Текст книги "Собрание сочинений Яна Ларри. Том третий"

Автор книги: Ян Ларри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 28 страниц)

– Эй! – постучал в окно Федоров. – Сергей Николаевич! Барахлишко свое беру!

Во двор вышел бородатый, добродушного вида великан, прищурился на солнце и почесал пятерней живот:

– Эва, армия-то какая. Словно фельмаршал ходишь. Дела!

– Армия? – в раздумье сказал Федоров. – Что ж, пожалуй, правду говоришь, армия это и есть.

– Каждому теперь по пушке и пали-вали! Воюй! – мигнул глазом Тарасов.

– Ничего! Мы и без пушек раздуем такую войну, аж небу жарко станет.

С этими словами Федоров взвалил мешки на плечи. Ребята подхватили корзину, и вся «канпания» выкатилась за ворота.

Ребята учатся летать

После приезда Федорова ребята появлялись дома только к обеду да к ужину. Остальное время проводили они во дворе Федорова.

Здесь с утра до ночи весело пели пилы, звенели топоры и торопливо шаркали рубанки. Под навесом, вдоль стены, встали ровным рядом большие клетки. Сквозь решетку можно было видеть большеголовых бельгийских великанов и белоснежных ангоров.

Особенно интересны были эти маленькие белые комочки. Ребята первое время с удивлением рассматривали необычайные глаза ангорских кроликов, круглые, бледно-розового цвета.

– Будто не выспались, – шутили ребята, – ишь, глаза-то какие красные.

Интересны были и маленькие ушки с красивыми кисточками на концах. Всем хороши были ангорские кролики, да только смущала ребят незначительная их величина.

– Уж больно маленькие они. Вона бельгийцы-то какие… Бельгийцев бы надо купить еще!

Неодобрительно посматривали на ангорских кроликов и соседи.

– Крохотны больно…

А Федоров только посмеивался:

– Мал золотник, да дорог… Тут главное пух кроличий. Первосортный пух, можно сказать.

– А на кой ляд пух-то этот?

– От-на! – разводил руками Федоров. – Ну, а к примеру сказать, надо тебе фетровую шляпу сделать или боты дамские. Вот тут-то и подавай только этот пух. Или фуфайку добротную захочешь вязать. Опять-таки без кроличьего пуха, как говорят, ни взад ни вперед… Русский фетр почему не в цене? А потому, что заячий пух употребляют. А заячий он жесткий да грубый. Одним словом, плохой дает фетр. Опять же взять заграничный фетр: он весь на кроличьем пухе заквашен… Так-то вот…

Деревня посмеивалась над затеей Федорова:

– Заячий дядя!

– Надумал тоже, зайцев разводить!

Эти разговоры доходили и до «канпаньонов», но «канпаньонам» некогда было слушать деревенские пересуды.

К концу февраля началась во дворе у Федорова самая интересная работа. Ребята тащили из дома гусиные яйца. Федоров смотрел каждое яйцо через трубку, свернутую из листа бумаги, отбирая яйца с зародышами.

– Пустое, – говорил он, откладывая в сторону некоторые яйца, – тащи назад.

«Канпаньон» возмущался:

– Как это пустое?

– А так, – объяснял Федоров, – если ты смотришь яйцо на свет и не видишь в нем махонького пятнышка, – никудышное это яйцо. Пустое! Зародыша нет в нем.

Ребята спорили, однако пустые яйца тащили домой. После тщательного отбора наконец набрали 160 штук гусиных яиц. Для высиживания Федоров купил семь гусынь. Десять штук пришлось взять взаймы у отцов и матерей «канпаньонов».

Гусынь посадили на яйца.

– А теперь примемся за кроликов, – заявил Федоров.

И снова закипела работа. К самцам начали подсаживать самок, но самцов было немного, и эта работа затянулась до начала марта.

В деревне снова начались пересуды.

– Зайцев на гусиные яйца посадили!

– Умора!

– Мудрят ноне больно молодые ребята!

– И чего только мудришь? – посмеивались старики над Федоровым. – Спокон веков отцы наши от земли кормились, а ты от зайца пропитанье желаешь получить? Мудреный что-то больно!

– То-то, что земля! – передразнивал стариков Федоров. – А только смотрю я на вас и не вижу, чтобы от земли вы сыты были… Земля, безусловно, кормить может, однако земля землей, а культура культурой.

