Текст книги "Собрание сочинений Яна Ларри. Том третий"

Автор книги: Ян Ларри

Я прочитала:

«Если это Лийка, – имею другой план, После урока нам всем отважным (зачеркнуто) пятерым надо собраться. Предупреди Марго и Нину. Павликовой я сказал. Сбор на большой лестнице».

Я показала записку Марго. Она вздохнула так, будто в груди у нее скопились все ураганы, тайфуны, саму мы и штормы.

– Пыжик теперь очень расстроится! – сказала она. – Пыжику это всех неприятнее.

Вот глупости какие! Почему же один Пыжик будет переживать? А я? А Валя? А Нина?

Ну, конечно, нам было сейчас не до зоологии. Я еле-еле дождалась конца урока, а как только услышала звонок, сунула учебник в парту и, кивнув Пыжику, побежала к большой лестнице.

Пожалуй, это самое удобное место для совещаний. Особенно в большую перемену, потому что орут и визжат здесь так, что можно спокойно обсудить любое дело и никто не услышит ни слова. Все секреты тут тоже очень удобно передавать.

Я прибежала к лестнице.

С визгом, хохотом и свистом, толкая и обгоняя друг друга, мчались мальчишки. Первоклашки скатывались, визжа от восторга, по перилам, не забывая, однако, зорко поглядывать по сторонам (а вдруг появится учитель?). Стайка крошечных безобразников бежала за маленькой девочкой и хором квакала:

– Ква, ква!

Толстенький, румяный первоклассник, задыхаясь, тащил на спине еще более толстого мальчишку. Наверное, они поспорили о чем-то и проигравший везет в школьный буфет «на верблюдах» выигравшего пари.

– Вот устрица! – усмехнулась я. А давно ли я сама была такой же глупышкой?

Не прошло и минуты, как подошел Пыжик и сказал:

– Я все понял, но… давай не будем… с пустым классом… Во-первых, она пожалуется, и тогда у нас начнутся неприятности. А во-вторых, будем честно бороться. Будем бить ее тем же, чем она стукнула нас. Стихами!

Я объяснила ему, что Лийку стихами не воспитаешь, а если расцарапать ей нос, она больше не станет писать гадости. Но тут подошла Нина и сказала:

– При чем здесь Лийка? Ребята просто поручили ей выступить со стихами. И только. Все знают, что Лийка пишет стихи и что они получаются у нее неплохо. И, кроме того, ведь это же почти все правда.

– Почти! – задумчиво повторил Пыжик. – Она записала почти правду. Ну вот и мы напишем о ней почти правду. Писать, так уж всем писать. Давайте подумаем, какую же о ней сочинить почти правду?

– А вот какую! – сказала я. – Она финтифлюшка и воображала. Она сказала Лене Бесалаевой, будто в нее влюблены восемь семиклассников и все они так и ходят за ней по пятам.

– А это правда? – спросил Пыжик.

– Смешно! Какая же правда? – возмутилась я. – Ну, кто, подумай сам, может влюбиться в Лийку? Она увидела в кино, как там влюбляются, и завоображала о себе.

– Не говори! – остановила меня Нина. – Это все-таки почти настоящая правда! Семиклассники действительно ходят встречать Лийку. И на катке катаются с ней. Но почему катаются, – вот это уже вопрос!

– Почему?

– Потому что ее мама приглашает Лийкиных друзей каждое лето на дачу. А там у них моторная лодка, разные игры. Ребята говорят, на даче Лийки веселее, чем в пионерском лагере.

– Тогда понятно, – сказала я. – Тогда, конечно, можно и на катке с ней кататься, если летом… моторная лодка и вообще.

– Ладно, – сказал Пыжик, – что-нибудь сочиним! Я берусь написать стихи. Но хорошо сделать еще и карикатуру. Кто из нас рисует?

Лучше всех не только среди пятерых отважных, но и во всем классе рисует, конечно, Марго.

Ее рисунки посылали даже на выставку детских рисунков в Индию, когда она училась еще в третьем классе в сельской школе.

– Марго, нарисуешь? – спросил Пыжик.

– Ой, не знаю… А вдруг не получится? Вдруг не похоже?

– Ну и что? Главное, чтоб посмешнее было! Она смеется, и мы посмеемся… Но что напишем – вот вопрос! О чем?

