Текст книги "Наука умирать"

Автор книги: Владимир Рынкевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 27 страниц)

Над Быховом стояла туманно-печальная тихая осень. Сад опустел, осыпался, потемнел. Решили: надо собираться к поезду и уезжать, а в поезде переодеться и скрываться поодиночке. Текинцы оставили лошадей с коноводами с тем, чтобы те отогнали их в Могилёв, и к шести часам зашагали к вокзалу.

Однако поезда не было. Люди волновались, метались между станцией и гимназией, пробивались к Корнилову, но тот ничего не мог объяснить.

Марков уже не в первый раз возвращался с вокзала, пытаясь догнать ушедших раньше Деникина и Романовского, когда из тени домов к нему вышел поручик Линьков. Он был в шинели, а через плечо – ещё одна шинель – в скатке; в руке большой саквояж.

   – Здравствуйте, господин Марков. Я вас жду, – сказал поручик, останавливаясь.

   – Здравствуйте, поручик. Я, знаете, спешу. Надо собраться к поезду. Спасибо вам за помощь в Бердичеве.

   – Не спешите, Сергей Леонидович. Поезда сегодня не будет. Слышите, на той улице солдаты шумят? Это ваши текинцы со станции возвращаются. Так что планируйте отъезд на завтра. И пораньше. Если не завтра, то послезавтра здесь будет то же, что и в Бердичеве. Я принёс вам солдатскую шинель, а в саквояже – шапка и всё остальное.

   – Предлагаю ехать со мной в Петроград. У меня есть документ на денщика.

   – На денщика – это здорово, – Марков даже засмеялся. – Я как раз репетировал матерщину. А в Петрограде не будет так, как в Бердичеве?

   – Там я вас представлю как генерала, признающего советскую власть. Будете по-прежнему читать лекции в Военной академии – ведь образованные военные всегда будут нужны. Это, наверное, за вами?

Из темноты выступили фигуры генералов и сопровождающих их солдат.

   – Сергей Леонидович! – крикнул Деникин. – Мы думали, что вы заблудились.

   – Встретил старого знакомого. Ещё по Маньчжурии. Он мне принёс маскарадный костюм: форму солдата-денщика.

   – Прекрасно! – воскликнул Романовский. – Мы с Антоном Ивановичем как раз обсуждали такой вариант. Будете изображать денщика в дороге.

   – Вот и я то же предлагаю, – сказал поручик, снимая скатку шинели. – Переодевайтесь, Сергей Леонидович.

Шинель и саквояж передали солдатам. Деникин пригласил поручика на чай, тот вежливо отказался.

   – Мы с ним погуляем, – сказал Марков. – Вспомним старое.

И они остались вдвоём на тёмной улице засыпающего городка. Здесь можно говорить, думать, решать. Говорить о перевёрнутой России, думать о будущем, решать свою судьбу. Решать, может быть, самый главный вопрос жизни, возникший перед русскими людьми осенью 1917. Но Сергей Леонидович не собирался говорить о России с большевиком, не задумывался о далёком будущем и тем более не хотел ничего решать. Всё было решено: он знал, что должен делать, куда и с кем надо идти.

Линьков его не понимал:

   – Ведь эти генералы во главе с Корниловым затевают гражданскую войну, – говорил он. – Их планы известны: ехать на Дон и поднимать против советской власти казаков и офицеров. Начнут братоубийственную войну против своего народа. Ведь это так? Вы, наверное, здесь вместе с ними какие-нибудь стратегические планы уже строили?

   – Было, – и Марков засмеялся. – Между моими пасьянсами рассматривали различные планы разгрома германской армии на нашем фронте, но... Вы и ваши единомышленники убедили солдат, что России не нужна победа над немцами, не нужна военная слава. Ваш Ленин уже приказал Духонину начать мирные переговоры с немцами. Почему? Разве они нас победили? Или он действительно немецкий шпион?