Как-то завернул в деревню уездный агроном. Наслушавшись рассказов и сплетен о «канпаньонах», он зашел к Федорову во двор посмотреть на птичник и на кроликов. Встречен был агроном с распростертыми объятиями. Федоров и ребята водили гостя по двору, показывали гнезда и крольчатник.

– Принялись вот, – говорил Федоров, – да только и сами многого не знаем. Посоветуйте, товарищ агроном. Если что не так делаем, скажите.

– Что ж, – сказал агроном, осмотрев хозяйство «канпаньонов», – дело у вас на правильной дороге. Порода кроликов выбрана удачно. Гуси тоже породистые. Правда, разнобой большой по породе, ну да там подберете.

– А может, что неправильно делаем?

– Гнезда для птицы неважные у вас! Надо бы прикрыть их так, чтобы свет не проникал. Потом уж очень сухо в вашем птичнике. Для водяной птицы это не годится. Ну, а с гнезда снимаете гусынь?

– Нет… Мы корм под самый нос им подсовываем!

– Это плохо. Яйца должны изредка подвергаться охлаждению. Будете когда корм давать – так гусыню долой. Хорошо было бы давать гусыням купаться изредка.

– Да у нас в деревне тронуть гусыню боятся, когда сидит.

– То-то и плохо, – сказал агроном, – оттого гусыни и высиживают по 7 да по 8 штук… Дело в том, что в яйцах имеются незаметные для простого глаза дырочки, поры по-ученому. Через эти-то поры и дышит воздухом зародыш. Вот поэтому-то гусыню и нужно снимать время от времени с гнезда. А купаться гусыня должна для того, чтобы на яйца попадала влага.

Много еще полезных советов дал агроном, а когда уехал он, работы у «канпаньонов» прибавилось. От гусынь нередко приходилось ребятам реветь. Были гусыни злющие и щипались до синяков. У Мишки и Сеньки весь месяц с рук синяки не сходили. Нелегкой была работа и в крольчатнике.

Но крепче всего доставалось Федорову.

Вскакивал он чуть свет. Работал неутомимо, как лошадь в вороте, не глядя на усталость. Рано утром, до восхода солнца, Федоров взрывал лопатой огород. Потом, бросив лопату, бежал на птичник и в крольчатник. В это время прибегали и ребята. Во дворе поднимался шум. Гусыни шипели, ребята покрикивали от щипков. Кролики бились в клетках. В корытах плескалась вода. С ведрами и соломой, с лопатами и метлами ребята бегали по двору, работая не покладая рук. А когда солнце выплывало над деревней, вся «канпания» усаживалась на завалинке и принималась завтракать. Ели принесенный из дома хлеб и холодную картошку. Изредка закусывали все это солеными огурцами или кислой капустой.

– Эх, – вздыхал Федоров, сбрасывая крошки хлеба с колен, – как только разбогатеем, беспременно коров заведем. По утрам молоко будет. Сыр можно опять же делать.

– А нас очкастый колбасой угощал, – хвастался Костя, – вот скусно-то. Все отдать за колбасу можно.

– Ничего, ребята. Не все сразу. Машинку закрутили – все будет. Свиней разведем, так своя колбаса будет. Эх, из мужиков пристал бы кто! Скорее развернулись бы.

На 30-й день гусята начали вылупляться. Ребята притащили во двор заготовленные ивовые корзинки. Устелили корзины тряпьем и с этими корзинами подсели к гусыням.

– Как запищит – хватай, – распоряжался Федоров, красный от волнения.

Не прошло и часу, как в корзинах уже попискивали золотистые живые комочки.

Не обращая внимания на щипки, ребята осторожно приподнимали гусынь, вытаскивали вылупившихся гусят и заботливо прикрывали их тряпьем.

Только к полночи кончилась работа. Вывод оказался удачным.

Из 160 яиц болтунов было лишь 18 штук, да трех гусят «угробил» Сенька, попробовавший выколупнуть самых последних пальцем.

– 139 штук! – засмеялся Федоров, разгибая спину.

Такого вывода даже кулаки деревенские не имели. Даже у богатея Ульянова никогда больше 60 штук молодняка не было в гусином стаде. А уж Ульянов-то считался первейшим гусеводом на селе.

Ребята просто ошалели от радости. И дома только и говорили о своей победе на гусином фронте. Но не так отнеслись к этому событию крестьяне.

– Чьи гуси-то будут теперь? – спрашивали отцы да мамки.

