Текст книги "Собрание сочинений Яна Ларри. Том третий"

Автор книги: Ян Ларри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 28 страниц)

Ребята толкают друг друга локтями, шепчутся:

– Это не та Галька Сологубова, которая училась в нашей школе?

– Ну, что ты, что ты? Какая ж она балерина? У нее же по математике две двойки были, а за драку с мальчишками она получила четверку за поведение.

Вовка Волнухин говорит, оттопырив губы:

– Тоже мне балерина! Да я ее за косички тысячу раз таскал, а вы говорите – балерина! Мелко плавает!

А я выбегаю на сцену в коротенькой юбочке, которая называется «пачка», и тогда ребята видят мое лицо.

– Она! – проносится шепот по залу. – Галька! Та самая!

– Точно! Та самая, которую я за косы!

Музыка играет танец маленького лебедя, и я танцую, развожу руками, порхаю, как Уланова, улыбаюсь, чтобы показать всем, как легко и радостно танцевать.

Все ужасно довольны, все хлопают, стучат ногами, а я прикладываю руки к сердцу и произношу маленькую речь.

О чем? Ну, это не так важно! Речь придумать гораздо легче, чем научиться танцевать.

Да, балериной неплохо быть, только ведь после танца ничего не остается, кроме воспоминаний. А я хотела бы оставить после себя на земле что-нибудь нужное, полезное. Вот как останутся после папы его дома. Он уже столько построил их, что теперь в каждом районе есть его дом. Стоят папины дома и на нашей Кузнецовской улице. И когда мы с ним проходим мимо этих домов, папа говорит громко:

– Стоят голубчики! И еще сотни лет простоят! Как памятник каменщику Сологубову со други!

Один раз я была на стройке десятиэтажного дома. Папа работал на самом верху. Смотреть оттуда вниз так страшно, что у меня кружилась немного голова.

– Облака, как видишь, рядом, – сказал папа. – До солнца запросто рукой достать. Благодать! Жарко станет – снимай рубашку и клади ее на любое облако. Для просушки. Вот какое оно, поднебесное министерство. Нравится, Галчонок?

Папино министерство мне очень и очень понравилось. Понравились и высота, и облака. И все, все… Город отсюда виден как на ладони. Воздух чистый-пречистый. И кругом так просторно, так солнечно, что хочется даже петь. И ветер здесь веселый, певучий. И красный флаг пляшет на ветру, словно наверху всегда бывают только праздники.

Папа повел рукою и сказал:

– Смотри, Галка! Было тут когда-то болото топкое. Да такое болото, что ни одна порядочная лягушка не жила в нем. Мальчонком, бывало, я сетки ставил здесь на перелетных уток. А теперь? Видишь, красоту какую воздвигли каменщики! Широкие проспекты! Красивые дома! Просторные площади! Любо-дорого смотреть!

Я положила одиннадцать кирпичей, а папа намазал их чем-то, и они приклеились. Если будете проходить по Московскому проспекту, обязательно посмотрите на десятиэтажные дома. В одном из них лежат одиннадцать моих собственных кирпичей. И все они помечены крестиками. Я сама отметила карандашом каждый кирпич.

Что ж, может быть, я тоже стану строить красивые дома. Ведь это же очень интересно – проходить мимо своих собственных домов и говорить громко:

– Стоят голубчики! И сотни лет будут стоять. Как памятник каменщице Сологубовой со други!

Ну, в самом деле, разве не интересно построить такой дом, который останется после тебя как память о твоей жизни?

Вообще мне хочется жить так, чтобы люди считали меня полезной, чтобы гордились мною, уважали меня. Вот почему иногда я хотела бы заняться спортом, добиться звания чемпионки мира по лыжному спорту, по бегу, плаванию, прыжкам, метанию диска и вообще ставить мировые рекорды.

Не для себя! Нет! А для того, чтобы все гордились мною. Я бы ездила по всем Олимпиадам и скорее умерла бы, чем уступила первое место. Ну, разве не замечательно выступать за всю нашу страну и побеждать для всех наших людей, для славы Родины? А иногда хочется водить корабли в самые дальние страны, видеть весь мир, смотреть своими глазами на то, о чем много раз читала в книгах.

И все ведь это возможно! Стоит только захотеть, и ты будешь кем хочешь.

