Текст книги "Собрание сочинений Яна Ларри. Том третий"

Автор книги: Ян Ларри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 28 страниц)

– Разлетятся! – твердил Прокофий.

– С чего ж им разлететься? – и Силантьев дергал яростно бороду. – Кабы знал, что так получится, по сотне не пожалел бы за проклятущих зайцев. Все думал, пустяки. А они вона какое хайло теперь имеют.

– Петушка бы красного им пустить. На племя! – хихикал Миронов. – Небось погрелись бы, погрелись вокруг угольков, да и разошлись бы каждый в свою сторону.

Скоро и другая беда свалилась на кулачье. Из города пришла бумага. РИК предлагал сельсовету распустить кулацкую птицеводную артель, паевой капитал вернуть пайщикам, а все остальное передать артели той же деревни.

Нежданно-негаданно, к великой радости коммунщиков, их гусиное стадо увеличилось сразу на триста семьдесят семь штук.

В ту же ночь загорелась изба Федорова. Отстоять избу от огня удалось с величайшим трудом. А через день возвращающегося из города Кандыбина обстреляли в овражке.

Федоров рассвирепел:

– Разорять хотят? Перестрелять, как собак, хотят? Ну, ну!

С глазами, налитыми кровью, он шагнул вперед, вытянул руки и, задыхаясь от гнева захрипел:

– Ага-а! Стреляете? Поджигаете? Ну, ну, посмотрим. Посмо-отрим!

Война началась.

* * *

В феврале подули мокрые ветры. По ночам деревья шумели тяжелым тревожным шумом. По разбухшим дорогам тянулись ржавые полосы санного следа и конского помета. А как-то ночью хлынул теплый, обильный дождь, и к утру дороги покрылись синими, рябившими под ветром лужами.

В эти дни коммунщики ходили из двора во двор, призывая в свою артель новых товарищей. Кандыбин предложил пустить по деревне женщин. И это предложение было одобрено. В сельсовете были проведены отдельно женские собранья, потом собирали общий сход. Ребята устраивали свои собранья. А в начале марта, когда в деревню приехал землемер, ему пришлось выделять уже сорок девять семейств.

– В гору лезут! – шипели кулаки, которые делали все, чтобы помешать коммунщикам. Они пугали крестьян войной, выдумывали всякие небылицы, подпаивали водкой первых на деревне горлопанов и все чаще и чаще собирали свои собрания.

Однажды вечером Мишка прибежал к Федорову и, шепнув ему что-то на ухо, помчался к Тарасову, а потом заскочил к Кандыбину и потянул его за собой.

– Безголосые собрались. Выследил я их. У Прокофья собрались.

Первым заявился на кулацкое собрание Федоров. В избе, вокруг керосиновой лампы, сидели все деревенские захребетники. На столе стояли бутылки водки, чашки и миски с огурцами и кислой капустой. На тарелках лежало нарезанное сало. Увидев Федорова, кулаки беспокойно заерзали на скамейках и переглянулись между собой.

– Ну? – закусил губу Федоров. – Все обсудили? Кого теперь убить обсуждаете?

Прокофий хмуро посмотрел на Федорова.

– Дверь закрой, горлодер чертов!.. Чего избу студишь?

Федоров закрыл за собою дверь и, шагнув широко к столу, протянул руку:

– Ну-ка, покажь разрешение на устройство собрания!

Прокофий встал.

– Ты вот что! – сказал он, злобно мигая глазами. – Ты это брось… Какое тебе разрешенье? Кто ты есть за человек? Пошел вон отсюда.

– Врешь! – захрипел Федоров. – Ты горячку не пори… Заткни лучше свою плевательницу. А вы, мужики, вот что. Вы это забудьте, что обсуждали здесь. Да. Забывать, говорю, надо. Не шебаршить, значит, чтобы… Ты, может, думаешь, Прокофий, одна рожь два раза цветет? Это выкинуть надо… Поцвели и будет. Дай другому поколоситься. Не все же нам в солому расти. Чай, и мы люди, чай, и мы по-хорошему желаем жить. От хорошей жизни не загородишь нас теперь. Половодьем деревня пошла… Остановить думаете? Смотрите, не захлебнитесь часом!