– Чьи? Ясно – наши!

– Вот – на! Федоров кормил, а вам отдаст? Дурак, что ли?

– Он кормил, а работали?

– Велика работа ваша? Ну, а в крайности – по гусаку даст и квиты!

Смущенные этими разговорами, ребята на другой день рассказали обо всем этом Федорову.

– Слушайте вы их, – с досадой нахмурился Федоров, – они, пожалуй, и не то набрешут. Кто гусей-то развел? Не я и не вы, а все вместе. Стало быть, и гуси у нас общие. И заботы о гусях общие. И барыш от этого дела общий.

И снова завертелись «канпаньоны» в работе. Не успели насмотреться на гусят, как новую работу задали кролики.

С кроликами работа оказалась посложнее. Во время окота надо было потчевать крольчих солью, следить за чистотой воды, смотреть за тем, чтобы крольчихи не разбрасывали детенышей по клетке, а складывали их в гнезда.

В этот день Федоров носился точно сумасшедший.

– Главное, ребята, соль старайтесь придвигать, как начнут котиться! Не то пожрут крольчихи детенышей. Вода чтобы была чистой!

Он летал по двору словно ветер. Надо было присмотреть и за кормлением гусят, и тут боялся опоздать Федоров. Сеньку отрядили следить за кроликами. Все остальные принялись рубить круто сваренные яйца и молодую крапиву, приготовляя для гусят завтрак.

Гусиный завтрак скоро был готов. «Канпаньоны» притащили корзины с гусятами, но не успели приступить к угощению, как под навес прибежал взволнованный Сенька.

– Родят!

Федоров даже подпрыгнул на месте. Схватив Мишку за рукав, он бросился в крольчатник.

– Без меня кормите! От гусят не отходить никому!

Вбежав в крольчатник, Федоров заметался около клеток, покрикивая:

– Мишка, Сенька, глядите в оба! Соль подставляйте! Воды не забудьте!

Мишка дрожал как в лихорадке. Присев на корточки перед клетками и стараясь держаться так, чтобы крольчихи не видели его, он наблюдал за рождением молодых крольчат.

Они появлялись по одному. Это были крохотные комочки, обернутые в пленку. Крольчиха старательно облизывала новорожденных, снимая языком пленки. Потом мордочкой толкала крольчонка в гнездо, и тот сейчас же начинал ее сосать. В это время крольчихе подсовывали под нос соль и воду. Кончив помет, крольчихи разрывали пуховую поверхность гнезда и осторожно прикрывали крольчат брюшком.

Помет кончился удачно. Мишка выскочил во двор и ошалело заорал:

– Готово!

– Сколько штук? – повскакали ребята.

– Не орите! – вышел из крольчатника Федоров. – Дайте передохнуть крольчихам.

– А сколько штук? – шепотом спросил Костя.

– Завтра узнаем!

На другой день выяснилось, что четыре бельгийских «великанши» дали приплод 46 крольчат. Особенно постаралась одна крольчиха, которая окотилась 14 крольчатами. Две самки принесли по 12 штук, и одна – 8 штук.

Приплод белых ангорских был значительно больше. Семь крольчих принесли 75 крольчат.

– Уй-юй-юй! – заюйкал Лешка. – Цельное стадо! Сколько ж это 75 да 46? Стало быть, 70 да 40…

– Сто десять! – подсказал Сенька.

– И пять да шесть – одиннадцать.

– Сто двадцать один, – опять подсказал Сенька.

– Да старых 14.

– Сто тридцать пять! – хором грянули «канпаньоны».

Теперь ребята уже дневали и ночевали у Федорова. На их глазах через пять дней крольчата начали покрываться легким пушком, а на десятый день они уже начали смотреть. Одновременно подрастали и гусята.

И вот появилась тяжелая забота. Надо было серьезно подумать о корме для всей этой ватаги малышей. Крольчихи, обремененные большим потомством, начали удирать от своих прожорливых потомков. В крольчатнике началась борьба за жизнь. Более сильные оттесняли от сосцов слабых, и в гнездах стали появляться маленькие трупы. За первые пять дней пришлось выбросить 8 безвременно скончавшихся крольчат. А еще через день было подобрано сразу 35 трупиков.

– Чего ж они, – чуть не плакали ребята, – дохнут и дохнут…

– Молоко нужно! – вздыхал Федоров. – Хлеб нужен!

В тот же день Федоров обегал полдеревни. Но всюду встретил отказ.