– Она же хвастунья, – напомнила я. – Хвастается своей «Волгой», хвастает, что ей покупают дорогие платья и чуть ли не котиковое манто, что ее папа самый ответственный папа. Прожужжала всем уши о собственной даче, о курортах, где она бывает с мамой… Мировая хвастунья! Хорошо бы песню сочинить про нее.

– А музыка? – спросил Пыжик.

– Я бы подобрала что-нибудь, – сказала Нина Станцель. – Надо слова сначала написать. А может, сама сочиню музыку! У меня потом и разучить можно. У нас хорошее пианино.

Когда Пыжик узнал, что Нина играет на пианино и сочиняет музыку, он ужасно обрадовался.

– Напишем романс! – подскочил он и взъерошил на голове волосы. – Жестокий романс! Стихи напишу я сам. Мотивчик Нина сделает, а потом все вместе споем в классе.

Жестокий романс мы сочиняли и разучивали больше недели, и, наконец, наступил день мести.

Перед уроком английского языка Пыжик вышел на середину класса, пригладил волосы и, подмигнув нам, сказал:

– Братцы-ленинградцы, у нас плохо развивается художественная самодеятельность. Отстаем мы, короче говоря. А вам известно еще с первого класса, что отсталых бьют. Вот мы и подумали, чем дожидаться, пока нас побьют, будем сами биться за нашу самодеятельность. Еще короче говоря, мы тут кое-что придумали.

– Короче! – закричали ребята.

Пыжик поднял руку:

– Внимание! Сейчас выступит ансамбль песни и пляски. Будет исполнен романс «Горе без ума».

И мы запели, приплясывая и лихо притопывая:

 
Ах, какое дивное авто
Я имею всем на удивленье.
Мама купит завтра мне манто,
Не манто, а умопомраченье.
 
 
Есть у папы должность в Кишкотресте,
А у мамы – личный шифоньер.
Летом я поеду с мамой вместе
На курорт Ривьер де трепарьер.
 
 
У меня есть собственная дача,
Три моторки, сорок радиол,
Миллион пластинок «Кукарача»,
Персональный с сеткой волейбол.
 
 
Одного лишь только не хватает, —
Говорят мне па и моя ма,
Говорят и горестно вздыхают:
«Не хватает, доченька, ума!»
 

Ребята так и покатились от смеха.

Лийка вскочила, замахала руками и плачущим голосом закричала:

– Не смеете! Я буду жаловаться! Нечестно! Подло! Я ваших родителей не трогаю, и вы не трогайте.

Пыжик покраснел и стал оправдываться. Он сказал:

– О чем ты? Опомнись, безумная, как говорил д’Артаньян своей лошади. Кто тебе сказал, что романс про тебя и про твоих родителей? Прими таблетку аспирина!

Валя растерянно оглядела всех и сказала неуверенно:

– Ребята, а мы действительно… Ну, как вы думаете: честно или нечестно мы поступили?

Валя растерянно оглядела всех и сказала неуверенно:

– Кажется, не совсем честно! А по-вашему, как?

– А по-моему, – сказала я, – так ей и надо! Пусть не хвастается! И потом, ведь неизвестно же, о ком мы спели романс. Имени нет, фамилии тоже не было… А вообще-то пускай позлится!

Но меня не поддержали. Мы посидели еще несколько минут молча, а потом, не глядя друг на друга, разошлись по домам.

Вся эта история все-таки всплыла, и о нашем романсе, а также о войне с Лийкой узнал директор школы. Кто-то собрал все наше творчество и передал ему. Может, пионервожатый, а может, Лийка! Я думаю, что это работа Лийки, а Пыжик говорит: у Лийки не такой характер, чтобы действовать исподтишка.

– Она бы в открытую напала на нас! – сказал он. – Все-таки, при всех недостатках, от нее не отнимешь честного, открытого характера.

Директор вошел с нашими произведениями в руках и спросил:

– Это один старается или же у вас все принимают посильное участие в творческой работе?

Марго вскочила и, глядя на Пыжика, сказала, заикаясь:

– Это я… Я одна… Рисовала и… вообще!

– Так! – сказал директор. – Значит, ты и есть классная Кукрыникса? Ну, что ж, рисунки неплохие! А кто поэзией занимается? Или поэты более скромны? Не пожелают называть себя?

