Текст книги "Собрание сочинений Яна Ларри. Том третий"

Автор книги: Ян Ларри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц)

30 сентября

Новое дело: весь класс «заболел» коллекциями. Появилось столько коллекционеров, что просто не пройти, не проехать. Весь день то тут, то там собираются владельцы коллекций и устраивают такой базар, что в окнах стекла дребезжат.

Ребята роются в справочниках, перечитывают старые учебники, запоминают разные исторические случаи, и все для того только, чтобы сделать экспонат поинтереснее.

Лийка принесла золотую нитку с новогодней елки, завернутую в целлофан и упакованную в красивый футляр из-под часов. Целый час мы ломали головы, стараясь угадать, что же это такое. А это оказалось самой обыкновенной нитью Ариадны.

Конечно, экспонаты делать не так просто. Надо все-таки знать и кто такая Ариадна и что такое нить Ариадны. И тут уж никак нельзя путать Тезея с троянским конем, кентавров с кенгуру или Нерона с Немвродом. И вообще надо соображать немного, иначе получаются не экспонаты, а чепуха на постном масле. Вот недавно Марго принесла пуговицу с якорями, как самый настоящий экспонат. Пуговицу она завернула в розовую прозрачную бумажку и укрепила на кусочке красного бархата. Все стали догадываться, что бы это могло быть, а когда не могли угадать, начали кричать, дурачась.

– Это, – закричал Славка, – пуговица от штанов господа бога!

– Деньги планеты Марс!

– Глаз Полифема!

Марго сказала, что это самая первая пуговица на земле. Но ее тут же разоблачили.

– Пуговица – с якорями, – сказал Ломайносов, – а люди не могли строить корабли и делать якоря, если у них не было еще одежды. Значит, пуговица с якорями не может быть самой первой пуговицей.

– Ребята, – закричал Пыжик, – да это же пуговица капитана Кука, которого съели дикари! А у тебя, Марго, есть пепел того костра, на котором жарили Кука?

– Конечно, есть! – кивнула Марго, не моргнув даже глазом. – Пеплу сколько угодно. Завтра и пепел принесу! Пожалуйста!

– Не забудь тогда поставить дату на экспонате! Укажи число, месяц и год, когда съели отважного Кука! Вот это уже будет ценный экспонат. Помнишь, когда его съели?

– По-моему, – неуверенно сказала Марго, – его съели в тысяча восемьсот двенадцатом году.

– Вздор! В тысяча восемьсот двенадцатом году били Наполеона в России. И бил его Кутузов. При чем же тут Кук? Кутузов – да! Кук – нет!

– Кука, – сказала Дюймовочка, – съели в тысяча пятьсот каком-то году! Или в тысяча семьсот семьдесят седьмом году.

– Здравствуйте, тетя, я ваш дядя! – насмешливо оскалился Пыжик. – К этому можешь добавить: «А было Куку в то время не то шесть лет, не то шестьдесят, а может, и все шестьсот»! Какой же это экспонат, если все с потолка берется? Липа, а не ценность!

Из-за этих экспонатов теперь каждый день спорят до хрипоты и в классе, и на школьном дворе, и по дороге из школы или в школу.

Как-то Славка принес окурок сигары и сказал, что этот окурок остался от той самой сигары, которую закурил Колумб, увидев берега Америки.

– Не курили тогда! – сказала Лена. – Табак появился позже! Его привезли как раз из Америки.

Коллекции становились с каждым днем все интереснее и интереснее. Появились гвозди из подковы Пегаса, зуб священного быка Аписа, камешки, которые клал себе в рот Демосфен, лавровый листик из венка Нерона, остаток хвоста кометы Галлея, орбита спутника Земли и даже перо из крыла голубя мира.

Но, кроме ценных, настоящих экспонатов, стали распространяться фальшивые ценности, подделки.

Ломайносов притащил какие-то подозрительные цветы и пытался выдать их за цветы красноречия Демосфена. Геня Мозговой перевязал ленточкой пучок конских волос и начал уверять всех, будто это остатки гривы троянского коня. Мы сначала подумали, что Генька жульничает, но потом выяснилось, что он просто позабыл, что троянский конь был деревянным.