– Выдумщик какой! Придумает тоже: зайцев молоком кормить. Да мы, брат, не хуже зайцев молоко-то умеем пить.

– Маленькие ж они, – убеждал Федоров, – передохнуть могут.

– Ну и пущай себе дохнут на здоровье!

Утром пришлось выбросить еще 19 трупиков.

Катя со слезами на глазах смотрела на мертвых малышей и, не выдержав картины похорон, разревелась и убежала. А через час она вернулась обратно, притащив прикрытую передником крынку молока.

– Стащила, – шмыгнула носом Катя.

Федоров почесал затылок и неопределенно крякнул:

– Вообще-то воровать не годится… Однако и крольчат жалко… М-да!

С этого дня крольчата начали получать ежедневно разбавленное водой молоко и черствый хлеб. Федоров кряхтел, делал вид, что он не замечает ничего, но, однажды не выдержав, сказал:

– Вы того… считайте, ребята, сколько крынок берете… Все-таки отдать надо после.

Смертность среди крольчат прекратилась. Ребята не могли нарадоваться на молодых и юрких кроликов, которые выскакивали теперь из клеток и забавно прыгали в крольчатнике.

– Ишь, скачут! – радовались ребята.

Казалось, тучи миновали, но радость ребят была непродолжительной. Подрастающие гусята требовали по 5–6 раз в день пшенной и овсяной каши, а мешки у Федорова быстро худели. И скоро пришел день, когда корму осталось на несколько кормежек. Снова пошел Федоров по деревне. Но все его просьбы отлетали, точно горох от стенки.

– Отдам же, – уверял Федоров, – к осени обратно получите! Честное слово, отдам!

– Адам, брат, сто лет жил! Знаем мы это.

Толкнулся Федоров к председателю.

– Выручай, брат! Видишь, дело какое завертываем с ребятами! Дай на ноги встать!

Кардыбин теребил ус и соглашался:

– Дело у вас подходячее… Это безусловно, однако ничем не помогу… Землю твою как безлошадному могу помочь сработать, а с кормом и не проси лучше.

– За землю благодарствую, – вздыхал Федоров.

– Ну, вот! Это я сделаю. А насчет корму – взял бы да объединил свое дело в артель. И денег бы получил авансом, и корму, может, дали бы.

– Думал уж. Да только какие ж артельщики у нас. С сосками еще ходят. А в городе, сам знаешь, на лета обращают внимание. Не посмотрят, что ребята сознательнее взрослых. Напиши-ка, что одному члену артели 8 лет, а другому 11. На смех поднимут. А разве наша вина, что бородачи наши дурни.

– Ну, хоть не дурни, – вступился Кандыбин, – а темный народ. А то еще так скажу: и не темный даже, а тугодумный. Раскачиваются долго.

– А ты бы взял, да и показал пример, – усмехнулся Федоров.

– Я? – опешил Кандыбин и, подумав немного, ответил не спеша: – Раздувай кадило! За мной дело не встанет!

– То-то что раздувай! – осерчал Федоров. – А ты вот помоги раздуть-то! Погреться у огня не хитрая штука, а ты разожги его! Дал бы хоть пуда три пшена, чем тары-бары разводить.

Кандыбин потеребил обкуренный ус и посмотрел по сторонам.

– Вот что, Федоров… Дам я тебе на мешок пшена денег, но с условием: никому чтобы об этом ни слова и чтобы к маю отдать… Сможешь отдать – бери. На слово поверю. Не сможешь – воздержись лучше…

– Что ж, – сказал Федоров, – видно, придется побатрачить в посев… Из казенных даешь?

– Не твое дело!.. Если отдашь, – бери! А спрашивать не спрашивай.

– Беру, – сказал Федоров, – не знаю еще как, но отдам. Себя продам, а деньги верну. Не подведу.

Гусята получили отпуск у смерти.

– Может, и дотянем до выпасу, – неуверенно говорил Федоров.

Но «канпаньоны» не хуже его понимали, что до выпасу корма не хватит. А что всего обиднее, так это была полная беспомощность всех помочь делу.

Загрустили ребята. Ходили по птичнику с опущенными носами, напрасно ломая голову над задачей с кормом. А тут еще новость прокатилась по деревне. Филька, сын кулака Силантия, начал разводить тулузских гусей. Говорили, что сам Силантий привез сыну из города два десятка гусынь и полтыщи яиц от самых чистокровных тулузок.