– Ты что? – заорал Прокофий. – Во-он отсюда… Слышь ты!

– Вот я его! – вскочил Силантьев. За ним повскакали другие.

На Федорова бросилась целая свора. Чьи-то руки схватили его за горло и начали душить. Торопливый шепот прокатился по избе, словно шелест осинового сухого листа в осеннюю ночь.

– Нож… Дай нож сюда… Бейте его, и концы в воду… В озеро спустим.

Федоров отбивался, напрягая все силы, но постепенно начал слабеть. Теряя сознанье, он услышал чей-то хриплый голос:

– Брось нож… Без крови… Без крови надо… О косяк его, подлеца! О косяк!

Потом точно в тумане увидел Федоров, как распахнулась дверь и в избу ворвались Тарасов и Кандыбин. Одним ударом Тарасов свалил на пол присосавшихся к Федорову пиявок-кулаков и, подхватив падающего Федорова, прислонил его к двери.

– Куда? Десять на одного? – закричал Тарасов. – А ну-ка, со мной попробуйте!

Он подошел к Прокофьеву, у которого в руках блестел нож, и, приподняв его, с размаху кинул в угол.

– Ну? Кто еще тут есть?

Тарасов взял Силантьева за нос и так ущемил его пальцами, что нос побелел как снег.

– Заруби на своем поганом носу! – сказал спокойно Тарасов. – Ежели у нас после этого случится что, так я никакого суда не буду ожидать, а приду к каждому в избу, обломаю руки, ноги и в компост…

С этими словами Тарасов выпустил силантьевский нос, который тут же у всех на глазах превратился в красную грушу.

Коммунщики вышли.

Чудо в коровнике

Весна ударила дружно. Теплые ветры разметали на озере лед, и по широкой зеркальной глади покачивались бурые бесформенные льдины. Всюду бежали ручьи. Мокрые ветви деревьев разбухли, покрылись зелеными почками.

В ослепительном лазурном небе плавало расплавленное, ослепляющее солнце. Земля дымилась золотистыми туманами, и воздух был полон крепкого духа прошлогодних трав, прелых листьев и свежей воды.

В птичнике с шумом возились куры, обалдело гоготали гуси, в вольерах метались в радостном беспокойстве кролики. По двору бродил в грустном одиночестве толстый боров Кулак, заглядывая в кормушки, поднимая рылом перевернутые корыта.

С утра до поздней ночи к озеру тянулись подводы с лесом. В веселом звоне захлебывались топоры, деловито распевали свои песни широкие пилы.

На берегу росли новые постройки, амбары, птичники, скотный двор и навесы.

В стороне от барака, который был теперь превращен в коровник, выросла молочная. Здесь пахло сосновым лесом и свежестью. Большие кувшины, выстроенные в ряды, точно шеренга солдат, стояли на решетчатом полу, сверкающем чистотой. На полках лежали огромные бруски масла, точно куски янтарного меда.

В коровнике дремали, пережевывая жвачку, коровы. Теперь их было уже 37 штук. Они лежали на соломенной подстилке, и от них отделялся теплый пар. Перед мордами коров тянулся желоб для воды, и над желобом поднимались свежеструганные кормушки.

– Чистота и порядок! – радовался Никешка, с удовольствием осматривая коровник.

Но эта чистота заставляла многих все чаще и чаще задумываться. Каждый день для уборки коровника отправлялось десять человек, которые работали здесь по утрам, отрываясь от другой работы.

Приближалась горячая пора. Коммунщики готовились уже к запашке. А тут кролики начали метать помет. Сто двадцать крольчих принесли около 1500 молодых крольчат, за которыми нужен был самый серьезный уход. Немало времени отнимали и гуси. Весной на яйца сели 440 гусынь, и за ними нужен был уход и хозяйский досмотр.