Дюймовочка носилась по классу с обыкновенным пшеничным зерном и кричала, что из этого зерна был выпечен самый первый хлеб на земле. Ну и выдумает же! Еще можно бы поверить, если бы она сделала экспонатом первую корку первого хлеба, но зерно? Надо ж все-таки думать немного.

Ребята стали приносить в класс куски гранита науки, воду из будущего Братского моря, кровь лунного мамонта, желудь того самого дуба, который был посажен Петром Великим, консервы из языка барона Мюнхаузена, зубные щетки Робинзона Крузо и Пятницы. А Вовка Волнухин связал ниткой два спичечных коробка, сломанную пипетку-капельницу, петушиное перо и крышку от банки с гуталином и сказал, что это… английское произношение.

Во время перемены теперь можно было слышать дикие вопли и в коридорах и в школьном дворе:

– Кому магнитофонная запись воя полярного медведя, записанная во время перелета через Северный полюс?

– А вот самый настоящий крик первого больного во время первой в мире операции. Меняю вместе с пузырьком!

– Спешите приобрести шум Полтавской битвы!

– Предлагаю ценную историческую кинопленку, снятую лично Юлием Цезарем!

Я не стала бы записывать все глупости и дурачества, которые охватили класс, если бы они, глупости эти, не натолкнули пятерку отважных на самую несчастную мысль о самом идиотском экспонате и если бы этот экспонат не доставил нам так много неприятностей.

Не знаю уж, кто именно предложил эту глупость, но помню: мы просто взвыли от радости. Такой замечательной показалась нам идея необыкновенного экспоната. Нина взялась достать это, а Пыжик сказал, что он возьмет на себя общее руководство гениальным экспонатом.

И вот что произошло.

На другой день, перед первым уроком, Пыжик появился в классе в черной маске и, размахивая бутылкою темно-зеленого стекла, стал кричать толстым голосом:

– Еще невиданно! Еще неслыханно! Впервые в истории человечества! Необыкновенное научное открытие! Единственный в мире запах мудрости! Только что получен из лаборатории академика Тигель-Мигеля. Желающие познакомиться с запахом мудрости могут подходить по очереди!

Но ребята у нас не такие глупые, как верующие средних веков. Их-то обмануть не так просто. И хотя все смотрели с большим любопытством на Пыжика, однако никто не торопился становиться в очередь.

А Пыжик кричал, надрываясь:

– Налетай, не зевай! Вот он, вот он самый свежий! Раз нюхнешь – всю мудрость поймешь. Понюхаешь два раза подряд – сам мудрости не будешь рад!

Ребята толпились вокруг Пыжика, подталкивая друг друга, но никто не решался набраться мудрости. Тогда пятерка отважных решила показать пример. Мы стали подходить по очереди к Пыжику, а он подносил нам под нос бутылку, и мы делали вид, будто нюхаем запах мудрости.

– Ах, какая прелесть! – закричала я.

Тотчас же к бутылке подскочила Нина. Она потерлась носом о пробку и, всплеснув руками, закатила глаза:

– Божественный аромат! Ничего подобного никогда не нюхала!

Марго и Валя тоже приложили носы к пробке, и обе изобразили на лицах райское блаженство.

– Как в парикмахерской! – простонала Марго.

– Пахнет весной и счастьем! – замотала головою Валя и вдруг охватила руками голову. – Что это? Какое просветление! О, я уже могу, кажется, преподавать геометрию и алгебру в университете!

Ребята потянулись, хихикая, к бутылке с мудростью, и первым сунулся бесстрашный Ломайносов. Но Пыжик пожалел его. Уж очень он безобидный! Пыжик поспешно ткнул горлышко под нос Ломайносову и спросил:

– Ну, как?

Ломайносов растерянно замигал ресницами. Ведь до него только что четверо похвалили запах мудрости. Ломайносову, конечно, неудобно было признаться, что он ничего не понял. Да и вообще у него никогда не бывает собственного мнения. Он подумал и сказал:

– Ничего! Подходяще!

И тут, к радости пятерки отважных и смелых, выскочила, наконец, Лийка Бегичева, для удовольствия которой мы, честно говоря, и принесли в класс запах мудрости.