Раньше мне казалось, что моя мама неудачно выбрала себе занятие. Я думала, работать поваром совсем неинтересно.

Мама сказала однажды, когда я завела такой разговор:

– Дурочка, не место красит человека, а человек – место! У нас, запомни, нет и не может быть плохих профессий, а вот люди плохие еще встречаются. А коли сам никудышный, так такому любая работа кажется плохой. Про нашу, про кулинарную скажу работу. Почему нет на свете выше этой профессии? Да потому – всем нужная она! И ученому, и министру, и писателю, и артисту, и герою труда, и самому старому, и самому малому! Кормилец он людей, повар-то! И пока человек не может обходиться без пищи, – нет важнее работы, чем наша, поварская!

Один раз я была на фабрике-кухне, где мама работает шеф-поваром, и там сама увидела, как уважают маму.

Я сидела в общем зале, ждала, когда мама освободится, чтобы взять у нее деньги на билет в ТЮЗ. И вот рядом со мною сел мужчина с большими усами и совсем без волос. То есть не совсем, потому что на голове у него было что-то вроде птичьего пуха, но уж прически-то из этого пуха никто бы не сделал. Мужчина заказал обед и стал есть, а потом постучал ножом по тарелке и сказал:

– Хочу сказать несколько слов шеф-повару!

Мама, конечно, вышла в общий зал, чтобы послушать несколько слов. Мужчина вскочил, начал трясти мамину руку и закричал на весь зал:

– Благодарю! Спасибо! Уж так пообедал сегодня, как давно не ел. Замечательно! Вкусно! Просто объедение! Это надо же сообразить такой борщ! Гениально!

Мама спросила:

– Вам еще что-нибудь нужно?

– Только карету скорой помощи! Я же не просто поел, но буквально объелся! Подумайте, три порции умял талантливого борща! Ну, право же, меня хоть на носилках выноси! Еле дышу! Честное слово!

И тут все обедающие закричали:

– Да разве только борщ хорош? Вы бы щи ленивые попробовали, расстегаи, солянку, окрошку! А люля-кебаб? А котлеты по-киевски? А шашлык по-черкесски? Пальчики оближете!

– А какие чахохбили здесь подают! – вскочил один толстый мужчина и причмокнул губами так, словно выстрелил. – Это же не повар, это ж настоящий Наполеон кухни. – И, взмахнув руками, бросился к маме с криком: – Чествовать! Чествовать!

Все засмеялись, закричали «ура», и все кинулись к маме и стали пожимать ей руки.

А мама почему-то заплакала. Я спросила:

– Ты, мама, что? Тебе больно?

Мама сказала:

– Глупыха ты, глупыха! С непривычки! Нас, пищевиков, чаще в жалобных книгах чествуют, а тут, видишь, какое дело! Да и то сказать: что дает она, жалобная книга-то? Что в ней? Ругань да оскорбления. А тут – доброе слово! Ласка! Поневоле растопишься да заплачешь от радости…

Но я бы ни за что не заплакала. Ну, чествуйте! Пожалуйста! Каждый день можете чествовать. А потом сказала бы всем:

– Мы, конечно, немножко недосмотрели, и обед сегодня получился не совсем хороший. Но завтра постараемся накормить получше. Приходите, пожалуйста!

И я бы себя не пожалела, но уж такой бы обед приготовила, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Впрочем, хвастаться нехорошо. Папа говорит:

– Хвастун подпрыгнет на метр, а разговор о прыжке на тысячу километров растянет.

Нет, я бы ничего не сказала. Просто приготовила бы такой обед, после которого все плакали бы от радости.

Ведь все же возможно, если постараться.

Но вот интересно: почему так хочется, чтобы хвалили тебя? Хорошо это или плохо?

Нина Александровна говорит, что это и не хорошо и не плохо.

– Если, – говорит она, – человек старается сделать что-нибудь полезное, приятное для других, – тогда это хорошо, конечно. Но когда из кожи лезет вон для того только, чтобы его все хвалили, чтобы сказали, будто он лучше всех, умнее, способнее, – тогда это не совсем хорошо. Даже очень плохо!

6 мая

Сегодня, наконец, завязался у меня разговор с Марго о боге. Я сказала:

– Ну, хорошо. Ты веришь. Ладно! Но для чего же верующие ходят в школы? Для чего они учатся? И зачем тебе школа, образование, книги, если сам бог безграмотный? Ведь он даже и двух классов не кончил.