– Надо что-то придумывать, – беспокоились коммунщики, – не то увязнем в коровнике обеими ногами. Для другой работы не хватит времени.

Некоторые предлагали убирать навоз через два дня, но против этого восстали доильщицы.

– Еще чего не придумаете? – ругались доильщицы. – Что нам, работы мало?

– Ежели навоз не выбирать – все коровы в навозе изгвоздаются. По часу каждую отмывать придется.

Выход из положения нашел Семен. Он долгое время присматривался к ручью, который протекал за сотню шагов от коровника, потом вымерял что-то жердью, морщил лоб, чертил на стене амбара какие-то планы и однажды предложил нанять в батраки ручей. Семен с таким жаром объяснял свой план, что был он одобрен всеми без возражений. И в тот же день от ручья в сторону коровника прорыли канаву. Около самого коровника соорудили небольшую плотину, а когда канаву соединили с ручьем – вода хлынула по новому руслу и вскоре образовала около коровника небольшой пруд, который сдерживала плотина. Теперь оставалось устроить водосток, соединить его с коровником и прикрепить щитки.

Через несколько дней все было готово. Главный химик-механик Семен Кучерявый, как прозвали его бабы за курчавую шапку волос, встал у щитков и, волнуясь, скомандовал:

– Выгоняй коров!

Доильщицы бросились в коровник. Послышались крики, щелканье кнута и взволнованные голоса:

– Но, но… Пошли, пошли!

– Эй, куда?

– Но, но, но…

Коровы, стуча рогами и громко мыча, выходили, тесня друг друга, на скотный двор.

– Все? – крикнул Семен.

И хор нетерпеливых голосов ответил:

– Все!

Семен поднял щитки. Вода с шумом вкатилась в коровник и, поднимая грязную желтую пену, погнала навоз к выходу. Однако тут же Семен увидел свою ошибку. Затопив коровник, вода встала и образовала в коровнике жидкое навозное озеро.

– Не течет?

– Ни…

– Вот те и механики! – разочарованно протянули коммунщики.

Семен почесал затылок.

– Обмишурились маленько… Надо бы скатом устроить пол, а потом и воду пускать!.. Придется переложить доски в наклон к выходу…

Переборка пола отняла три дня. Но эта работа не пропала даром. Теперь с очисткой коровника вполне справились два человека. Стоило только поднять щиток, как по стокам в коровник врывалась вода и с таким усердием прополаскивала полы, что у всех сердце радовалось. После этого оставалось согнать метлами навоз в сточную яму, дать время для просушки полов, потом сменить подстилку и засыпать в кормушки корм.

Удачный опыт с чисткой коровника водой натолкнул коммунщиков на мысль приспособить воду для чистки птичника и крольчатников.

Вскоре весь двор прорезали во всех направлениях каналы и водостоки.

Вся черная тяжелая работа по уборке конюшни, коровника, птичника и крольчатников была поручена ручью, который назвали Красный батрак.

– Хороший работник! – радовались коммунщики. – Работает как вол, а пить-есть не просит.

– И одевать не нужно!

– Благода-а-ать!

Затее коммунщиков подивились в деревне немало.

– И надо же ведь придумать такое!

Отношение к коммунщикам среди крестьян за это время сильно изменилось. Теперь уже не надо было уговаривать крестьян вступать в артель. Теперь все чаще и чаще на берег озера стали приходить мужики, как бы для осмотра хозяйства, но каждый раз все разговоры кончались просьбами, чтобы приняли в артель. Однако коммунщики решили до осени не принимать новых членов.

– Пождите немного! Или свою сбивайте артель, а к осени объединимся.

Но удивительное дело. Как только прекратился прием в артель – крестьяне переполошились и начали осаждать коммунщиков заявлениями, а получая отказ, ругались:

– Помещиками зажили! Сами в три горла лопают, а других не пущают. Где такое правило?