И вдруг, к моему удивлению, Лийка вскочила и сказала:

– Стихи про Нептуна я писала. А родителей не задевала! При чем тут родители? Это бесчестно! Почему же они не считаются…

– Кто они?

Лийка посмотрела в нашу сторону и вздохнула:

– Они знают, кто писал! Пусть сами скажут!

– Пусть скажут! – кивнул Пафнутий. – Не возражаю!

Мы переглянулись. Говорить или не говорить?

– Они не хотят! – усмехнулся Пафнутий.

Пыжик вскочил и крикнул срывающимся голосом:

– Вот я! Стихи я написал! Но это же шутка была! Вы же, Пафнутий Герасимович, и сами, наверное, любили пошутить, когда были школьником.

– Любил! Не отрицаю! Да и сейчас люблю хорошую шутку! И веселые, жизнерадостные шутники мне по душе. Но шутки бывают разные. Есть в нашей школе один паренек – я не буду называть его, – который считает верхом остроумия дергать девочек за косы.

Ребята захохотали. Ведь таких пареньков и в нашем классе сколько угодно.

– Смешно? – удивился директор. – Девочки, вам смешно, когда вас за косы подергивают?

– Нет! – хором ответили девочки.

– Целый хор голосов! – улыбнулся директор. – Значит, одному солисту смешно, а всему хору огорчительно. Шутки, стало быть, как вы уже понимаете, хороши только тогда, когда от них все смеются или смеется большинство и лишь один, осмеянный за дело, огорчается… Не подумайте, что я пришел сказать вам: не балуйтесь, не шалите, не беснуйтесь. Да если бы и сказал, то вряд ли вы стали бы ходить с опущенными руками, на цыпочках. Я же вас знаю. И поэтому, когда я прочитал ваши стихи, подумал: не предложить ли вам одно веселое занятие?

Мы переглянулись. Что это за веселое занятие?

– Новую игру? – спросила Таня Жигалова.

Ребята насторожились.

Пафнутий никогда не говорит просто так. Уж если он начинает какой-нибудь разговор, – значит, за этим разговором вот-вот, сейчас, сию минуту всплывет что-нибудь или очень приятное или же очень и очень неприятное. Между прочим, он преподносит и хорошее и плохое так спокойно, что по лицу никак не угадаешь, что же приготовлено у него для нас.

А вообще-то ребята стараются подальше держаться от него, пореже встречаться с ним. И не потому, что часто приходится слышать от учителей: «Ты что же? Хочешь пойти к директору? Хочешь с ним поговорить, как надо вести себя на уроках?» – а просто потому, что при нем как-то теряешься.

В школу Пафнутий Герасимович приходит весь сияющий, блестящий. Костюм его отутюжен, на брюках – острые, как ножи, складки, галстук повязан как на картинке, гладко выбритые голова и щеки отливают стальной синевой и блестят, как новые. И весь он такой, что хоть на выставку мод посылай.

Когда я была первоклашкой, я старалась как можно реже встречаться с ним в коридорах. Мне казалось тогда: стоит ему заметить мою особу, он непременно подзовет к себе:

– А ну-ка, ну-ка, подойди ко мне, замарашка! Покажи руки!

И руки мои сами прятались под фартучек при одной только мысли о такой встрече, (Ну кто же не знает, что в первом классе руки пачкаются так часто, что их просто не успеваешь мыть.)

Не знаю, любят ли его ребята, но уверена: относятся они к нему с большим уважением и, кажется, чуть-чуть побаиваются его. А вот почему боятся, – не могу понять. Он никогда не кричит на нас. Не повышает голоса. И все-таки в нем есть что-то такое непонятное мне, как бы устрашающее, что ли! Не знаю! Во всяком случае при нем все как-то подтягиваются, перестают дурачиться, а самые большие безобразники становятся вежливыми.

А вот нашего милого Брамапутру мы все просто любим.

Когда я первый раз увидела Брамапутру, он показался мне неопрятным стариком. Я очень тогда удивилась, услышав от ребят, что его вся школа любит.

Когда он приходит в класс в помятом пиджаке, с каким-то петушиным хвостиком седых волос на голове, мы встречаем его дружескими улыбками, осматриваем с головы до ног. Все ли на месте? Кажется, все! Узел «вечного галстука» свисает ниже воротничка. Из бокового кармана торчит «вечный кончик», – уголок носового платка, которым – по словам ребят – пользовался в свое время прапрадедушка Брамапутры. Порядок! А где две пуговицы, которые висят на ниточке и должны не сегодня завтра отвалиться? О, и пуговицы еще на месте!