   – Вы сами не верите в эту бессовестную клевету. Ваш бывший император заключил позорный мир с японцами, что ж, он тоже японский шпион? Вот я вспомнил наш длинный разговор в Маньчжурии. Помните? Падение Порт-Артура и в самом деле стало началом падения самодержавия. Вы там, под Сандепу, усмехались над моим вольнодумством, но я же был прав. Такое государство не может существовать. Оно было устроено так, чтобы у власти обязательно оказывались бездарнейшие люди. Десяти миллионам мужиков, которые их ненавидят, они раздали винтовки. Вот мужички ими и воспользовались. А вы или ваши начальники хотят всё повернуть обратно.

   – Михаил Георгиевич, я не начинаю войну, ноя не могу изменять своим боевым товарищам, своему долгу перед Россией – защищать её от врагов, а вы падаете на колени перед врагами государства.

   – Но в новой России, которую создаст Учредительное собрание, всё будет по-другому. И у нас с вами будут общие враги и общие друзья. Мы создадим сильную свободную страну.

   – А для этого я должен объединиться с вами и вашими соратниками, например с господином Иорданским, который и сейчас мечтает разорвать нас, генералов, на части за то, что честно воевали за Россию против немцев? Поздно уже и холодно. Спасибо за помощь.

   – Неужели нам нельзя мирно жить вместе в одной России?

   – Под руководством Ленина и Троцкого не удастся. Вы это знаете. Знаете и то, что таких, как я, много, и уверен, будет ещё больше. Может быть, даже больше, чем вас, хотя вы в большевики.

   – Каламбур у вас получился.

   – Что ж, посмеяться всегда полезно, только вот почему-то мне не до смеха.

   – Я на прощанье скажу вам тоже без шуток: я не хочу сражаться с вами, генерал Марков, и с вашими друзьями. Я вас уважаю и хочу видеть гражданином новой России. А вы хотите сражаться против меня и моих товарищей. Хотите нас уничтожить.

Так они разошлись в ночи, оба взволнованные предчувствиями грозного будущего. «Почему эти культурные благородные люди не хотят присоединиться к нашей народной правде?» – с искренней горечью думал один. «Почему этот интеллигентный образованный человек идёт вместе с чернью, одураченной хитрыми негодяями, и действительно не понимает, что эта чернь никогда не примет в свои ряды дворян-офицеров и уничтожит их, как уничтожит всех лучших людей России?» – недоумевал другой. И почему-то никто из них не подумал о том, что можно просто отойти в сторону и наблюдать за происходящим или, например, уехать за границу и ждать, чем всё кончится. Нет. История распорядилась так, что они оказались в числе главных действующих лиц. Впрочем, и уехавшие не остались зрителями – они тоже играли свои роли, дополняя великий спектакль необходимыми эпизодами.

Едва успели отужинать и сидели над застывшим чаем, обмениваясь тревожными замечаниями, как издали донеслись голоса часовых, хлопанье дверей, послышались шаги на лестнице, и в столовую вошёл знакомый всем полковник Кусонский из Ставки. Его усадили за стол и в напряжённом молчании ждали, что он скажет. Услышали странное:

   – Я знаю, господа, что вас обеспокоило отсутствие обещанного поезда, но это сделано по приказу Николая Николаевича. Мы узнали, что отряд Крыленко остановился в Орше, а в Могилёв прибудет только небольшая делегация во главе с генералом Одинцовым. Генерал и его люди, разумеется, никакой опасности ни для вас, ни для нас не представляют. Поэтому генерал Духонин отложил отправку поезда и просил меня передать вам, чтобы вы оставались на месте.

   – Это, знаете... – начал Корнилов и остановился, подбирая слова.

   – Это легкомыслие! – воскликнул Деникин. – Если не воспользоваться более резким словом. Крыленко к нам не поедет? Кто это так ловко одурманил вас? Его же Ленин назначил Верховным главнокомандующим! Он обязан прибыть в Ставку.

   – Антон Иванович совершенно прав, – сказал Корнилов. – Отменив поезд, Духонин значительно ухудшил наше положение. Он совершенно не понимает сложившуюся обстановку и губит себя и нас. Мы здесь ни в коем случае не останемся, благо пропуска вы нам заранее оформили, и прошу передать Николаю Николаевичу мой совет: немедленно покинуть Ставку.