– Экий ты, дядя! – покачивал головой Никешка, объясняясь по этому поводу с каким-нибудь особо горячим мужиком. – Ты вот что пойми… Ну, дай, к примеру, тебе пять фунтов колбасы. Ну, к примеру, ты съешь ее. Сыт будешь, так сказать. Однако надо будет тебе после этого отлежаться малость, пока переварится колбаса. А потом можешь опять скушать такой кусок. А так чтобы: пихай да пихай в себя – это без пользы. Заворот кишок может случиться… Придешь вот осенью – наше вам-с. Пожалуйте, так сказать. Будьте любезны. А сейчас никак невозможно.

* * *

С наступлением полевых работ двадцать шесть лошадей работали в полях. На одной лошади каждую неделю отвозили в город масло, сметану и молодняк, высиженный инкубатором, а вскоре начали отправлять и лекарственные травы. С весны в артель влилась новая партия ребят, которые собирали и сушили лекарственные травы и корни, а также ловили рыбу. Мишка стал «заведующим всеми травами и корнями» и теперь нередко ездил в город, где ему приходилось беседовать с заведующим аптечным складом. В этих беседах он узнал о многом. Эти беседы помогли ему еще лучше поставить дело со сбором трав и корней.

* * *

Дела артели процветали, но это объяснялось не только тем, что все усердно работали, но главным образом тем, что в артель собрались люди с разным житейским опытом. Один на своем веку видел одно, другой – другое. Этот опыт складывали воедино с большой пользой для общего дела.

Семен, шатавшийся батраком по деревням и селам, рассказал однажды о своей работе у рыбного торговца, который торговал рыбой и раками. После этого в артели появился новый промысл: ловля раков, на которых в деревнях обычно смотрят как на пакостную тварь.

Новый коммунщик Тихон сообщил о ценности костей, тряпья и всякого хлама. И в город помчались плетеные корзины с утилем. Прохоров научил ребят плести кожевки и узорные корзины. Поплыли в город и эти изделия.

К лету артель сумела уплатить часть долга за коров и приобрести в рассрочку два новых инкубатора.

На огородах, щедро удобренных компостом, буйно поднималась зелень. Огромные поля ржи, словно ржаное море, плескались шуршащими тяжелыми колосьями. Тяжело колыхались поля пшеницы, и среди черноватых блестящих перышек уже наливались большие, густые колосья. К озеру спускались поля картофеля и кормовых овощей. А у самых тальников густо поднимались побеги новой затеи коммунщиков – питомника плодовых деревьев.

После двух новых пометов крольчих вольеры кишмя кишели крольчатами. Огромные стада гусиного молодняка, точно свежий снег, качались на голубой поверхности озера, и тревожный, радостный гогот стоял над озером с утра до поздней ночи.

На выгоне резвились телята. Бойкие коньки летали по лугу, задрав хвост трубой и оглашая воздух веселым ржанием. По двору с выводками розовых поросят бродили злые матки. И только на холме стояла мертвая тишина. Здесь, отгороженные от шумного мира, дремали около инкубаторов «заведующий высиживаньем» – дед Онуфрий и два других, таких же сивых деда.

В конце июля, когда постройка большого дома подходила к концу, в артель приехали шефы. Удивлению не было границ. Они ходили за Мишкой по пятам и, слушая его восторженные объяснения, удивлялись на каждом шагу.

– Ну, ребята, этого дела нельзя так оставить! – волновался Андрюша. – Мы должны все это записать и потом в газету.

Кротов то и дело приговаривал:

– Здорово!.. Что значит коллективный труд…

– Это да! – прищелкивал языком Маслов.

Лишь только пионеры позавтракали молоком, Мишка повел их во двор. Посредине двора возвышался огромный недостроенный дом. Пустыми окнами он смотрел на раскинувшиеся вокруг него правильными рядами постройки, и стены его дышали запахом смолы.

Ребята вышли в поле.

Вокруг простирались, качаясь под ветром, тяжелые хлеба. Повсюду тянулись прочные изгороди, которые были недоступными ни для свиней, ни для кроликов, ни для рогатого скота. На склонах холмов шумел овес и зеленел клевер. Низины были засеяны люцерной. Кое-где чернели как темный бархат куски пара.