– Ах, ах, – запищала, она, – это духи! Но я сразу узнаю! По запаху.

Вот этого-то нам только и нужно было. Выдернув пробку, Пыжик прикрыл горлышко ладонью.

– Тяни носом, Бегичева! Тяни что есть силы! – сказал он. – Но недолго! Надо и другим оставить немного! Не жадничай!

Он поднес бутылку к носу Лийки и быстро снял ладошку с горлышка, а когда Лийкин нос и горлышко бутылки соединились, я прижала Лийку к бутылке, не выпуская ее до тех пор, пока она не впитает в себя весь запах мудрости. И вдруг Лийка захрипела, забилась в моих руках, а потом завизжала так, словно у нее вытаскивали сразу все зубы.

Ребята захохотали.

Лийка упала на пол и, повизгивая, отмахиваясь руками, чихала и фыркала, как тюлень в Зоосаде.

Неожиданно в класс вошел директор.

– Что тут за цирк? – спросил он, обращаясь к Лийке. – Ты кого изображаешь? Рыжего у ковра?

Лийка вскочила, и тут мы увидели в руках у нее бутылку с мудростью. Падая, она вцепилась в нее и облила все форменное платье.

– Никого я не изображаю! – закусила губу Лийка и вдруг, увидев полосу на платье, сказала: – Мне испортили платье.

– Кто это сделал?

Лийка передернула плечами:

– Пусть те, кто сделал, сами и скажут!

– А ты не знаешь?

– Нет… То есть, конечно, знаю!

– А в чем же дело?

– Просто мне совсем не нужно говорить об этом. Они же пионеры! Они сами должны сказать! Пионер обязан быть честным, правдивым!

Директор повернулся лицом к классу.

– Ну, так кто же из вас испортил платье? – Он поднес бутылку с запахом мудрости к носу, понюхал и поставил ее на подоконник. – И кто принес нашатырный спирт в класс? И зачем принес?

Все молчали.

– Ну, что же, – сказал Пафнутий, – видно, мне придется взяться за вас как следует…

Захватив с собой злосчастную бутылку, он вышел из класса.

– Братцы…

– …и сестрицы! – вздохнула Нина.

Однако шутку ее мы встретили без улыбок. У всех было такое настроение, будто мы сидели у постели больного товарища.

– Ребята, – сказал Пыжик, покосившись недовольно на Нину, – платье мы испортили? Испортили! Отвечать придется? Придется! Кому? Всем. А какой смысл? Ведь за платье придется платить. Кто будет платить? Ясно – тот, у кого есть деньги! У вас деньги есть? Нет! Ручаюсь! А у меня есть небольшой капитальчик. Я уже три года собираю на мотороллер. На платье вполне хватит! Даже на два! А на мотороллер начну копить сначала! Значит, мне идти к Пафнутию и мне отвечать за этот запах мудрости.

Марго покраснела.

– Почему вам? – вспыхнула она. – Мы это все придумали, и всем нам отвечать надо! Я иду тоже!

– А я почему не должна идти? – спросила Нина, разглядывая в ручное зеркальце свои зубы.

– По-моему, тоже всем! – сказала Валя.

Пыжик постучал пальцами по виску, как бы показывая, что такое предложение могут внести только «чокнутые» (так в классе говорят о тех, у кого голова чокнулась с глупостью).

– Надо ж думать все-таки, – сказал он сердито. – Если мы пойдем все вместе, Пафнутий подумает, будто у нас целая банда безобразничает! Ему ж, понимаете, как неприятно будет! Воспитывал нас, воспитывал и довоспитывался. А если я один пойду, – он скажет: «В семье не без урода!» И – порядок! Снизит за поведение! Ну, маму вызовет. И нам меньше неприятности, и ему тоже!

– Пыжик говорит правильно, – сказала Нина, – но как ты думаешь, Пыжик, что скажут о нас ребята, когда узнают, что ты все взял на себя, выставил себя героем, а нас загородил, словно беспомощных цыпляток? А сами мы? Можем мы сами считать себя честными?

Мы задумались.

Вопрос о том, кому идти и признаваться – всем или одному, – оказался не таким уж простым вопросом. Мы обсуждали его больше часа, но чем больше говорили, тем меньше понимали, как нужно поступить нам. Наконец мы решили посоветоваться с ребятами, потому что тут дело шло о дружбе, товариществе, о долге, чести и честности.