   – Разумеется, – поддержал Романовский. – Духонин не выполнил приказ Ленина начать переговоры о мире с немцами. С точки зрения так называемой власти Советов, он – изменник.

   – Мы в Бердичеве видели с Сергеем Леонидовичем, как относятся солдаты к тем, кого большевики считают изменниками, – напомнил Деникин.

   – Нагляделись, – подтвердил Марков. – Уже прощались с Антоном Ивановичем.

Лукомский тоже возмущался и недоумевал.

А Кусонский в основном помалкивал, иногда коротко объясняя, что он всего лишь передаёт указания Духонина.

   – А сами-то вы что об этом думаете? – спросил его Романовский. – Кстати, как вы доехали из Могилёва?

   – Обыкновенным паровозом без всяких приключений. В дороге тишина и порядок.

   – Перед бурей, – уточнил угрюмо Марков.

   – И обратно поеду на паровозе – договорился с машинистом. Поездов сегодня больше нет. Разрешите с вами попрощаться, господа. Всё, что вы говорили, я в точности передам Николаю Николаевичу.

После его отъезда Корнилов вызвал коменданта подполковника Эргардта[13]13
  Эргардт Владимир Владимирович – подполковник Текинского конного полка. Участник «Ледяного похода», начальник личного конвоя главнокомандующего. Умер в эмиграции в 1949 года.


[Закрыть] и в присутствии всех генералов отдал распоряжение на подготовку к немедленному отъезду.

   – Завтра, 19 ноября, мы все покидаем Быхов. Кавалерийский полк текинцев должен быть готов выступить в поход завтра вечером. Поэтому немедленно посылайте людей в Могилёв, чтобы ещё затемно вывести оттуда оставшийся наш эскадрон. Немедленно. Чтобы они не ждали рассвета. Проверить, как подкованы лошади. Утром я проверю сам. Цель похода – Новочеркасск.

Озабоченный комендант бросился выполнять распоряжения, генералы приступили к обсуждению своих планов.

   – Я оставить полк не могу, – решительно заявил Корнилов. – Особенно теперь. Я должен идти с текинцами. Если же в пути выяснится, что мне необходимо отделиться от полка, то один я это сделать смогу. Если же мы пойдём с полком все пятеро, то будет очень сложно нашей маленькой группе остаться без солдат в незнакомом месте в неясных условиях. Предлагаю вам разделиться по парам.

После краткого разговора решили, что Марков пойдёт с Романовским, Деникин – с Лукомским.

Последнюю ночь быховские арестанты спали плохо. Корнилов вообще часов до трёх не ложился, проверяя готовность полка. Другие прислушивались к каждому звуку – не дошла ли страшная волна из Петрограда? Марков, пробуждаясь из полудрёмы, с горечью думал о себе как о человеке, окончательно выброшенном из своей страны. Ещё вчера он был генералом русской армии, пусть арестованным несправедливо, обвинённым, подлежащим суду, но всё-таки русским генералом, гражданином своей страны, а кем он окажется завтра – беглецом, переодетым в чужую одежду, пробирающимся в чужой край, не знающим, как его там примут, что он будет делать для своей страны, для своей семьи? Правильно ли он решил немедленно вызвать сюда жену?

Задремал перед утром, проснулся около семи часов и увидел уже одетых Деникина и Романовского. Спокойствие и шутка – вот что необходимо в такие времена, и он сказал:

   – Прапорщик инженерных войск Романовский, на каком основании вы надели генеральский мундир?

   – Я не Романовский, а Лиханов. А ты, Серёжа, мой денщик Семён! Поднимайся и учись сапоги чистить.

Ритмичные шаги торопливо простучали по лестнице. Два генерала пошли на второй этаж, постучали в комнату, занимаемую Корниловым. Дверь сразу открылась – генерал не спал.

Пришёл и Лукомский и сказал, входя:

   – Господа, снова примчался Кусонский из Ставки, сейчас он у Корнилова.

   – По-видимому, ночью произошло что-то серьёзное, – предположил Деникин.

   – Бели и не произошло, то сегодня произойдёт, – заверил Марков. – Ещё одно кровавое воскресенье.