Весь день бродили шефы, осматривая хозяйство. Но теперь оно было так велико, что осмотр отнял у них и второй день.

В тот день, когда уезжали пионеры, коммунщики устроили собрание. На этом собрании Федоров выступил с большим докладом о работе артели, который был заслушан в напряженной тишине.

Заканчивая свой доклад, Федоров сказал между прочим:

– Устав у нас, товарищи, артельный, а как вы сами знаете, вот уже два года живем мы коммуной. Нужно нам, стало быть, сделать все это по форме. Как полагается. И еще надо бы придумать какое названье. А то путаница часто бывает.

– Что ж, – сказал Тарасов, – решили мы будто бы заниматься больше птицей. Остальное же вроде подсобное у нас. Ну, так я полагаю, хорошо бы назвать нашу коммуну «Крылья», а потому как на этих крыльях мы поднимаемся к светлой жизни.

– А какие крылья?

– Я предлагаю – Красные крылья! – крикнул Никешка.

– Красные? – подумал Семен. – Нехорошо! Смешно выходит. Тут журнальчик один мне попался, так в нем карикатура такая: красный уголь, красная мука и другая несуразица. Может, назовем «Золотые крылья»?

– А к чему бы это?

– К тому, значит, что подымаемся мы на крыльях. А куда поднимаемся? Тут-то и надо сказать. Поднимаемся, дескать, к золотой жизни.

– Ловко!

– Стойте, товарищи, – сказал Федоров, – я предлагаю другое названье… Давайте назовем нашу коммуну «Пионер».

– Ур-р-ра! – закричали ребята. Андрюша подбросил фуражку вверх и крикнул:

– Да здравствует коммуна «Пионер»! Ур-р-ра!

– Ур-а-а-а-а!

– Товарищи! – засмеялся Федоров. – Я хочу сказать вот что: конечно, и золотые крылья хорошее названье, однако «Пионер», это названье по праву принадлежит коммуне… Начали все это дело ребята. Начали с пустяков. Не было бы ребят, так мы, может, еще три года чего-то ждали… Я предлагаю назвать коммуну «Пионер».

– Ура-а-а-а!

– Эва, ребят как разбирает! – сказал Юся Каменный. – Ну, уж коли так, коли такое названье им по нраву – пусть будет «Пионер».

– Что ж, – почесал затылок Никешка, – по совести ежели говорить, так ребята действительно… зачинщики они, конечно…

– Так я голосую! – сказал Федоров. – Кто за то, чтобы наша коммуна называлась «Пионер», прошу…

Лес рук взлетел вверх, и дружное «ура» прокатилось над озером.

Встревоженные этим криком гусиные стада подняли на озере невообразимый шум.

Свет… свет… свет…

К осени в коммуне появилось электричество. Проводку закончили одновременно и в новом доме, и во всех хозяйственных пристройках.

Посреди двора на высоком столбе был подвешен большой круглый шар, который вечером заливал весь двор мягким, молочным светом.

В новой свинарне, где дремали 18 ожиревших свиней, откормленных до того, чтобы они уже не могли подняться с пола, горели голубые лампочки, которые действовали на свиные нервы успокаивающе. Все остальные пользовались обычным светом.

Однажды утром из соседней деревни пришли в коммуну крестьяне. Они столпились у широкого крыльца большого дома в тот час, когда коммунары садились обедать.

– Эй, кто тут есть? – кричал здоровый детина в бараньей шапке.

Тарасов высунулся в окно.

– Ну?

– Пришли вот посмотреть! – заявил детина. – Из Пустомержи мы… слышали, как хозюете, ну и пришли вот… Может, и сами возьмемся… Думка-то давно у нас есть, а примера еще не видали.

– Смотрите! – засмеялся Тарасов. – У нас тут все двери настежь… Однако перед тем, как начать осмотр, милости просим отобедать с нами… Видно, бабка вам ворожит: прямо к обеду попали.