И мальчишки и девочки радостно улыбаются. И все дружным хором приветствуют Брамапутру:

– Здрасте! Доброе утро!

Он видит улыбающиеся приветливые лица и сразу как будто молодеет от дружеской встречи.

Наверное, он раньше приходил в школу таким же отутюженным и сияющим, как Пафнутий, но сейчас ему трудно следить за собою. Брамапутра так стар, что ему и пуговицы не пришить самому, и помятого галстука не прогладить. Девочки старших классов заходят по очереди к нему на квартиру, как будто в гости, но, конечно, для того только, чтобы навести порядок, что-нибудь починить, погладить, пришить пуговицы.

Кто-то из ребят сказал однажды, будто Брамапутру «выживают из школы», будто другие учителя хотят, чтобы он ушел на пенсию. Но куда пойдет он, если, кроме нас и школы, у него нет никого и ничего на свете. Да и жалко было бы нам расстаться с ним, потерять такого учителя, уроки которого для нас настоящий праздник.

Иногда Брамапутра засыпает в классе. Тогда мы встаем у дверей и сторожим его сон. Ведь если учителя узнают, что он спит на уроках, – тогда его непременно переведут на пенсию.

Да, мы все его любим, но вся наша любовь похожа больше на жалость и на благодарность за чудесные уроки.

Я сказала Пыжику, что можно любить не уважая и уважать не любя. Он, не подумав, стал спорить. Тогда я сказала:

– Вот тебе пример: я очень люблю своих подшефных ребят в детском садике. Но как ты думаешь, могу я уважать их?

Пыжик посмотрел на меня с удивлением:

– А знаешь, я думал, что только у меня появляются в голове разные такие же вопросы… Но, кажется, в нашем возрасте все уже начинают думать по-настоящему!

Но вот директора можно лишь уважать. Даже не так я хотела сказать. Его не «можно уважать», а нельзя относиться к нему без уважения. Мы уважаем его за то, что он знает нас не хуже, чем мы сами знаем друг друга. А уж такому никто не скажет: «Простите, я не знала, что этого нельзя делать. Я больше не буду!»

Нет, ничего такого ему не говорят. Да и сам он не говорит разных жалких слов: «Это нехорошо, это неприлично!»

Он просто смотрит, смотрит и смотрит на тебя, потом прищурит глаз и спросит:

– Как же это тебя так угораздило?

И тогда приходится рассказывать все по порядку.

Он молча выслушает и спросит:

– Ну, а ты-то как относишься к своему поступку? Одобряешь? Осуждаешь? Н-да, – побарабанит он пальцами по столу, – ты, конечно, скажешь сейчас, что осуждаешь свой поступок. Раскаиваешься! И, наверное, думаешь, что взрослые только для того и существуют, чтобы им можно было говорить о раскаянии. Но я хотел бы научить вас всех думать и понимать одну самую простую истину. Какую? А вот какую: когда тебе захочется сделать какую-нибудь гадость другому, подумай: понравилось бы тебе, если бы другой поступил бы так же, как поступаешь ты?

Вот какой у нас директор.

И когда он пришел в класс и сказал, что может предложить классу кое-что веселое, интересное, мы вытянули шеи, как гуси.

Директор сказал:

– Талантов у вас – хоть пруд пруди! И художники! И поэты! И прозаики, конечно, найдутся! А вот классная газета у вас такая беззубая, такая неинтересная, что можно подумать, будто в классе нет зубастых, нет интересных ребят. Что это такое? Лень одолевает вас? Времени не хватает? Нет желания?

Славка сказал:

– Это все от названия! Она от названия скучная… Называется «За учебу», ну… а это… В такой газете чего напишешь? За учебу только и писать надо, не правда разве? А за учебу уже… За учебу нам учителя пишут! В дневниках! Двойки!

Все захохотали. Пафнутий сделал удивленное лицо:

– Двойки за учебу? Ой, за учебу ли двойки пишут?