– Бог всемогущий и всезнающий! – сказала Марго.

– Тогда зачем же он идет против науки? И зачем других заставляет быть темными?

– Не ври! – засопела Марго. – Это ты сама выдумала.

– Ничего не выдумала. У меня факты. Пожалуйста! Ты знаешь, что король франков запретил крестьянам ставить громоотвод. И знаешь почему? Потому что бороться с волей божьей грешно. А если в чей-нибудь дом ударит молния, – значит, так угодно богу. Ты читала об этом?

– Нет!

– Вот видишь! Не читала, а споришь. Слушай, Марго, я дам тебе три книги. Обязательно прочитай их. А когда прочитаешь, поговорим серьезно.

И я дала ей три книги, которые подобрал для меня дядя Вася, чтобы легче было воспитывать Марго.

Пусть читает.

7 мая

Марго начала думать. У нее появились в голове разные мысли. Я очень рада, что наконец-то она поняла, для чего приделана голова к шее.

Она пришла сегодня в школу задумчивая и какая-то рассеянная и все время посматривала на меня, а потом, во время большой перемены, спросила:

– Ты для чего живешь?

Я удивилась, конечно, потому что такого вопроса никак не ожидала от Марго. Не понимая, что она хочет, я сказала:

– Ну… живу и только. Полагается жить, вот и живу!

– Значит, сама не знаешь! – усмехнулась Марго.

– Ты задаешь глупые вопросы, – сказала я. – А таких вопросов я сама могу сотню задать. Для чего ты ешь? Для чего спишь? Для чего дышишь воздухом? Смешно!

Но Марго смотрела на меня с таким видом, будто я задала очень умный вопрос. Этого уж я не могла выдержать.

Я схватила ее, зажала ладошкою ее рот и, когда она посинела вся, спросила:

– Ну, ты можешь не дышать? Ты теперь будешь спрашивать, для чего дышишь?

– Пусти! – прохрипела Марго, и, когда я выпустила ее из рук, она сильно вдохнула воздух, посмотрела на меня исподлобья и, подумав, сказала: – И ты не знаешь, почему люди живут.

– Не говори глупостей! Люди живут потому, что жить интереснее, чем не жить. Просто нам нельзя не жить, если мы живые.

– А для чего?

– Конечно, для жизни!

Марго вздохнула и замолчала. А я и сама не могла сказать ничего больше.

Между прочим, раньше никто у нас в классе не задумывался, почему и для чего мы живем, а в этом году даже Марго интересуется этим. Но что я могу объяснить ей, если сама не все еще понимаю.

Я решила поговорить с дядей Васей. И у нас с ним был такой большой разговор о жизни, что я просидела в его комнате больше часа.

– Что ж, – сказал дядя Вася, – рано или поздно у каждого человека появляется такой вопрос. И на него тысячи мудрецов пытались ответить на протяжении тысячи лет. Люди ломали головы, стараясь узнать конечные причины жизни, а жизнь сама и есть конечная причина. Ты спрашиваешь, для чего мы живем? Ну, не для того же, конечно, чтобы задавать глупые вопросы. Жить надо, Галочка, жить! Как, ты спросишь? Скажу! Я ведь и сам в свое время искал ответ на этот вопрос.

– Да? – удивилась я. – А мне казалось, что только ребята нашего класса интересуются этим.

– Всех интересует этот вопрос! Но по-разному! Есть умники, которые не живут, а только болтают о жизни. Ах, что такое жизнь? Ах, почему я живой человек, а не мертвый? Ах, почему у меня две ноги, а не четыре? Есть и такие люди, которые всю свою жизнь считают только подготовкой к какой-то особенной жизни. Которые не живут, а только собираются зажить по-настоящему с понедельника, с первого числа, с нового года! Которые не могут понять, что жизнь наша – это именно сегодняшний день. Самый ценный! Единственный! Неповторимый! Но когда люди только собираются жить, но не живут, они подходят незаметно к последнему дню своего существования, за которым уже нет и не может быть ни завтра, ни первого числа, ни нового года. За которым стоит пустота. Смерть берет такого человечишку за воротник и говорит: «Ну, довольно уж тебе коптить землю! Кончай свое ожидание!» Человечишко брыкается: «Ах, уважаемая смерть, позвольте еще пожить немного. Я вот завтра обязательно начну жить по-настоящему!» А смерть стучит его по затылку: «Хватит; всю жизнь прособирался и ничего не сделал, так что же ты сумеешь сделать за один день!» Главное, тетка, жизнь сама, а не ожидание жизни.