Нам не хотелось поставить себя в такое положение, будто мы пытаемся спрятаться за спину Пыжика, как трусишки, которые боятся отвечать за свои поступки. А про Пыжика могли бы сказать, будто он не хочет считаться с товарищами и поэтому лезет в герои.

– Пусть решает класс, как должно поступить! – предложила Нина, и мы согласились с ней:

– Пусть решает!

1 октября

Совещание о том, как поступить пятерке отважных, класс наметил провести во время большой перемены, но тут произошло событие, которое помешало решить вопрос о нашем поведении.

Когда кончился второй урок, в класс заглянула Нина Сергеевна и сказала торопливо:

– Пыжик, Сологубова, Станцель, Павликова, Киселева и Слюсарева! После уроков зайдете к директору!

Инночка дожала плечами, а когда Нина Сергеевна вышла, оскалила зубы и, захлебываясь от смеха, закричала:

– Ура! Меня выводят в герои! Могу очень даже свободно получить четыре за поведение и хвастаться везде, что я невинная жертва…

– Тебя по ошибке! – сказал Пыжик. – Можешь не ходить!

– Ну, уж нет! – запротестовала Инночка. – Это будет невежливо! Приглашают к директору, обещают приключения, я увижу, как у Пафнутия станут круглыми глаза, а ты говоришь – можешь не идти! Обязательно пойду!

Марго спросила меня шепотом:

– Как ты думаешь, кто мог сообщить директору о нас? Лийка?

– Но она же могла бы сразу сказать! Да и вообще ей неинтересно говорить о нас! Она надеется, наверное, что сами мы не признаемся, и тогда весь класс станет думать о нас как о самых последних людишках.

Кто же все-таки мог сказать?

Мне кажется, в нашем классе нет ни одного мальчишки и ни одной девочки, которые могли бы наушничать.

Так и не зная, кто же сказал Пафнутию о том, что мы испортили платье Лийке, наша пятерка просидела до последнего урока, как на иголках, а когда зазвенел звонок, мы пошли к директору с бьющимися сердцами. С нами пошла, улыбаясь глупо, Инночка Слюсарева. Искать приключения на свою голову.

– Чего тебе надо? – остановился Пыжик. – Нечего тебе делать с нами! Думаешь, расплачемся от страха? Не дождешься!

– Меня же вызывает Пафнутий! Это – одно! А другое – я люблю приключения! А уж с вами обязательно будут какие-нибудь приключения. Нос у тебя, например, самый приключенческий!

– Ладно! – сказал Пыжик. – Иди! Но не влезай со своим длинным носом в разговор! Стой и слушай! И молчи! Мы сами скажем, что ты ни при чем.

Мы подошли к кабинету директора.

– Стучим? – подняла руку Инночка.

Но не успела она опустить сжатый кулак на цветную филенку двери, как она распахнулась и в коридор вышли по двое и по одному человек десять мужчин. Среди них я увидела папу. Ноги мои так и подкосились. Я поняла все сразу.

Директор вызвал уже родителей, поговорил с ними и сейчас объявит нам свое решение.

Ой, что-то будет?

Конечно, теперь и мечтать нечего о замечании в дневники. Даже четверки за поведение не видать нам, как своих ушей. Тут дело пахнет похуже, чем дурацкий запах мудрости.

Увидев папу, я спряталась за спину Нины Станцель, а когда он прошел, юркнула в кабинет директора первой.

– Вот и мы! – просипела я (голос мой перехватило, и я уже не могла говорить как обычно). – Пришли! – постаралась я улыбнуться. И вдруг увидела рядом с директором милиционера.

Вот это здорово!

Неужели за испорченное платье нас посадят в тюрьму? Нет, не может быть! За такие пустяки даже не судят. Но тогда зачем же пришел милиционер? Может, просто так! Зашел к директору познакомиться? Поговорить об экзаменах? Сейчас очень много взрослых готовятся за десятилетку дома, а потом приходят в нашу школу и сдают экзамены.