Птицын вскочил и начал объяснять, за что ставят двойки, но Пафнутий посадил его и сказал:

– Насчет двоек, по-моему, всем и все ясно без объяснений! А вот вопрос с газетой «За учебу» нужно уточнить, обсудить, обдумать. Стало быть, по вашему мнению, название газеты мешает ей быть интересной, боевой газетой… Допустим! Так, так… А что, если переменить название? Пойдет дело на лад?

– Пойдет! – крикнули разом мальчишки.

– Тогда в чем же дело? Привязали вас к этому названию, что ли? Не годится оно? Мешает? Тогда долой его!

– А можно мы сами придумаем? – спросил Пыжик.

– Не только можно, но и должно! Кстати, неудачное название «За учебу» никто за вас и не придумывал. Вспомните получше! Разве не вы сами когда-то решили назвать свою газету именно так, как называется она сейчас? Кто там хотел предложить другое название? Давайте!

– Халла-балла! – крикнул Пыжик.

Ребята захохотали.

– Что это? – спросил директор. – Боевой клич старьевщиков или название газеты?

– Нет, я же серьезно! – сказал Пыжик и, встав, пригладил обеими руками волосы на голове. – Ничего смешного не вижу. Ведь есть же у нас дела разные. Серьезные! А есть просто халла-балла! И люди тоже! Одни – настоящие, а другие халла-балла. Трепачи! Вот я и думаю… и предлагаю… Пусть будет газета «Халла-Балла», и пусть в ней пишут против тех, кто не настоящий, и против того, что настоящая халла-балла… Критику!

Весь класс закричал:

– Правильно!

– Даешь «Халла-Балла!»

– Хороший заголовок!

Директор почесал бровь и, подумав, сказал:

– Дело, конечно, ваше; но вам не кажется, что название это чем-то похоже на рахат-лукум, на хундры-мундры, на шашлык-машлык? Впрочем, вы еще подумаете, надеюсь. Вероятно, будут и другие предложения! Ладно, потом мне скажете.

Когда директор ушел, в классе сразу на всех партах началось оживленное обсуждение названия газеты. Многим ребятам понравилось название «Халла-Балла», но никому не понравились слова Пафнутия о том, что наша газета будет чем-то похожей на какие-то «хундры-мундры».

Нина закричала:

– Не надо халла-балла! Другие классы скажут, что газету выпускают у нас старьевщики. Я против.

– Тогда, – сказала Таня Жигалова, – я тоже присоединяюсь к Нине! Предлагаю назвать газету «Горчичник»!

– «Нокаут»! – крикнул Чи-лень-чи-пень.

– «Товарищ»! – предложила Лена.

И сразу со всех сторон посыпались разные названия:

– «Шило в бок»!

– «Спутник»! – закричала пронзительно Дюймовочка.

– «С легким паром»!

– «Спичка в нос»!

– «Розги»! – взвизгнула Лийка под общий хохот.

– «Папина машина»! – закричал Пыжик, вызвав тоже веселый смех.

– «Четыре бороды»! – всхлипнула радостно Лийка.

– «Школьная гусыня»!

И тут уж начали выкрикивать разные глупости. Ребята так развеселились, что кричали только такие названия, которые могли насмешить всех. В классе поднялся невообразимый шум. Тогда на парту вскочила Дюймовочка и, ужасно волнуясь, запищала:

– Ну, ребята! Ну, что это вы? Мы первоклашки или шестой класс? Давайте же серьезно! Очень же хорошее название «Спутник», а вы дурачитесь. – Она обвела руками вокруг себя. – Это же наш спутник? Так? И спутник Земли? Верно? И спутник школы! Скажете – нет? И спутник дружбы и товарищества… Лучшего названия все равно не придумать. Вот сами увидите!

Чтобы было «все хорошо», Дюймовочка предложила проголосовать и действовала так энергично, что ребята и опомниться не успели, как она уже организовала голосование, и мы, проголосовав быстро, утвердили единогласно название газеты «СПУТНИК», а заодно уж и выбрали редколлегию, в которую вошли Пыжик, Лийка, Марго, Бомба и я. Чудесное название мы придумали для газеты. Редколлегию выбрали тоже неплохую, но «Спутник» наш так и не вышел на орбиту шестого класса.

За окнами уже бродили школьные каникулы. Они как бы вздыхали под окнами, томились в ожидании, спрашивая неслышно: «Ну, скоро ли? Ой, когда же кончатся занятия? Когда же, наконец, можно будет купаться, загорать, собирать грибы и ягоды, не учить уроки?»