– Ну, хорошо, – согласилась я, – я не буду ожидать, я хочу жить, но как надо жить?

– Вот это уже вопрос по существу. И на него жизнь отвечает, не мудрствуя лукаво. «Живи, – говорит она, – твори, делай все, что нужно и полезно другим, без чего люди не могут жить, а стало быть, без чего ты и сам не проживешь ни одного дня».

– А что самое главное в жизни? – спросила я.

– Самое главное – это самое необходимое. А самое необходимое – это труд, конечно! Работа! Деятельность! Созидание! И эта потребность в труде появляется в человеке вместе с первым его дыханием. Вот ты посмотри на детей. Завтра же взгляни на них! В парке! На детской площадке! Чем занимаются они?

– Дети?

– Да! Дети! Что делают они день-деньской!

– Играют!

– Как играют? Во что играют? Присмотрись получше! А играют они в труд! Да, да, не смейся!

Ребенок лепит из песка куличики, строит плотины, шалаши, строгает палки, сооружает из кубиков дворцы, роет каналы, ковыряет землю, расчищает ее, изменяет все по-своему, не понимая даже, для чего и с какой целью он это делает. Но мы-то с тобой отлично понимаем, что в этих играх пульсирует живая человеческая потребность творить, работать, преобразовывать мир по своему вкусу. Если бы такого стремления к работе, к приспособлению мира к своим потребностям не было у людей, тогда бы не было у нас ни культуры, ни цивилизации. Да ничего бы не могло быть. Тогда промчались бы по земле человеческие орды, сожрали все и исчезли бы, как многие животные исчезают из жизни планеты. Бесследно!.. Творить, работать пришел на землю человек, чтобы не исчезнуть, чтобы жить, жить и жить. Тот, кто не понимает, что работа и есть сама жизнь человечества, – не человек, а глупое, бессмысленное животное.

– Дядя Вася, а вы любите полы мыть?

– Нет! И комнату убирать не люблю! Но, – развел руками дядя Вася, – приходится, ничего не поделаешь! Не ходить же по колено в грязи. Да и невыгодно. Грязь да всякие заразные микробы не позволяют жить неопрятно. Стало быть, хочешь не хочешь, нравится или не нравится, а наводи чистоту и порядок. Значит, работа бывает не только игрой, удовольствием, творчеством, но также и необходимостью. Иногда тяжелой, иногда удивительно неприятной!

– А какую работу лучше всего выбрать?

– Ну, этого я не скажу… Одному нравится строить машины, другому – искать подземные клады золота, угля, алмазов, нефти. Третий увлекается разведением и выращиванием новых, невиданных сортов злаков, овощей, выводит небывалые породы животных. Один чувствует радость, управляя машинами, другому нравится строить города. Выбирай работу по душе, чтобы быть хозяином этой работы, а не рабом ее. Каждый должен заниматься только своим делом, любимым, радостным. Это и есть счастье. Но еще счастливее будет жить человек, когда он увидит и поймет, что его любимая работа к тому же и полезна тебе, мне, миллионам других и что радует она всех и каждого… Впрочем, тебе пока еще не понять этого. Мала! Ноги коротки, головка на три номера меньше, чем требуется для понимания.

Ну тут-то дядя Вася неправ. В моем возрасте ребята все понимают. Да и что непонятного в работе для общей пользы?

Утром я открываю окно и делаю физзарядку. Я вижу толпы людей, машины, трамваи. В этот час тысячи, сотни тысяч людей спешат на работу. Уходят и папа, и мама, и наши соседи по квартире. Из окна я вижу сотни дымящих труб. Белый, розовый, серый и черный дым растекается в воздухе, и кажется, будто плывут в нем дымы папирос, которые курит утренний город. Мой папа всегда курит перед работой, и у нас вот так же по утрам, в таком же вот солнечном тумане клубятся папиросные облачка.