– Вона, как умные-то делают! – пилила мамка Мишку и Костю. – Умные-то к себе в дом стараются. А вы из дома тащите.

Терпел, терпел Мишка и разозлился:

– Ты больно умная… А чем кормить-то стала бы? Понимаешь ты много!

За эти слова Мишке здорово влетело. Мамка постаралась шлепками по Мишкиному затылку доказать, что она все-таки разбирается в этом деле, но как ни лупила она Мишку, тот остался при своем мнении.

Всхлипывая от обиды, он заснул, твердо убежденный в своей правоте.

А во сне видел возы с кормом и таскал на своих плечах огромные мешки. Из одного мешка вдруг вытянулась рука и ткнула Мишку в бок. Мишка проснулся.

– Проснись-ка, – шептал Костя, толкая Мишку в бок.

– Чего тебе?

– Тише! Спят все!

– Чего тебе?

– Я про гусят хочу сказать… Помнишь, очкастый говорил про корни явера. Вот надумал я набрать его и послать в город. А на деньги корму можно купить.

– Верно, – приподнялся на локтях Мишка, – и время как раз подходящее, чтобы собирать.

До полночи шептались ребята и затихли только после того, как проснувшаяся мамка пообещала «накрутить хвосты полуночникам».

* * *

Федоров встретил предложение ребят выкрутиться из положения с помощью корней явера недоверчиво.

– Выйдет ли толк из этого? Время потеряем, а вдруг зря?

– Дык… Ей-бо, не зря! – убеждал Мишка. – Любая аптека возьмет.

– Не в том дело, что не нужен явер в городе. Приготовить сумеем ли, – вот вопрос.

– Никакой тут хитрости нет! – поддержал брата Костя. – Мы еще не то с очкастым делали.

После недолгих, но горячих споров большинством голосов решено было попытать счастья с явером.

И в тот же день начался сбор и сушка корней.

«Канпаньоны» работали не покладая рук. Взвалив все гусиное и кроличье хозяйство на плечи Федорова и девчонок, остальные «канпаньоны», не жалея своих сил, собирали корни явера, а вечером все вместе резали и сушили корни в ведрах.

– Все ведра испортили! – покачивал головой Федоров.

– Не беда. Другие купим!

В несколько дней было набито корнями аира четыре больших мешка. А дня через два аир отправили в город с Кандыбиным, который отправился по делам в земотдел.

Возвращения Кандыбина ожидали с нетерпением, но скоро другие события заслонили собою все. Однажды к Федорову зашел Прокофий. Встречен он был неприязненно, но это не помешало ему обстоятельно осмотреть все хозяйство «канпаньонов». Он щурил глаза, заглядывал во все утолки, расспрашивал обо всем и не переставая похваливал:

– Толково… Толково устроено… По-хозяйски работаете…

Федоров сначала молчал, но потом не выдержал и завел беседу:

– Поддержки ни от кого нет. Вот беда.

– Это верно, – соглашался Прокофий, – без поддержки действительно трудно.

– Народу бы нам побольше в это дело…

– Правильно, – поддерживал Прокофий.

– То-то, что правильно. А возьми хоть тебя…

– Ну, ну, пошел! – поспешил перевести разговор на другую тему Прокофий. – Ты мне лучше вот что скажи, не уступишь ли кроликов… штук пяток… Больно уж занятная тварь… За плату, конечно… Бесплатно мне не надо… Я, брат, уплачу…

– Нет, – наотрез отказал Федоров, – осыпешь золотом – и тогда не получишь!

– От-на! Чего ж так?

– А так вот… Никакого нам расчета нет кулацкие хозяйства крепить…

Прокофий пожал плечами:

– Чудак человек… Да стоит мне поехать в город – сотню их привезу…

– Ну и привози. А у нас не получишь!

Прокофий ушел усмехаясь, а на прощание даже руку протянул и добродушно сказал:

– Экая ты горячка!

И хотя не подал Прокофий виду, что обидел его отказ Федорова, но по глазам было видно: рассчитается Прокофий, когда придет время.

А время это пришло скоро.

Дня через три после отъезда Кандыбина на деревенском сходе обсуждался вопрос о помощи безлошадным. Секретарь сельсовета Пронин выступил в текущих делах и сказал:

– Есть у нас, товарищи, пять безлошадных. Кто – сами знаете. Так вот… каждый год мы помогаем безлошадным вспахивать землю. Надо будет помочь и теперь…

– Кого пятого-то считаешь? – спросил кто-то.