Приближалось лето, и все школьные дела вдруг потускнели, стали неинтересными, а мы так надоели друг другу, что только и ждали того часа, когда целое лето уже не будем встречаться ни с двойками, ни с товарищами по классу, когда не нужно будет вставать по утрам и торопиться (ой, как бы не опоздать в школу!) и когда можно просыпаться и, потягиваясь, жмуриться от удовольствия: «Весь день сегодня мой, и я могу делать все, что только захочу сама!»

14 сентября 1959 года

Ура!

Попали!

Вымпел в самую Луну влепили!

По коридорам, по всем классам перекатываются восторженные крики:

– Ур-р-ра! Мы на Луне!

Все сияют, как начищенные. У всех радостно блестят глаза. Даже учителя радуются с нами. У них в учительской тоже кричали «ура». Директор бегает по школе, как именинник. Наскочив на Бомбу, который делал стойку в коридоре, он только и сказал на бегу:

– Вот, вот, именно так и ходят лунатики!

Как празднично сегодня! И как это хорошо, когда все рады и все довольны. Я думаю, при коммунизме вот такой и будет жизнь. Вся из праздников. Из одних только праздников!

Одно меня огорчает – болезнь Марго. Она теперь все чаще и чаще болеет. Но лечиться так и не собирается. Я спросила Марго, что сказала ей Софья Михайловна. Оказывается, мать Марго и не подумала даже пойти к Софье Михайловне.

– Мы с мамой в монастырь поедем, – сказала Марго. – Там есть чудотворная икона, которая уже многим помогла вылечиться.

Когда я услышала такую глупость, я побежала к Софье Михайловне и рассказала ей, как мать Марго собирается лечить ее иконой.

– Знаю, – сказала Софья Михайловна. – Сама ходила к ним. – Махнув рукой, она вздохнула. – Глупая женщина! Погубит она ребенка.

– Но разве нельзя заставить ее лечить Марго?

– В том-то и дело, что такие болезни насильно не лечат! У Маши больное сердце. Ей нужно сделать операцию сердца. Очень серьезную операцию. А без согласия родителей врачи не имеют права оперировать детей.

Что же делать?

Противная Марго! Мне и жалко ее, и в то же время хотелось бы побить за упрямство. Уж, кажется, кто только не старается воспитывать Марго! И я сама! И другие ребята! И учителя! И даже директор. Но она держится за своего бога, как слепой за палку. Никого не хочет слушать. Сколько мы ни бьемся с ней, она по-прежнему верит и в своих чертей и в своего бога!

Да и ребята тоже хороши.

Вот Пыжик, например! Обещал помочь перевоспитать Марго, но, кроме обещания, так и не дождались мы от него ничего больше.

Сегодня сказала ему:

– Ты же самая настоящая халла-балла! Говоришь одно, а делаешь что? Ничего ты не делаешь, чтобы спасти Марго! Нашего товарища! Чтобы помочь ей жить! Чтоб она не лечилась молитвами!

Пыжик вздохнул.

– Ты права! – сказал он. – Я трепач! Самый настоящий трепач! Натрепался, а ничего не сделал. Забыл! Понимаешь? Но я сейчас подумаю, что можно сделать. Не мешай! Чапаев будет думать!

Пыжик долго думал, противно посвистывал, потом потер лоб и сказал в раздумье:

– А что, если мы попробуем… м-м… такой номер?.. Может, получится, а? Попробовать разве?

– Что попробовать?

Не отвечая мне, Пыжик вскочил и принялся бегать по комнате, бормоча под нос:

– Да, да! Это идея! Это здорово может получиться!

Он остановился, скрестил на груди руки и произнес важно:

– Есть идея! После уроков приходи вместе с Марго ко мне домой. Прихвати кого-нибудь еще… Из наших! Но, – погрозил он пальцем, – Марго не должна знать, что я буду ее воспитывать!

Во время уроков я ломала голову, стараясь догадаться, как же он будет воспитывать Марго. Ну, а вот сейчас, когда уже знаю, что за идея появилась в голове Пыжика, мне кажется, у него ничего не получится. А не получится потому, что вместо воспитания Марго мы все увлеклись в этот вечер новой игрой, которую придумали, воспитывая Марго.