– Раз, два, три! – подсчитываю я вслух и выбрасываю руки вперед и в сторону. – Раз, два, три!

А Ленинград уже проснулся, откашливается, покуривает заводскими трубами, и мне кажется, вот-вот вздохнет он, крякнет и густым голосом, таким, как далекий гром, скажет:

– Доброе утро, добрые люди! Выспались? Отлично! А теперь пора и на работу!

Я слышу голоса всей страны. Они входят в радиоприемник, рассказывают радостно, где и какие заводы, фабрики, электростанции строятся и где они уже построены. Знакомый диктор московской радиосети говорит, как и вчера, все о том же – чем заняты советские люди и как хорошо будет жить, когда у нас станет всего много: и металла, и машин, и угля, и сахара, и хлеба, одежды и мяса.

Все люди трудятся. И для себя! И для меня! Все наши советские люди заботятся о всех. И обо мне! Я очень даже понимаю это. А когда понимаешь такое, тогда становится понятным и все другое. Ведь если вся страна работает для меня, как же я могу не работать для страны? Для всех? И если я не стану для всех работать, как все работают для меня, то можно ли брать все, что необходимо для жизни, не краснея от стыда?

8 мая

Эта Валя не девочка, а тридцать три несчастья. С ней обязательно что-нибудь происходит, а мне всякий раз приходится распутывать ее приключения. Я уже писала о письмах, которые она получала. Ну, как я и предполагала, эти письма посылали детдомовцы. Когда Валя сообщила мне о них, я на другой же день села к Елагиной на парту и сказала ей:

– Глупо! Мелкая месть! Валя смеется над вашими письмами.

Елагина сделала удивленное лицо.

– Какие письма? О чем ты это? Ты лук ела или без лука обалдела? Никаких писем твоей Вальке никто не посылает. Чего привязываешься? Тебя не трогают – и не лезь!

А глаза у нее бегают, так и вертятся во все стороны.

– А ну, погляди мне в глаза! – сказала я.

– Подумаешь, какая! – забормотала Елагина. – Привязывается ко всем со своими глазами… Пусть твоя Валька изучает твои глаза, а мне нечего смотреть.

– Слушай, Елагина, – сказала я, – нельзя же быть такой мелочной! Она не дает книги, а ты глупые письма посылаешь. Чего ты хочешь доказать? Ну, что?

– Ты ее агитируй, а меня нечего… Да… Она начиталась книг о любви и воображает, будто все так и начнут писать ей да свиданья назначать…

– Ага, ага! – закричала я. – Попалась! Сама проговорилась! Если бы не писала, тогда откуда же тебе известно, что Вале назначают свиданья?

– Ничего не знаю!

– Зато я все знаю!

– Чего ты знаешь?

– Чего ты не знаешь! Валя никаких книг о любви не читает! Она о разных приключениях любит читать. О шпионах! Вот что я знаю.

– Да? – почему-то обрадовалась Елагина. Глаза ее заблестели, она захихикала и, вскочив с парты, убежала. – Ладно! – крикнула она, помахав мне рукой. – Больше не буду!

Разговор с Елагиной, кажется, повлиял на нее. Валя перестала получать любовные письма. Но сегодня она снова получила письмо такое загадочное, что ни я, ни она так ничего и не поняли.

Красивым почерком на плотном листке бумаги было написано:

«Совершенно секретно. Соблюдай осторожность. На днях сообщим все подробно. Никому ни слова. Салют!

Нептун – Гроза морей и четыре бороды».

– Кто же этот Нептун? Ты где с ним познакомилась? И эти… еще… четыре бороды? Кто они?

– А я знаю? – пожала плечами Валя.

Мы осмотрели странное письмо еще раз, и на этот раз очень внимательно, но ни конверт, ни марки, ни почерк не помогли нам понять: кто пишет, для чего пишет и чего хотят от Вали этот Нептун и четыре бороды?

– Просто письмо не попало по адресу! – решила я. – Или в вашем доме проживает другая Валя Павликова! Еще одна! Но в другой квартире!

В доме, где живет Валя, почти полтысячи квартир, и среди ребят этого дома может быть десять Павликовых. Мальчишек и девочек тут столько, что они даже в лицо не знают друг друга, хотя и живут в одном доме. Я предложила пойти к воротам и тут прочитать список жильцов, чтобы узнать, нет ли в доме еще Павликовых и в какой квартире они живут. Но лишь только мы спустились вниз, как столкнулись на лестнице с Дюймовочкой и Птицыным.