– Пятый – демобилизованный красноармеец Федоров!

– Ладно! Вспашем!

– Поможем, конечно! Какие могут быть разговоры!

Секретарь наклонился над бумагой:

– Стало быть, единогласно?

– Извиняюсь, – вышел к столу Прокофий, – я тут хотел бы только одно слово… Дело такое, товарищи… Я про Федорова хочу сказать… Конешно, он демобилизованный. Помочь надо. Однако я вот тоже демобилизованный, а миру на шею не сел. Сам управился… Мне, товарищи, лошади не жалко, но только и Федорову совесть надо знать… Хочет запахать, пущай платит. Вона у него какое теперь хозяйство.

Сход загудел. Кулачье начало подзузживать за спинами:

– Орет, что всех умнее, так чего ж дураки на него будут работать?

– Пусть гусей продает и платит. На даровщинку-то каждый бы с удовольствием.

– Нанять может. Чего там!

Федоров растолкал плечами сход и красный от гнева выскочил вперед:

– Мое, что ли, это? Не я хозяин гусям. Ребячье хозяйство. Общее.

– Мое – твое, и твое – твое. Чистая коммуния! – зашипели кулаки.

– Товарищи, – закричал Федоров, – можете не пахать мне! Но только обидно, почему от кулачья это идет. На каком основании кулаки здесь? Кто дал им право командовать?

– Прокофий не кулак! Права голоса не лишен.

– А почему не лишен, ежели у него батрак?

– Не твое дело!

– Убрать его!

– Нет, вре-е-ешь! – закипел Федоров. – Требую, чтобы кулаков убрали сначала. Вона их в угол-то сколь набилось.

– Да мы ж не голосуем! – закричал кулак Силантьев из угла. – Ай, слушать даже нельзя?

– Не голосуешь, так подвываешь там!

Кулаки, пошептавшись, двинулись к выходу, но дело было ими сделано. Сход решительно отказался помочь Федорову запахать землю.

– Это ж верно! Может и уплатить. Очки-то чего тут втирать!

Домой Федоров вернулся взбешенным. Он кричал, топал ногами, разорвал на себе рубашку.

– Ну, подождите… Ну ж я вам… Война? Война? Ну ж я вам! Федорова земля в бурьянах зачичиреет? Ладно! Мы еще посмотрим! Мишка, Сенька! Ребята! Ну, что присмирели?

«Канпаньоны» никогда еще не видели Федорова таким сердитым. Они испуганно жались друг к другу, боясь пошевельнуться, боясь даже дышать, Федоров неожиданно подскочил к ним и охватил их руками:

– Ну, други? Поборемся? Повоюем?

– Ясно! – пробормотал перепуганный Сенька.

Федоров внимательно поглядел на ребят и вытер рукавом пот на лбу:

– Напугал я вас? Ну и дурень! А вы того… Вы, ребята, не бойтесь! Карахтер у меня такой уж гибельный…

Он подошел к кадке и, зачерпнув воды, залпом выпил целый ковш. Потом, подсев к ребятам, повел серьезный разговор. Весь вечер толковали «канпаньоны», а когда беседа была окончена, Федоров сказал:

– Значится, план подходящий?

– Ясно!

– Плант хороший!

– Живет, значит?.. Только, ребята, уговор: до поры до времени ни гугу. Никому чтобы ни пол слова… А завтра побываете где надо и шепнете насчет собранья. Зачем собранье – не говорите. Не знаем, мол. Федоров, мол, скажет.

Ребята разошлись по домам. Но в эту ночь все они спали плохо. План Федорова вертелся в голове, разгоняя сон, заставляя ворочаться с боку на бок.

– Что-то будет? Что-то будет?

День начался невесело. Утром ребят ожидала во дворе Федорова крупная неприятность, Федоров ходил по двору мрачный и даже не поздоровался с ребятами. Он молча мотнул головой в сторону завалинки. Ребята глянули туда и ахнули. У завалинки окровавленной кучей лежали гусята и крольчата.

– Чего это? – остолбенели «канпаньоны».

– Собаку кто-то впустил, – мрачно сказал Федоров.

– Кто впустил?

– Кто впустил, – того уже нет! Не поймал!

– Ну, это уже беспременно Филька сделал, – захныкал Мишка.

– Может, и он.

– Он это, я знаю!