   – Больше уверенности, господа, – сказал Романовский, стараясь и голосом, и своей внушительной осанкой выразить надежду на успех. – Нас здесь всего пять генералов, но мы представляем лучшую часть русской армии, и сегодня наша главная задача – уцелеть, выжить, остаться в строю и начать борьбу против предателей России, захвативших власть. Соберём же всю свою волю, решимость, смелость, осторожность и доберёмся до Новочеркасска, до Каледина. Там мы будем в безопасности: испокон веков с Дона выдачи нет. Генерал Алексеев уже начал собирать офицеров и юнкеров...

В дверь постучали – вестовой Корнилова передал, что их вызывает Лавр Георгиевич.

Корнилов и Кусонский сидели за столом, приглашённые генералы устроились на стульях у стены. Марков, глядя на бывшего Верховного, подумал, что такое выражение лица у военачальника возникает, когда тот всё тщательно продумал и решил начать сражение. Штакельберг в Маньчжурии[14]14
  «...Штакельберг в Маньчжурии» – во время русско-японской войны генерал Г.К. Штакельберг возглавлял 1-й Сибирский корпус (около 30 тыс. чел.), который был направлен для поддержки Порт-Артура, но потерпел поражение под Вафангоу.


[Закрыть], чем-то тяжело болевший, в подобные моменты выздоравливал и становился во весь рост на командном пункте с таким же лицом, какое было теперь у Корнилова.

   – Итак, господа, наше заключение окончилось. Полковник привёз нам из Ставки официальные документы, свидетельствующие о нашем освобождении. Вы сами прекрасно понимаете, что эти документы нужны лишь нашему коменданту и командиру Георгиевских кавалеров, нёсших внешнюю охрану. Ставка будет занята большевиками, по-видимому, сегодня вечером. К этому времени мы должны исчезнуть из Быхова. Я выеду со своим полком после вас. Сейчас я приглашаю всех на мою квартиру в городе. Там вы переоденетесь, и мы попрощаемся. Вы хотите что-нибудь сказать генералам, господин Кусонский?

   –  В Ставку я больше не вернусь – так договорился со своим начальником генерал-квартирмейстером Дитрихом. На своём паровозе еду в Гомель. Могу взять двоих из вас.

   – Нам с Сергеем Леонидовичем хотелось бы немножко подальше, – сказал Романовский. – В Сумы. Там наши жёны.

   – Вы считаете 400 вёрст – немножко? – усмехнулся Кусонский. – Попробуем договориться с бригадой.

Выезжали из Быхова днём. Скудное зимнее солнце вдруг высветило крыши тихого городка, и дни, проведённые в нём, представлялись не такими уж плохими. Выбрались с Романовским па тендер, пытались найти среди убегающих домов стены гимназии.

   – По-моему, вон там, за тополями, – указал куда-то Романовский.

   – Скучать будете? – спросил Кусонский, пробираясь к ним по россыпи угля.

   – Ещё как будем, – подтвердил Марков. – Сейчас бы Ксеня бутылочку нам принесла... А вы о Могилёве будете вспоминать?

   – Я сейчас только и думаю о том, что там происходит. Не понимаю легкомысленности Духонина. Почему он не уехал в Киев? Сам же нам говорил, что Крыленко, наверное, его арестует или даже расстреляет. «Это, – говорил, – будет солдатская смерть».

То страшное, что Духонин даже не мог предположить, произошло 20 ноября. Ночью сыпал снег, и эшелон Крыленко подошёл утром к заснеженному перрону, остановился на первом пути. Из вагонов высыпали матросы, вооружённые винтовками и маузерами, у штабного вагона выстроился караул – человек 10 самых крепких, самых верных.

Матросы мгновенно затоптали перрон, засыпали, заплевали семечками. В морозном воздухе разлился запах махорки, загрохотал многословный революционный мат. Командиры отрядов – такие же моряки, но погорластее, покрепче и обязательно с маузерами в оранжевых деревянных кобурах. Им повиновались, но как бы не всерьёз: «Погоди, Вася, командовать – ещё не докурили... «Хотя знали меру – революционную дисциплину, знали, что за невыполнение приказа – пуля из маузера. Да и командиры понимали, что у их власти есть граница, а её лучше не переходить: объявят контрой, устроят перевыборы, а то и пустят в расход.