Но, как я ни успокаивала себя, легче мне от этого не становилось. К горлу подступала противная тошнота. Щеки пылали. А сердце стучало так, что я приложила к нему руку, чтобы оно не выскочило из груди. Пыжик, Валя, Нина и Марго стояли тоже красные и смотрели на милиционера глупыми, растерянными глазами.

– Эти, значит? – спросил милиционер, раскрывая портфель.

Мы все попятились к дверям. Одна только Инночка подошла к столу и сказала:

– Здравствуйте! Вы помните меня?

Милиционер посмотрел на Инночку:

– Обязательно даже! Мы всех помним! А этого гражданина припоминаете? – и указал кончиком «вечной ручки» на человека с очень жесткими, словно высеченными из гранита, чертами лица. Человек сидел в полуосвещенном углу кабинета, просматривая чьи-то тетрадки.

– Этого? – заглянула Инночка в лицо незнакомца и вдруг протянула ему руку: – Привет! Вы, значит, не умерли?

– Пока еще нет! – улыбнулся незнакомец, и, когда улыбнулся, его каменное лицо стало живым, веселым; и я подумала: «Этот человек должен быть таким же хорошим, как его улыбка».

Страх у меня пропал, да и все остальные отважные тоже повеселели.

Тут встал из-за стола директор, подошел к незнакомцу и, положив ему на плечо руку, сказал:

– Это, ребята, мой школьный товарищ! Когда-то учились вместе, но потом наши дороги разошлись. Он стал конструктором. По его чертежам строят самолеты. Зовут моего друга Владимир Иванович Тупорков! Все остальное скажет он сам!

– Скажу! Почему не сказать! – Тупорков поднялся со стула и подошел к нам. – Очень рад познакомиться, ребята! Вдвойне рад, что вы воспитанники моего школьного друга Пафнутия Герасимовича! Так вот, по закону о находках вам причитается некоторая сумма денег.

При этих словах милиционер вытащил из портфеля бумагу и положил перед собой.

– Вот тут указана сумма! Надо расписаться!

Ничего не понимая, мы смотрели друг на друга. Наконец Инночка сказала, обращаясь к нам:

– Это насчет тех денег… которые тогда в парке Победы… Помните, мы отнесли в милицию.

– Помню! – закричал Пыжик. – Нас еще спросили: не нашли ли мы больше, чем было в бумажнике?

– Правильно! – подтвердил милиционер. – Давай! Ставь подпись! Расписывайся и получай! – И, вытащив из портфеля пачку денег, положил ее перед собою.

Пыжик развел руками:

– А я тут при чем? Да никто ни при чем! Деньги нашла Слюсарева! Пускай она и получает! Мы только проводили ее до милиции и расписались, что не взяли семь рублей на мороженое… то есть, – запнулся и покраснел Пыжик, – я хотел сказать – просто расписались… Нам можно идти, Пафнутий Герасимович?

Вопрос этот Пыжик задал самым веселым-развеселым голосом, да еще подмигнув нам так, что мы еле удержались, чтобы не расхохотаться. Настроение у всех сразу стало праздничным. И немудрено!

Значит, родителей совсем не для того вызывали к директору, чтобы говорить о нашем поступке. И, значит, милиционер пришел только для того, чтобы передать деньги и получить расписку. Ура!

– Подождите! – сказал директор.

У нас сразу же стали кислыми лица. Для чего мы ему нужны? Неужели он узнал все-таки, кто принес запах мудрости? Если это так, – тогда получится некрасивая история. Пафнутий будет думать, что мы сами ни за что не сказали бы ему правды.

Вздохнув, словно по команде, мы сгрудились у дверей, ожидая, что скажет директор. Но он повернулся к Инночке:

– Придется, стало быть, тебе расписаться и получить вознаграждение за находку.

Инночка пожала плечами.

– Ну, я тоже ни при чем! – сказала она таким голосом, словно ее обвиняли в краже! – Я же случайно увидела бумажник… Ну и… подняла и… потом мы все понесли деньги в милицию… А денег я вообще… не возьму, конечно!

– По закону нашедший может и отказаться! Закон не возражает! – сказал милиционер. – Распишитесь, что не берете.

– Пожалуйста! – обрадовалась Инночка.