– Очень хорошо! – сказал Птицын, загораживая нам с Валей дорогу. – Вы знаете, что случилось с Марго?

– Нет! – переглянулись мы с Валей.

Марго была до конца уроков в школе, спорила со мной и пошла домой одна. Что же могло с ней случиться?

– Заболела! – сказал Птицын.

– Так она все время болеет!

– Смертельный случай! – нахмурился Птицын. – Ее подняли на улице девчонки из восьмого «б» и провели домой. Я сам видел! И я думаю: теперь полагается послать к Марго делегацию! Так всегда делают, когда кто-нибудь из товарищей болеет.

– А ты за доктором сходил? – спросила Валя.

– Я сказал матери Марго, чтобы сходила! Доктора полагается вызывать матери, а мы будем делегация!

– И ты так и не узнал, что же все-таки с Марго?

– Ну, – развел Птицын руками. – Болеет и болеет! О лекарствах пусть мать, думает, а мы… – тут Птицын строго посмотрел на меня, на Дюймовочку, на Валю. – Деньги есть? Давайте, у кого что есть! Не с пустыми же руками идти к больному товарищу.

У нас, у девочек, набралось столько денег, что можно было купить только шоколадку. Птицын сказал, что забыл деньги дома.

– Но ничего, – успокоил он нас, – ваши деньги – моя организация! Я сейчас организую покупку подарка.

Шоколад очень полезный! Одна плитка заменяет десять килограммов хлеба! По-научному!

– И тонну воды! – засмеялась Валя.

Но Птицын, кажется, не понял, что хотела сказать Валя. Он сунул деньги в карман и повел нас в кондитерскую; мы купили плитку шоколада и пошли к Марго.

Дверь нам открыла ее мать. Мне она показалась не совсем плохой. Лицо у нее доброе, глаза хорошие, а голос такой певучий и такой мягкий, будто мыльный. Она заохала, засуетилась и, приговаривая на ходу, повела в комнату.

– Ох, миленькие, спаси Христос вас… Вот славно, вот хорошо-то как, что навестили. То-то обрадуется доченька!.. Спаси Христос, как хорошо! Ну, посидите, поговорите с ней, а я тем часом сбегаю к одному человеку. Старец тут есть. И живет недалеко. Святой человек. Пусть вознесет и он за болящую отроковицу святые молитвы.

Она впустила нас в комнату.

– Товарищи к тебе, Машенька! – пропела она и засновала по комнате, собирая какие-то вещи и увязывая их в узелок.

Налетая на стулья, мать Марго говорила стулу ласково: «Ох ты, глупыш, глупыш, ну чего под ноги суешься?» Увязывая ковровый платок, она и с ним разговаривала, будто платок мог понимать ее: «Вот, милый, вот так! Лежи, лежи, спаси Христос!» И, приговаривая ласковые слова, исчезла за дверью раньше, чем я успела осмотреться.

Комната у Марго небольшая, но забита разной мебелью. Можно подумать, что живет она в мебельном магазине. Сундуки, кровати, диван, кушетка, стулья, комод, швейная машина, этажерки с посудой загромождали комнату так, что ни ходить по ней, ни повернуться невозможно. В углу комнаты висели позолоченные ящички с цветными фотографиями богов. Некоторые боги были ничего себе, симпатичные, с усиками и веселыми глазами, но рядом с ними висели небритые боги, с длинными бородами и с сердитыми глазами. Чтобы боги могли лучше видеть сундуки, швейную машину, стулья, перед каждым богом висели баночки с маслом, а в них плавали, чадя, горящие фитили, и они коптили так, что на потолке и на стенах лежали полосы копоти. Да и у самих богов были немножко подкопчены носы.

Птицын пригладил волосы руками, вытащил из кармана плитку шоколада. Сунув ее в руки Марго, которая лежала на постели, он сказал, кашлянув, важно:

– Это тебе от нас! Небольшой подарок! Это шоколад. Очень полезный. Когда больные едят шоколад, они всегда поправляются. А у тебя какая болезнь? Не заразная?

Марго покачала головою.