Но расскажу по порядку.

Когда мы пришли к Пыжику, он подмигнул мне, Вале, Нине и, улыбаясь, сказал, что совершенно случайно прочитал сегодня одну забавную историю про монахов.

– Ну, – сказал Пыжик, – и посмеемся же мы сейчас вместе! Лопнуть можно от смеха! История про монахов. Знаете, что такое монах?

Марго и я кивнули головами, но Валя спросила:

– Это царь? Да?

– Царь – монарх! А это – монах! Вроде попа! Не совсем как поп, но тоже всех дурачит и тоже ничего не делает. Хотите послушать?

Марго сказала:

– Священники молятся богу. И монахи молятся.

– Ну и что? Это работа, по-твоему? Вот сейчас услышишь, как они работают! – сказал Пыжик, снимая с полки книгу.

Мы уселись поудобнее. Пыжик откашлялся и начал читать про хитрого, жадного монаха. Этот монах был самый отвратительный пьянчужка. Он все время пьянствовал, а чтобы достать деньги на пол-литра, обманывал верующих людей. Монах-пьяница жил в средние века, когда все еще верили в бога, поэтому он свободно торговал разной немыслимой ерундой. Сострижет свои ногти, положит их в коробочку и ходит по базару да кричит: «Покупайте ногти Иисуса Христа! Самые свежие ногти! Получены после вознесенья Христа на небо». Потом отрежет у собаки волосы с хвоста и орет на весь базар: «А вот святые локоны ангела Гавриила!» А то нальет в крошечные пузырьки воду из грязной лужи и орет: «Только у меня можно купить слезы святой девы Марии и последние капли с чела господа бога, когда закончил он творить в шесть дней небо и землю». Хитрюга монах продавал не только слезы и пот, но даже звон колоколов храма Соломона. Вынесет на рынок пустые бутылки, запечатанные сургучом, и предлагает темным людям настоящий звон колоколов святого храма, который избавляет от всех болезней.

Тут я не выдержала и спросила:

– Неужели его не могли разоблачить? Просто не верится даже, что люди могли быть такими глупыми.

– Ну, не совсем глупыми они были, а просто темными, – пояснил Пыжик. – Да и кто же мог разоблачить его? Газеты ведь тогда не выходили. Учти!

– Ну, темных и сейчас немало! – сказала Нина. – Верят же некоторые в бога. Марго, например!

Марго вспыхнула.

– Ты всегда стараешься унизить меня! – сказала она со злостью.

– Не обращай внимания, Марго! – заступился Пыжик. – Когда я был маленьким, я сам два раза был в церкви. С бабушкой. Она как-то предложила пойти в церковь. Ну я и пошел. Думал, церковь – это вроде цирка. А там такая скучища. Я даже заплакал.

Потом Пыжик прочитал еще одну историю про монахов. Эти монахи завернули в шелковый платок хвост осла и тем, кто платил деньги, разрешали целовать ослиный хвост. «Это хвост того священного осла, – врали они, – на котором Иисус Христос приехал в Иерусалим».

Вот какие жулики!

Я слушала и незаметно посматривала на Марго. Интересно все-таки, как же действуют на нее такие истории? Но ничего особенного не заметила. Марго хохотала вместе с нами и, может быть, даже громче всех. Пожалуй, ей не мешает слушать такие рассказы почаще. Я уже хотела попросить Пыжика почитать еще что-нибудь такое, но Пыжик вдруг подпрыгнул и со всего размаху шлепнул себя ладошкою по лбу.

– Ребята! – закричал он. – Идея! Можно организовать интересную игру. Нет, честное слово, это будет здорово. Значит, так: давайте делать такие же ценности, как у монахов!

Мы сначала не поняли Пыжика. Я подумала, что он собирается продавать на рынке слезы и пот господа бога или что-нибудь вроде звона колоколов.

Пыжик обиделся:

– Да нет! Ты не поняла! Я же не предлагаю обманывать людей. Просто мы организуем новую игру. Будем играть в коллекцию редкостей. Ну вот, например! – Он вытащил из письменного стола крошечную коробочку, кусок ваты, потом сбегал на кухню и принес обглоданную косточку. – Внимание! С помощью рук и собственной фантазии я превращаю на глазах уважаемой публики обыкновенные отбросы в сказочную драгоценность. Алле-гоп!