У многих «канпаньонов» на глазах навернулись слезы. Как ведь хлопотали, как старались, – и вот все летит кувырком!

– Всех крольчат передушила! – заревел Костя.

Федоров нахмурился:

– Ладно уж. Реветь нечего. Все равно слезами горю не поможешь… Ну, чего нюни распустили?

– Пе-ре-ду-шено-то сколько… Все-е-ех передушила!

– Всех – не всех, а 27 гусят да 16 крольчат и крольчиху одну… А только хлюпать нечего… Птица, когда летать учится, так и то раз двадцать упадет, а нам и вовсе не грешно. Потому крылья наши расти только начали… Ладно, хлопцы, вытирай носы, да примемся-ка за уборку… А потом шпарьте, как вчера договаривались: сход собирать будете.

Подземные коммунисты

В тот же день ребята побывали в поле, где пахали батраки кулаков, побывали на мельнице, где работали два батрака, заглянули в кулацкие дворы, переговорили с пастухами на выгоне, а кое-кого из батраков перехватывали на дорогах.

– Федоров зовет… Зайди, дяинька, вечерком!

– Чего ему?

– Не знаю, дяинька. Важное дело какое-то!

– Гм…

– Так зайдешь, дяинька?

– Ладно, там увидим!

Определенного ответа никто из батраков не дал, однако вечером к Федорову на огонек сошлись все деревенские батраки. Они расселись по лавкам и молча сидели, худые и жилистые, с обветренными лицами, одетые в заплатанные зипуны. Никто из батраков даже не поинтересовался узнать, зачем их пригласили. Они сидели, хмурые и неразговорчивые, покуривая цигарки и трубки-носогрейки, равнодушно глядя перед собой.

В избе стало сине от табачного дыма. Много цигарок было спалено, но никто еще не сказал ни слова, не задал ни одного вопроса, а когда Федоров отодвинул стол и кашлянул в кулак, батраки, точно сговорившись, затушили трубки, придавили пальцами цигарки и сняли шапки.

– Братцы, – сказал Федоров, – собрались мы тут вся голь-шмоль канпанья. Ни кола ни двора ни у кого. Где приткнулся – там и дом, что ни камень – то подушка. Про себя скажу, у меня хоть и крыша над головой и земли надел, а только и я недалеко ушел от вас. Лежит моя земля, а ты ее хоть кусай, хоть катайся по ней. Без лошади не много наработаешь. Однако вы слышали, поди, закрутил я тут с ребятами дельце одно, вроде бы подходящее?

Слушатели одобрительно покачали головой.

– Дело подходящее, однако артель наша, – один другого меньше. И организоваться нельзя. Думали мы тут, думали и пришли к одному: порешили перетянуть к себе таких же бедолаг, как вот я, например. Дело, говорю, наше верное, стоит оно на правильном пути. Дело это раздувай только. А там – в два года перевернем все вверх дном.

Федоров с увлечением начал говорить о том, что можно сделать на этой земле, если дружно приняться за работу, говорил о выгодах коллективного труда, о раскрепощении от кулаков, о будущих дворцах и машинах, которые помогут людям в их тяжелой работе.

– Все это будет, – кричал Федоров, – но только надо сейчас потуже подтянуть животы. Хорошего первое время не ждите. Обманывать не хочу. Может, и похуже придется, чем у кулака, но даром-то ничего не дается. Пока избу строишь – в лесу потеть приходится, да зато уж к зиме в тепле сидеть будешь.

Собравшиеся помолчали. Потом Юся Каменный, батрак Прокофия, прозванный так за свою несокрушимую силу, кашлянул и сказал:

– А жрать-то чего будем?

– Жрать, – задумался Федоров, – насчет жратвы, конечно, туговато будет. Однако при расчете ваши хозяева обязаны вроде бы уплатить хлебом. Такой ведь в деревне уговор.

– Такой-то такой, – сказал старый пастух Кузя, – а только на много ли хватит нашего хлеба? До новины не протянешь! На месяц самое большое, и то, поди, не хватит. И опять же никакого приварка нет.

– Рыбу будем есть! – крикнул из угла Сенька.

Кузя строго посмотрел на Сеньку, однако ничего не сказал.

– Кабы хлеба хватило перебиться – оно конечно, – вставил свое словцо Купцов – батрак с мельницы.