Олег Руденко кое-как собрал свой отряд черноморцев, приказал, уговорил, убедил не расходиться, не покидать вокзал, пока нет приказа Крыленко. «Вон твой Крыленко, – закричали матросы, – из кают-компании вылез. Ща поведёт Ставку громить. Проверяй пушки, ребята!..» Крыленко вышел из штабного вагона в новой офицерской шинели с зелёными фронтовыми погонами прапорщика, в меховой шапке с нашитой красной лентой. Никаких громких команд не отдал, лишь сказал несколько слов своим помощникам и конвойным. Толпа на перроне немедленно упорядочилась: возникли построившиеся шеренгами отряды матросов-кронштадтцев – на бескозырках: «Рюрик», «Олег», «Аврора»...

Эти отряды направились к Ставке. Сам Крыленко остался в поезде, ожидая результатов. По перрону от одного к другому передавалось: «Если Ставка не подчинится, возьмём силой. Готовьте штыки, ребята!»

Появились местные – и гражданские, и солдаты, и офицеры – в основном прапорщики, поручики. Руденко узнал поручика Линькова.

   – Эй! – крикнул матрос. – Здорово, поручик. Как насчёт закурить? У меня лучшие папиросы из царских складов. Только малость слабоваты. Угощайтесь. Потравим, как теперь жить будем?

   – Должны бы хорошо жить, товарищ матрос. Олег Иванович, кажется? Ах, Петрович. Мир с немцами подпишем, по домам разойдёмся. Хороший революционный порядок везде наведём.

   – А контру куда? Духонин отказался мир с немцами подписывать. Приказ Ленина не выполнил. Куда его? А тех генералов, что с Корниловым хотели революционный Петроград кровью залить? Которые смертную казнь на фронте ввели, чтобы народ на смерть гнать за буржуйские деньги? Сейчас Ставку возьмём и будем со всеми разбираться.

   – Разбираться, как в Бердичеве?

   – Как народ постановит.

И народ постановил.

Сначала солнце ударило в глаза блеском тающего снега – высветило, как в театре в нужный момент, главный эпизод. Распахнулись двери вокзала, и в толпу врезался отряд матросов, возвращающихся из Ставки. Зазвучали грозные команды: «Разойдись!.. Очищай палубу!.. А ну, назад на 20 шагов!.. Да-арогу!..»

Растолкав толпу, матросы конвоя, выстроившись шеренгами, образовали проход, и в нём появились арестованные в Ставке, сдавшиеся без сопротивления несколько генералов и офицеров. Впереди – Духонин. Низко опущенная голова, из-под козырька фуражки бледно-зелёное пятно лица. Вместе с движением арестованных, направлявшихся к поезду, катилась по толпе весть: «Выпустили Корнилова и его сообщников!.. Продали нас генералы!.. Предатели!.. Смерть контре!..»

Короткая процессия быстро скрылась в вагоне, толпа мгновенно захватила проход и вплотную прижалась к матросам, охранявшим штабной вагон. «Отвали! – кричали те. – От борта!..» А толпа свирепела: «Контру прячете!.. Крыленко сюда!.. Крыленку-у!..» В вагоне, конечно, все слышали, и на площадке появился озабоченный Крыленко с бесстрашным взглядом, спустился на стуценьку, поправил усы, упрямо выдвинул узкий подбородок, громко сказал:

   – Товарищи! Происходит допрос арестованных, и я прошу соблюдать революционный порядок!

Почти вплотную к вагону пробился Руденко, рядом с конвоем показалась сдвинутая на лоб бескозырка е георгиевскими ленточками.

   – У нас к вам вопросик, товарищ командующий, – громко, по-митинговому, прозвучал его голос. – Куда это исчез генерал Корнилов и его подлые генералы-помощники? Кто и куда запрятал их от революционного суда?