Он ловко обернул косточку прозрачной папиросной бумагой и бережно положил ее в коробочку, на вату.

– Ну? – показал он коробочку. – Угадайте, что это может быть?

– Кости ангелов! – засмеялась Нина.

– Косточка черта, с которым дружит Марго! – сказала я.

Марго обиделась.

– Уж очень ты о себе воображаешь! – сказала она. – А по-моему, это кости твоего воображения!

Пыжик встал между нами, потому что моя рука потянулась к Марго (чтобы немного одернуть ее), и сказал спокойно:

– Давайте не спорить! Это кости вещего Олега! Остатки, по-научному!

– Настоящие остатки? – спросила Валя.

– Зачем тебе все настоящее? Это же игра! Настоящее, настоящее… Думаете, настоящее интереснее ненастоящего? Названия морей ведь тоже не настоящие. Называются моря Черным, и Белым, и Красным, а во всех морях вода одинаковая. Одного цвета. Ну, а мы можем сделать и красную, и черную воду… Для интереса! Для игры. Понимаете? И они будут называться «экспонаты». Ого, представляете, какие интересные будут экспонаты! Поинтереснее марок! Клянусь!

– Ой, девочки! – всплеснула Нина руками. – Я тоже придумала! Уже придумала!.. Экспонат… Напиток!.. Вечная молодость!

Пыжик помотал головою:

– Неинтересно.

– Почему же не интересно? Мы скажем, что напиток надо принимать по две капли, и тогда каждый может прожить до ста лет.

– Ерунда! – отмахнулся Пыжик. – Человеку полагается, по науке, жить до ста двадцати пяти лет.

– Но не живут же, – защищала свой экспонат Нина. – По науке положено, а люди умирают в семьдесят – восемьдесят лет.

Пыжик пожал плечами:

– Просто… ну… Привычка, что ли, такая, умирать в это время. Человек доживет до семидесяти лет и уже говорит: пора умирать. А почему пора, – и сам не знает. Просто привыкли умирать в это время – и все! Я, например, умру не раньше ста двадцати пяти лет.

В это время вернулась с работы Софья Михайловна.

Очень довольная, что мы пришли к Пыжику, она усадила нас ужинать.

За ужином все весело смеялись, потому что Софья Михайловна очень интересно рассказывала забавные истории о своей собственной школьной жизни. После ужина Софья Михайловна играла на пианино и пела. Голос у нее замечательный. И песни удивительные. Она сама придумывает мотивы на разные стихи. Мне особенно понравилась песенка ее собственного сочинения:

 
Пора бы растянуться на кровати
И от окна уйти. Но сон некстати!
Зачем мне спать? Какой мне сон приснится,
Который с жизнью наяву сравнится?
 

Какой чудесный вечер провели мы!

На прощанье Софья Михайловна сказала:

– Заходите почаще! Я очень рада, что вы подружились с Леней! Женское общество облагораживает мужчин.

Пыжик сделал такую уморительную рожицу, что мы расхохотались.

– Это я облагораживаю их! – сказал он важно.

Софья Михайловна засмеялась:

– Хвастун! – и щелкнула его по носу. Потом посмотрела грустно на Марго и поправила на ее голове беретик. – А ты, Машенька, передай маме, что завтра я приду к ней с одним профессором. В семь часов придем.

Пыжик пошел проводить нас. По дороге мы стали хвалить его маму. Она у него такая хорошая и совсем даже не похожа на маму.

– Твоя мама, Пыжик, все равно что хороший товарищ! – сказала Нина. – Но иногда ты все-таки чувствуешь, что она мама? Ссорится она с тобою хоть нередка?

– Ну, – развел руками Пыжик, – от нее, конечно, подзатыльников я никогда не получал. И никогда она не кричит на меня. Но разные… как это сказать… неприятности, что ли, у нас бывают… Мама нервная, горячая очень… Сделаю если что не так, она тогда не замечает меня, не разговаривает… А я подойду к ней, потрусь носом о ее руку, ну, она и засмеется. И все простит… Мы-то что, – чурки березовые? Разве кто-нибудь из нас не понимает, что наши мамы, да и папы тоже, хотят для нас только хорошее?

Ну, не все, подумала я, вспомнив мать Марго. Но сказать ничего не сказала.