– Хватит, – уверенно сказал Федоров и стукнул для убедительности ладонью по столу, – первое время перебьемся как-нибудь, а там, глядишь, помощь от государства получим… Как только начнем дело делать – тут же примем устав колхозный, а колхозу беспременно в кредит монету дают и даже трактор можно получить… Трактор, конечно, нам ни к чему, потому – земли кот наплакал, однако это я говорю к примеру…

– А жить где? В твоей избе, чать, не поместимся всем кагалом!

– Это пустое, – махнул рукой старый солдат Никешка Кривой, – летом самое разлюбезное дело хуть в землянке, хуть в шалаше. А к зиме, может, дворец построим.

«Дворец» здорово рассмешил всех.

– Вона хватил куда!

– Забавник этот Никешка!

– А что, – развеселился старый солдат, – дворец, конешно, небольшой: в землю – дыра, а из земли – труба, на манер блиндажа, а в дыре сиди вроде бы как хозяин путный.

Собравшиеся захохотали:

– Ну, уж этот Никешка скажет.

– Вострый солдат. За словом в карман не полезет.

– А говорит верно, – почесал голову Кузя, – оно хуть и землянка, а только в этой землянке-то ты сам себе хозяин. По мне так: уж лучше в землянке жить хозяином, чем во дворце на кухне из милости спать.

– Что ж, – сказал Юся Каменный, – терять нам, кроме лаптей, нечего. Попытка – не пытка, а попробовать горького до слез не мешает. Не знаю, кто што надумал, а я сыграю.

– И-эх, пики-козыри, – мотнул головой старый солдат, – сдавай, Федоров…

– Утро вечера мудренее, – надел шапку Кузя, – спать надоть, а там поглядим!

Батраки поднялись с лавок, домовито застегнули зипуны:

– Досвиданьичкапока…

– Так как же? – спросил Федоров.

– А так же. Кто захочет – найдет тебя.

И ушли.

* * *

В Егорьев день, когда по деревне гуляли пьяные и надрывалась ливенка, приехал Кандыбин. Он успел по дороге к Федорову пропустить несколько чарок «горькой» и от того был красный и веселый.

– Беда, – закричал Кандыбин, увидев у федоровского дома столпившихся «канпаньонов», и захохотал. – Обратно корешки-то прислали. Пусть, грят, зайцев кормят.

– А ты толком говори, – потемнел лицом Федоров, протягивая Кандыбину руку.

– Толком?.. Можно и толком, – стал серьезным председатель. Он присел на завалинку и вытянул из кармана толстую пачку денег.

– Вот он, толк-то! – помахал деньгами перед носом «канпаньонов» Кандыбин.

– Наши?

– Ух, деньжищ-то.

– Сколько их тут?

– Сколько? – переспросил Кандыбин и, подмигнув лукаво, произнес с расстановкой: – Семь-де-сят во-семь рубликов. Да письмо еще.

Федоров на радостях схватил Катьку и подбросил ее вверх:

– Ур-р-ра! Ну, Кандыбин, спасибо тебе… Заходи. Приказывай, чем угощать тебя!

Кандыбин усмехнулся:

– Должок пока что отдай! А там сосчитаемся!

Деньги, полученные за корни аира, здорово подняли настроение «канпаньонов», но более всего обрадовало их письмо. В этом письме заведующий аптечным складом писал:

«Аир нами получен в удовлетворительном состоянии. Желательно получить корни сонной одури майского сбора, цветы ландыша, можжевельника (верхушки веток). В июне просим заготовить для нашего склада листья дурмана, полынь, листья сонной одури, листья белены, цветы бузины и цветы липы. Мы хотели бы знать, в каком количестве можете вы поставлять на склад перечисленные лекарственные травы. Высылайте своего представителя для заключения с нами договора».

Федоров несколько раз перечитывал это письмо и наконец сказал:

– Здорово!

После этого он достал листок бумаги и карандаш и некоторое время занимался какими-то вычислениями, а когда сунул карандаш и бумагу в сундук, лицо Федорова выражало полное удовлетворение.

– Вот, значится, дело какое! – весело сказал он, рассматривая Кандыбина так, как будто увидел его впервые. – Деньги, что ты нам дал, – возвращаем с поклоном, а только и двух лет не пройдет, как будет здесь, в этом месте, то исть в деревне нашей… Будет, говорю, социализм… Насчет запашки ты говорил – так ни черта не вышло… Ну, и черт с ней, с запашкой, а только этим дела не остановишь. Никто теперь не остановит нас…