Она схватила ручку и наклонилась над бумагой:

– Где? В каком месте писать?

После того как Инночка расписалась и милиционер ушел, Тупорков встал в дверях, как бы загораживая выход, и сказал:

– Деньги вы можете не брать! Это ваше дело! Я бы тоже не взял, между прочим! Но от подарков отказываться неприлично!

– Нам ничего не нужно! – сказал Пыжик, и мы все дружно закричали, что никаких подарков не возьмем. А закричали потому, что мы в эту минуту хотели как можно быстрее покинуть кабинет директора и обсудить наше положение с ребятами, которые ждали нас в классе.

Тупорков посмотрел на нас ястребиными глазами так, словно прощупывал каждого, и, усмехнувшись, сказал:

– У живых людей обязательно бывают и мечты и желания. Вы, как я вижу, люди живые, думающие, мечтающие… Я прав? Конечно, прав! О чем же вы мечтаете? Какие у вас желания?

Мы засмеялись.

– Почему же нам не мечтать, – сказала Нина. – Мечтаем и мы! И желания есть у нас! Исполнимые и такие, которые никогда не исполнятся.

– Вот как? – удивился Тупорков. – Неужели в наше время есть желания, которые невыполнимы? Например?

– Например, волшебные капли и волшебные порошки. Такие, чтобы, приняв, можно было отвечать на пятерки по всем предметам.

– Знаете, – сказал Пыжик, – если говорить честно, для нас все желания вообще пока невыполнимы. Вот вы какие придумываете самолеты? Реактивные? Да? А мы на простых даже не летали. А кто же из ребят отказался бы полететь!

– Хоть бы в Москву! – мечтательно вздохнула Марго.

– Что ж, – сказал Тупорков, – желание как желание! И очень даже выполнимое!

Мы начали толкать друг друга локтями. Вот здорово! А что в самом деле, разве для конструктора трудно попросить знакомых летчиков слетать с нами до Москвы и обратно? Час – туда! Час – назад!

– Это было бы толково! – просиял Пыжик. – Весь класс мечтает и о Москве и о том, чтобы полететь. У нас в классе никто еще не летал, учтите!

– Учитываю! – улыбнулся Тупорков. – Учитываю и… – он повернулся круто к директору, – и что ты скажешь, если весь класс этих ребят слетает в Москву?

Директор повел бровями и, прищурясь, пристально поглядел на нас, а потом на Тупоркова.

– А почему, собственно, именно этот класс полетит в Москву? Как говорится, сто тысяч раз – почему? Но будет ли это справедливо? Обычно награждается трудолюбие, прилежание, активная общественная работа, а этот класс пока что проявляет себя запахами мудрости, да и вообще я бы не сказал о нем, как о классе образцовом.

Мы опустили головы. Начинается.

Тупорков с удивлением посмотрел на нас.

– Странно, – сказал он, – а я думал, – эти молодые люди из самого лучшего класса.

Мы тяжело вздохнули.

– Увы, – развел руками директор, – мягко говоря, они далеко не из лучшего класса.

– Пафнутий Герасимович, – горячо сказал Пыжик, – не весь же класс плохой. У нас такие ребята, – он поглядел строго на нас, – и такие девочки, что стоит нам захотеть…

– Захотите! – стукнул по столу ладонью директор. – Докажите! Но, пока я вижу, ты отвечаешь один за всех, а вот когда вы все и за одного будете отвечать, – тогда, разумеется, ваш класс, возможно, станет самым лучшим.

У всех лица стали скучными. Пыжик пытался улыбнуться, да только никакой улыбки у него не получилось. Нина и Валя рассматривали друг друга, словно в приемной зубного врача и как бы собираясь сказать: «Пожалуйста, идите, я уступаю вам очередь!»

– Так вот что, – встал из-за стола директор, – какой вы класс, – лучший или не лучший, вам легко будет доказать на деле. Мой друг решил сделать подарок, но подарок, по-видимому, он хотел бы сделать лучшим ребятам школы. Это разумно. Это я приветствую. Вот мы и попытаемся узнать, какой же из наших классов самый трудолюбивый, а следовательно, и самый лучший. Сделать же это очень и очень просто. Полетит в Москву тот класс, который к концу года покажет себя самым трудолюбивым классом, у кого будут самые лучшие показатели по ученью, поведенью и общественной работе.