– Сердце! – сказала она, разглядывая шоколадку. – Но сейчас стало уже лучше.

Птицын, понимающе кивнув, сел на стул, заложил ногу на ногу.

– Сердце – самая важная часть человека, – сказал он, двигая бровями. – Важнее всего! Вот, например, нога или рука. Можно прожить без рук и без ног? – Он посмотрел на всех строго, будто мы собирались оторвать ему ноги или руки. – Вполне! И даже очень просто жить без рук и без ног. А без сердца не проживешь.

Я разозлилась и сказала:

– Некоторые ухитряются жить без головы!

Но Птицын ничего не понял. Он посмотрел на меня с удивлением:

– Кто же без головы живет? – И начал доказывать, почему без головы жить не полагается и как неудобно жить безголовым.

Но мы не слушали его. Я спросила Марго, когда она заболела и очень ли больно ей. Марго нахмурилась, потом вытащила из-под подушки мои книги, которые я дала ей прочитать, и протянула их мне.

– Не буду читать таких! – сказала она. – Я, может, от этого и заболела, что…

Марго не договорила, но я поняла и без слов, что она хотела сказать.

Конечно, я промолчала. Пусть она выздоровеет сначала, а потом я поговорю с ней. Тем временем Птицын уже объяснил, почему людям нельзя жить без головы, и, оглядев комнату, кивнул в угол, где проживали боги Марго.

– Это какие иконы? – спросил он.

– Разные! – вздохнула Марго.

Я подумала, что Птицын начнет высмеивать Марго, и, чтобы не раздражать ее, поспешно спросила:

– А где же черти?

Марго сказала:

– Чертей мы выводим!

Меня это заинтересовало. Как же выводят чертей? Так ли, как клопов, дизенсекталем или другой жидкостью?

– Вы их чем же… это?.. Как боретесь с ними?

– Крестиками! – вздохнула Марго. – От них одно спасенье – крещенские крестики! – Она показала рукой на белые крестики, нарисованные на дверях и подоконниках. – Когда бывает водосвятие, мы ставим крестики. Каждый год ставим.

– И помогает?

– А то нет? Ясно – помогает! Черти как увидят кресты, сразу поджимают хвосты. Как миленькие!

Мы переглянулись.

Я подмигнула Дюймовочке и Вале:

– Воображаю, сколько чертей в каждом классе. Ведь у нас в школе ни одного креста нет. Ни на окнах, ни на дверях.

Марго приподняла голову с подушки.

– Кошмар, как много! – сказала она, волнуясь. – В нашем классе, например, их видимо-невидимо. Миллион!

– Ты считала их? – спросила строго Дюймовочка.

– Не верите? Смешно! Так это любой и каждый может проверить!

– Как?

– Очень просто! Найдите на парте сучок, прижмите его пальцем и трижды скажите: «Черт, черт, помоги. Черт, черт, отврати!» И обязательно поможет, обязательно отвратит.

– А ты пробовала?

– Грешно это! – сказала Марго. – Я всего только один раз попробовала, да и то потом раскаялась. Это когда не выучила ботанику.

– Ну и как?

– Ну и помогло, конечно! Не вызвали! Пришлось, однако, вспрыснуться дома крещенскою водою. Чтобы черт не потребовал ничего! Только, – Марго махнула рукой и вздохнула, – обхитрил он все-таки… Отомстил. Ангиной я заболела после этого. Ангину напустил на меня.

Мы засмеялись. Птицын посмотрел на всех и сказал:

– Обманывать не полагается. Нехорошо! Черт на тебя надеялся, а ты подвела его. Он же помог тебе. Он же отвратил единицу. Значит, ты должна была поблагодарить его.

– Что ж, по-твоему, душу ему должна отдать? Жирно будет!

– Не обязательно душу! Могла бы хоть спасибо сказать!

Мы захохотали с Дюймовочкой, а Марго рассердилась и сказала со злостью:

– Чем смеяться, взяли бы да проверили: правду говорю или вру, как лошадь. В любой день можно проверить!

– Ерунда! – пренебрежительно махнула рукой Дюймовочка.

– Ничего не ерунда! Попробуй, сама увидишь, как помогает.

– А по-моему, тоже ерунда! – сказала я. – Ты подумай сама: ведь могут же ребята в классе в один день и в один час попросить чертей, чтобы никого не вызывали. Кого же тогда вызовет учительница?

