Я – пыр! На обед подают мне Луну! На пальце я ношу экватор! Моя зубочистка – земная ось! Когда я шевелю ресницами – Млечный Путь превращается в кислое молоко, а когда чихаю – начинаются землетрясения!

– Как не стыдно! – закричала я. – Наши бабушки в эти годы работали, помогали семье, а вы, как младенцы, беситесь!

И что же? Усовестила я их? Как бы не так!

Они запрыгали вокруг меня, корча рожи, размахивая руками:

– Я – фер! Я – лер! – кричала Нина.

– Я – тяр! Я – мяр! – попискивала Дюймовочка.

Тут я не выдержала и затопала ногами:

– Я – фур! Я – мур! Я – жур! От моих подзатыльников на голове растут Казбеки и Монбланы! Перестаньте трепаться, или я превращу вас в минеральное удобрение!

Они захохотали и умчались.

Интересно все-таки: почему разные глупости ребята подхватывают быстрее, чем все умное и полезное? И почему мы не можем быть серьезными, как взрослые?

Очень часто ребята обсуждают многие вопросы не хуже взрослых, говорят умные слова, а вот иногда вдруг, ни с того ни с сего, все начинают сходить с ума, бросаются учебниками, бегают, как дикари, визжат, орут, выкрикивают разные глупости и вообще ведут себя, как первоклашки.

Может, это потому, что наши предки были миллион лет назад дикими и мы в детстве поэтому и ведем себя так глупо? А может быть, потому, что глупостью надо непременно переболеть, как корью?

Мне кажется, в новой игре ребятам более всего нравится выдумка. Ведь такую игру надо вести, придумывая все время новые и новые глупости, и чтобы они были самыми неожиданными, самыми смешными.

Я думаю, как только иссякнет фантазия, – прекратится и игра.

1 декабря

Я оказалась права. Глупая эпидемия пронеслась над классом, как ураган, и вот уже не слышно ни «гыра», ни «мыра». Никто даже и не вспоминает о них. После короткого сумасшествия все снова включились в борьбу за Москву.

Перед уроками сегодня стало известно о том, что наш класс перешел со второго места сразу на пятое. Ну, не обидно разве? Еще того обиднее было узнать, что перегнали нас два самых отстающих класса: седьмой «в» и пятый «а».

Первое место по-прежнему все еще держат первоклашки. Но никого из нас эти кролики не пугают своими достижениями. Уж кого-кого, а их-то мы в любой день и догоним и перегоним. Опасным кандидатом на полет сейчас становится седьмой класс «в». Они, как говорят, решили занять первое место во что бы то ни стало.

Инночка Слюсарева узнала от надежных ребят, что семиклассники поклялись презирать всех, кто получит хоть одну двойку. А вчера все девочки этого класса пришли с черными бантами в косах и сказали, что будут носить их всю жизнь, если не завоюют права на полет.

Это уже что-то вроде психической атаки. Но мы не испугались, хотя, конечно, хорошо понимаем, что нам теперь придется уже серьезно соревноваться. Ребята в этом классе дружные, без боя они не уступят права на полет. Хоть бы до каникул подправить немного наши дела!

Между прочим, Валерий Павлович (инженер; он живет в нашей квартире) сказал сегодня, что слово «каникулы» переводится на русский язык как «собачье время».