Директор с минуту смотрел на нас выжидающе, потом поднялся из-за стола.

– Все! – сказал он, кивнув головою. – Надеюсь, ваш класс будет драться за поездку, не щадя животов. Уверен, именно вы и полетите! До свиданья! Сообщите ребятам вашего класса!

Выйдя из кабинета директора, мы побрели молча по коридору, но, как только отошли от кабинета подальше, все словно по команде остановились.

– Ничего! – пригладил волосы на голове Пыжик. – Не все еще потеряно! И вообще… ребята у нас мировые… С нашими ребятами можно запросто побывать в Москве.

– А Вовка Волнухин? – спросила Нина. – А Славка? А Королев? Если бы все были, как Дюймовочка, тогда конечно… запросто!

– Надо объяснить! – сказал Пыжик. – По-хорошему поговорить надо! А кто не поймет, тому… – тут Пыжик сунул кулаки вверх-вниз, вперед-назад. – Понятно? Пошли! Сначала будет культурный разговор!

Около дверей нашего класса я столкнулась с папой. У меня так и екнуло сердце. А может, он все-таки вызван директором по делу о запахе мудрости? Может, при Тупоркове Пафнутий не хотел говорить о нас, а теперь, когда конструктор уйдет, директор примется и за нас.

– Папа, ты за мной пришел? – спросила я, чувствуя, как замирает у меня сердце.

– А-а, Галка! – остановился папа. – Что это за вид у тебя? Опять схлопотала двойку?

– Просто устала! Много было уроков. А ты зачем пришел? Тебя вызвали?

– Не вызвали, а пригласили! Мастерские будем делать в школе. Бригаду отцов организуем… Вашу старую учительскую оборудуем под производственную мастерскую. Станки уже отпускают нам. Инструмент отпускают. А руки собственные!

Фу! На душе стало сразу легко и весело!.

Но тут я должна сказать несколько слов о производственном обучении в нашей школе.

Дело в том, что с пятого класса нам нужно уже работать в мастерских, чтобы у нас были производственные навыки. А так как своей мастерской у нас не было, мы ходили несколько раз в соседнюю школу, да только там не очень-то радовались, когда мы появлялись. Потом мы стали ходить на заводы, но там тоже не очень восторженно нас встречали. Да и родители были недовольны. Родители стали говорить, что экскурсии на заводы – вещь неплохая, но мы должны иметь производственное обучение, как во всех школах. Наконец, родительское собрание вынесло решение организовать мастерские собственными силами. Это было еще в прошлом году. Но заводы не могли тогда выделить станки, моторы и разный инструмент.

Оказывается, и у нас все будет теперь так, как в других школах.

– Будете, – сказал папа, – обучаться токарному и фрезерному делу.

– Думаешь, мне это пригодится? – спросила я, а спросила потому, что терпеть не могу металлические вещи. Просто боюсь их.

– Лишним не будет! – сказал папа. – Во всяком случае, я не знаю ни одного человека, который жаловался бы на лишние знания, но могу назвать тысячи людей, которые сожалеют о том, что в молодости не учились многому, что пригодилось бы им.

Когда я вернулась в класс, тут шло уже бурное собрание.

Бомба стоял на парте и на полную мощность радио-вещал:

– Костьми ляжем, но класса своего не посрамим! Докажем миру, на что способен наш доблестный, несгибаемый, несгораемый, особый, мировой седьмой «б»! Завоюем Москву, братцы! Торжественно обещаю исправить отметки по химии, по геометрии, по алгебре и по возможности занять первое место в классе!

Больше всех волновалась Дюймовочка.

Она бегала по классу с таким видом, словно принимала гостей в пустой квартире, и попискивала, чуть не плача:

– Но вы же понимаете… Вы же понимаете… С десятыми же классами придется соревноваться… Там же почти взрослые… Вы же понимаете? Там же бреются ученики…

– А что десятые? Что десятые? – петушился Славка. – Ого, не знаем мы этих десятых, что ли? Там что, по-твоему, двоечников нет? Сколько угодно! И каких угодно! Даже железобетонные имеются двоечники.