Перрон вновь взревел, бушевал человеческой бурей, и Крыленко, не случайно так возвысившийся в свои 32 года, приобретший революционно-митинговый опыт, понимавший, чего стоит малейшая ложь, малейший начальнический нажим, сказал отчётливо и бесстрастно:

   – Генералы-заговорщики, находившиеся в Быховской тюрьме, освобождены приказом бывшего Главкома генерала Духонина!

Толпа яростно зашумела, закачалась, нажимая на конвой у штабного вагона. Кричали: «Продали нас!.. Давай его сюда, предателя!.. Нам на допрос Духонина!..»

   – Духонина на бак! – выделился голос Руденко.

Крыленко видел перед собой массу разъярённых, угрожающих лиц. На него смотрели враги! Но он же им не враг. Стараясь быть спокойным, словно речь идёт о законной просьбе братишек-матросов, он сказал:

   – Я согласен, товарищи. Я попрошу генерала Духонина ответить на ваши вопросы.

Новый взрыв торжествующе-яростных восклицаний, и толпа зловеще затихла. Что-то изменилось в воздухе над станцией Могилёв, и солнце застряло в туманных зимних облаках. Линьков стоял в толпе шагах в двадцати от штабного вагона. Он ожидал, что сейчас Крыленко сам выведет генерала, и суровые усачи – матросы охраны – не допустят беспорядка. Ожидал, как заставлял себя ожидать, но сердце уже бешено колотилось, как перед чем-то страшным, как перед безнадёжной атакой.

На площадку вытолкнули одного Духонина, а матрос из охраны грубо рванул его за шинель, заставив спуститься на ступеньки вагонной подножки. В этот момент охрана исчезла. Линьков не заметил, сами они отошли или их оттеснила толпа, он лишь увидел, как к генералу рванулся Руденко, за ним ещё матрос, ещё... Гулкий щелчок выстрела обозначил начало финальной сцены. Дымок от маузера ещё поднимался к вагонной крыше, а ослабевшее тело в генеральской шинели падало в многочисленные кровожадные руки, и окровавленный штык высунулся над головами, и дикий рёв стоял в толпе, терзающей останки генерала.

Линьков, с трудом выбравшись из разъярённой толпы, пошёл в почти пустой вокзал. За ним – ещё несколько офицеров и солдат. Они тоже не хотели участвовать в этом. Поручик сел на скамейку, и время не то остановилось, не то наоборот, ускорило своё неумолимое движение, но текло сквозь него плавно, без рывков. Поток времени создавал в ушах шум, похожий на тот, что издаёт морская раковина. Казалось, что люди, идущие мимо или садящиеся на скамейки, достающие из вещмешков куски хлеба и ещё какую-то еду, двигаются плавно, медленно и бесшумно. Не удивился, что рядом с ним сел матрос Руденко, лузгающий семечки, поплевывающий шелухой, играющий губами.

   – Вот так, поручик, народ судит предателей.

   – Это не суд, а расправа.

   – Называй, как хочешь, а нету больше главной контры. А те, что исчезли в тумане моря голубом, как говорил наш мичман, видать, взяли курс на Дон, к казакам. Те – известные царские холуи. Всегда против народа. Корнилов летом Питер не взял, теперь опять пойдёт. Нас с тобой, поручик, не пожалеет, как ты в Бердичеве Маркова жалел.

   – Как мы с ними, так и они с нами.

Потом, оставшись один, Линьков вышел на опустевший перрон. Здесь уже убрали. У штабного вагона воробьи, вороны, толкаясь, копошились в лужах крови, заплёванных шелухой.

В этот роковой день полковник Ряснянский успешно завершил переезд в Сумы жён генералов Романовского и Маркова, оставил женщин в гостеприимном доме Господина Харитоненко и затем целый день отдыхал, гуляя со Своей супругой по тихому ещё городку, лакомясь местными варениками и галушками, закусывая горилку свежими антоновскими яблоками. Вечером собрался в обратный путь, в Быхов.