Делегация прошла в общую столовую.

Сели за стол. Посмотрели делегаты в чашки и миски и переглянулись многозначительно, а востроносая баба пожевала губами и спросила:

– Ай праздник у вас какой?

– Почему праздник? – удивились коммунары.

– Да вон, – повела рукой над столом востроносая, – понаставлено-то всего.

Делегаты дернули ее за рукав.

– Сиди, Варвара, не выказывай серости.

Варвара смущенно замолчала, однако во время обеда то и дело сокрушенно головой качала.

– Ну ж и жрете вы, прости господи!

– Плохо, что ли? – засмеялись коммунары.

– Плохо, – вздрогнула Варвара, – да мы в праздники этого не видим.

– Поехала! – нахмурился бородатый. – Будто товарищам интересно это!

– Почему ж не интересно, – усмехнулся Федоров и выразительно посмотрел на Кузю и Никешку, – а вот вы спросите их, какие разносолы вначале ели.

Но так как Никешка сделал вид, что он оглох, а Кузя поспешил забить свой рот куском жирной свинины, Федоров сказал:

– Турнепс лопали!

И, улыбаясь, он рассказал о первых, тяжелых днях коммуны.

Детина в шапке смотрел с восторгом в рот Федорова и толкал поминутно своих соседей:

– Видали? Вот он, коллективный труд-то… От турнепса живым манером к такому роскочеству. Что, не моя разве правда?

Обед кончился.

Делегаты начали осматривать коммуну.

Осмотрели птичники, крольчатник, амбары, а когда пришли на скотный двор, остановились как вкопанные.

В теплом дворе стояли, лениво поглядывая на электрические лампочки и медленно жавкая жвачку, упитанные рослые коровы.

– Чисто слоны, – продохнул один из делегатов.

Гладкий деревянный пол, покрытый свежей соломой, аккуратные кормушки, обилие света и теплый воздух привели делегатов в телячий восторг.

– Ну и мастера! Вот сработали-то!?

Не меньшее впечатление произвело на делегатов жилое помещение. Отдельные кровати, занавески на окнах, половики на полу и чистота определенно понравились делегатам.

– Как баре живете! – восторгались делегаты.

– Живем ничего себе! – сказал Федоров. – Да не сразу так зажили. Были вначале и неполады разные. Всего было. Да ведь без этого нельзя. В новом деле завсегда трудности… Было время и на себе пахали.

Делегаты были в восторге от коммуны, и только Варвара что-то хмурилась.

– Что еще, тетка? – спросил Семен, посматривая на Варвару.

Варвара замялась:

– Да это…

– Ну?

– Антиресно бы взглянуть на обчественное одеяло!

– На что?

– Да на это, – окончательно смутилась Варвара, – тут у нас болтают, будто в колхозе вашем покрываются одним одеялом… в 300 метров ширины.

Коммунары так заржали, что даже стекла зазвенели.

Делегаты потянули Варвару за рукав.

– Ну, баба осрамила нас на миру… И чего ей дались кулацкие сплетни.

– А что не правда, что ли? – не унималась Варвара. – Сами, чать, слышали. Говорят, будто двое дежурных берут одеяло это за концы, главный играет сигнал в трубу, а все остальные ложатся вповалку и прикрываются одеялом…

– Неужто верила?

– А кто ж его знает: и верила, будто и не верила… ну, а сейчас сама вижу – брехня.

Особенно понравилась Варваре детская комната, где возились вымытые и опрятно одетые ребятишки.

– Это рай для бабы! – дивилась Варвара. – А мы-то дурни… Ай-яй-яй… И кого только слушать вздумали? Мироедов!

Прощаясь с делегатами, Федоров сказал:

– Будете их слушать – весь век в грязи проживете. Слушайте, что говорит жизнь сама. Коммуна, конечно, не легкая штука, но только смотря для кого. Для кулаков – это петля. Для трудового крестьянина крылья.

Так-то вот!