Так одни подбадривали всех, а другие сеяли панику, пугая трудностями соревнования.

Всех больше, конечно, кричал Бомба. Ему бы только пошуметь! Хоть по какому угодно случаю. Он такой шумный, такой взрывчатый. Настоящая Бомба.

– Поднажмем! – кричал он, взгромоздясь на парту и размахивая портфелем. – Вспомним наших славных предков и вместе с ними скажем твердо: «Ребята, не Москва ль за нами?»

Разошлись мы в боевом настроении.

2 октября

В классе творится что-то невероятное. Все так горячо обсуждают поездку в Москву и так кричат о первом месте, что я боюсь, как бы не занять нам последнего места.

Первым уроком была сегодня история.

Чисто выбритый, весь точно отутюженный, в класс вошел Николай Лукич. Солнце сверкнуло на его зеркальных ботинках, вспыхнул белый как снег воротничок. В классе запахло табаком и одеколоном. Николай Лукич очень похож чем-то на директора, но хотя он и похож, а все-таки совсем другой. Директор нравится мне за то, что говорит с нами, как со взрослыми, а Николай Лукич – за то, что понимает нас, как детей.

– Ну, – опустился на стул Николай Лукич, – пошумим немного или совершим небольшую прогулку в средние века?

– Совершим! – засмеялись в классе.

Николай Лукич никогда не начинает урока, как другие учителя, а как-то незаметно от разговора о погоде, о школьных делах, с рассказа о том, что он только что видел на улице, переходит к рассказу о том, что было давным-давно, когда еще и наших бабушек-то не было на свете.

И говорит он так, что его нельзя не слушать. Каждое слово Николай Лукич произносит ясно, будто вбивает в голову. Он никогда не заикается, не подбирает слова. Они сами так и текут, так и текут. А ты сидишь и чувствуешь, будто несет тебя на лодочке из фраз, покачивает на волнах, и вот уже перед тобою поднимаются каменные замки с острыми шпилями, по берегам мчатся всадники, закованные в латы, на городской площади клубится черный дым костров; мы слышим крики людей, которых жгут за то только, что они не верят в разные глупости. На уроках Николая Лукича девочки нередко плачут, а мальчишки кусают губы, но иногда класс дружно хохочет. Это бывает тоже часто. Николай Лукич так забавно рассказывает о средневековых нравах и суевериях, что просто невозможно удержаться от смеха.

Но сегодня не было в классе ни тишины, ни обычного интереса к уроку. Николай Лукич и сам заметил скоро, что слушают его вполуха.

– Что-нибудь случилось? – спросил он. – Почему сегодня так рассеянны благородные рыцари и дамы?

Мы засмеялись. И как-то сразу наладилось все по-прежнему в классе. Таня Жигалова сказала:

– Мы так переживаем, Николай Лукич… Поездку в Москву переживаем… То есть не поездку даже, а полет… На ТУ-104! – И рассказала все о подарке Тупоркова.

Николай Лукич сказал, что он сочувствует нам, и обещал помочь отличникам по истории подтянуться по другим предметам.

Все как будто шло хорошо. Но многих ребят смущала история с запахом мудрости. Ведь нашей пятерке могли простить испорченное платье, если мы сами честно признаемся директору и сами же уплатим Лийке стоимость платья, но если директор сам узнает, что это наша работа, – мы получим тогда по четверке за поведение, и, кроме того, Пафнутий будет презирать нас за бесчестность и трусость.

Вот если бы мы знали наверняка, что наше признание не подведет класс, пятерка отважных сегодня же пошла бы и призналась во всем. Ну, а вдруг наше признание повредит классу?

Пыжик предложил сегодня Лийке деньги за испорченное платье, но Бегичева повела гордо носом и сказала, что ее родители могут купить Пыжику несколько костюмов и они не крохоборы, чтобы из-за какого-то платья поднимать историю.

– Меня, – сказала Лийка, – возмущает только ваше поведение. Как блудливые кошки ведете себя! Боитесь признаться! – Она повела носом и, подумав, сказала: – Впрочем, ваше признание сейчас будет слишком дорого стоить классу… Я не о себе говорю… Я-то и сама могу слетать в Москву, но тут же товарищество.