– Тогда… – задумалась Марго. – А никого и не вызовет! Затменье на нее найдет! Черти напустят туман такой! – И вдруг села на постели. – Даже лучше будет… Для проверки лучше, чтобы все сразу попросили чертей!

– Ладно! – сказал Птицын. – Проверим! – Он встал, надел кепку, которую вертел в руках. – А ты выздоравливай. Когда болеют, приходится лежать, а тебе лежать нет никакого расчета! Отстанешь от класса. Пока! Руки не подаю. На всякий случай! Чтобы не заразиться!

Возвращаясь домой, я не на шутку расстроилась.

Неужели Марго подумала, будто заболела от чтения антирелигиозных книг? Но я-то их читаю и не болею! Да и никто не болеет. Почему же она должна болеть?

Такая чепуха, которую ни на каких весах не взвесить!

Подбирая научный материал для разговоров с Марго о боге, сегодня прочитала в журнале «Наука и жизнь» интересную заметку о мамонтовых деревьях. Растут они в США на склонах гор Сьерра-Невада и достигают ста метров в высоту. Некоторым таким деревьям более трех тысяч лет. Три тысячи! Подумать только! Значит, начали они расти, когда еще не было ни России, ни Англии, ни Франции, ни Германии, а многих народов вовсе не существовало на земле. А недавно тут же нашли еще более древние деревья. Сосны в возрасте четырех тысяч лет. Что же было тогда на земле? Какие народы жили? И какая это была жизнь? Все-таки как хорошо, что я родилась на четыре тысячи лет позже. Завтра спрошу дядю Васю, что было на земле четыре тысячи лет назад.

11 мая

Валя опять получила письмо. И такое же загадочное. От того же Нептуна и бородатых.

Переписываю Валино письмо в тетрадку:

«Подбери смелых, отважных ребят. Мы нуждаемся в помощи. Дело идет о спасении чести мужественных советских моряков. Если тебя и твоих друзей не страшат опасности, – будьте готовы к решительным действиям.

Нептун – гроза морей и четыре бороды».

Это письмо написано не на бумаге, а на чем-то вроде куска носового платка. И не простыми чернилами написано, а красными.

Прочитав вместе второе письмо, Валя растерянно посмотрела на меня. В эту минуту у нее было такое выражение лица, словно ее вызвали к доске и дали решать задачку на такое правило, которое у нас не проходили в классе.

– Ну? – задвигала бровями Валя. – Ты понимаешь что-нибудь?

– Может, не тебе письмо? Может, другой Павликовой?

– Уже! Справлялась! Кроме меня, никакой другой Вали Павликовой в нашем доме не проживает. Значит…

Да, не простое это дело.

– Тут что-нибудь одно, – сказала я, – или письмо попало не по адресу, или же…

– Или что?

– Или тебя разыгрывают!

– Но кто? И почему разыгрывает?

– Вот это и я хотела бы знать! Письмо написано таким почерком, каким пишут только в девятом и десятом классах. Значит, наши ребята не могли писать. И ты посмотри: ведь в письме нет ни одной ошибки!

В тот же день Валя получила самую настоящую телеграмму. Вскрыв телеграфный бланк, мы прочитали:

«ПОЛОЖЕНИЕ СЕРЬЕЗНОЕ. ПОДРОБНОСТИ НА ДНЯХ

НЕПТУН И ДРУГИЕ»

– Еще Нептун? – удивилась я. – И какие-то еще «другие»!

– А по-моему, – сказала Валя, – Нептун все тот же. А другие – это те же четыре бороды. Просто для краткости подписано. Пишут же на афишах: «Достигаев и другие», «Булычев и другие».

Действительно, все это было очень и очень даже странным. Нет, это не наши ребята пишут. Они-то уж никогда бы не стали тратить денег на телеграмму. Скорее истратили бы их на мороженое, на кино, конфеты; ведь телеграмма не копейки стоит, а рубли!

– Будем выяснять, – сказала я, потому что меня эти письма тоже заинтересовали. А больше всего я хотела бы выяснить, почему таинственный Нептун и четыре бороды обратились именно к Вале. Почему к ней? И почему она должна спасать честь моряков? Что она и кто она? Девочка по спасению чести моряков?