На вокзале ещё не установился революционный порядок, и полковник без труда нанял носильщика от камеры хранения, отправил его в кассу за билетом, а сам, почувствовав усталость, устроился в буфете, который, к сожалению, уже не работал. Сел за столик и задремал. Его разбудили чьи-то решительные шаги и грохот отодвигаемого стула. Напротив полковника по-хозяйски уселся прапорщик инженерных войск с очень знакомым лицом. Под удивлённым взглядом Ряснянского прапорщик приподнялся и отдал честь, странно улыбаясь.

   – Так это вы, Иван Павлович? – узнал наконец Романовского полковник.

   – Надо было ещё и загримироваться – тогда бы, наверное, не узнали.

   – Как вы здесь оказались? Я же с вами в Быхове прощался.

   – Мы на паровозе всю дорогу мчались. Вчера из Быхова, только что приехали сюда, побывали у Харитоненко и едем дальше, на Дон. Вдвоём с Марковым.

   – А где же Сергей Леонидович?

   – На платформе. Пойдёмте, поищем его.

Как раз подоспел носильщик с билетом, полковник попросил его посидеть с вещами и вместе с Романовским вышел на перрон. Уже почти ночь, до поезда ещё около часа, редкие фонари, чёрная тьма над голубоватым снегом, едва присыпавшим пути, где-то пиликает гармошка, у одного из фонарей – солдат. Опёрся о столб и лузгает семечки. На проходящих мимо офицеров только покосился и даже лузгу сплюнул чуть не на них. Дошли до конца платформы.

   – Где же Марков? – спросил полковник.

   – Не узнали? – усмехнулся Романовский. – Это же он семечки грызёт.

Вернулись. Полковник поднял руку, чтобы отдать честь, но Марков грозно предупредил полушёпотом:

   – Попробуйте только отдать честь и назвать меня ваше превосходительство. Здесь полно солдат.

   – Это мой денщик, – представил Маркова Романовский. – Парень боевой и покладистый, но революция его испортила.

   – У денщика житье особое, – заговорил Марков чужим наглым голосом. – Всю ночку они в карты режутся, а им подавай. Э-эх, ребята, вашу мать! Спрашивал я свою милу, может, любишь через силу, а она смеётся, в руки не даётся... Ну как? Хорош революционный солдат Марков?

   – Хорош у меня денщик. Вещи целы. Билет не потерял?

   – Никак нет, господин прапорщик. Так что, значится, вы во втором, а я, как положено, в третьем.

   – Скоро поезд, – сказал Романовский, посмотрев на часы, – наш харьковский раньше вашего. Только не понимаю, зачем вы едете в Быхов? У вас там какие-нибудь дела?

   – Я же на службе у поляков.

   – Вы на службе у России, – сказал Марков. – Меняйте билет и едем с нами.

Полковник решил мгновенно.

   – В Быхов не возвращаюсь. Билет сдаю, но с вами сейчас поехать не могу – надо предупредить жену, попрощаться с ней. В Новочеркасске встретимся.

К Новочеркасску стремились те, кто знал, что нет ему места в новой России, кто верил, что силой оружия можно вернуть прошлое, казавшееся теперь чуть ли не прекрасным. Стремились объединиться вокруг кого-то, а те, кто должен был объединить будущих бойцов за прежнюю Россию, сами ещё только пробирались тайком туда, где как будто возникал центр борьбы против большевиков.

Утром 21 ноября Марков и Романовский, то есть денщик и прапорщик, вышли из поезда в Харькове – здесь требовалось пересесть на поезд, идущий в Ростов. Заняли очередь за билетами. Вокруг больше всего солдат, но и гражданские толпятся, желая уехать этим же поездом. На многих одежда с чужого плеча – переодетые офицеры. Кричат, поют, громко разговаривают только солдаты, многие с оружием, но неряшливые, расхристанные, агрессивные.

   – Чего нам офицеры? – кричит один, поглядывая на терпеливо сжавшего губы капитана. – Если не сволочь, так лодырь, дармоед, на чужом хребте сидит...

   – Самое главное – надо на их громом грянуть, чтобы очумели, – поддерживает другой, с бешеными глазами. – Чтобы не очухались...

   – Поизмывались над нами, хватит! – кричал третий.

Все против офицеров.

Марков самонадеянно решил и свой «солдатский» голос подать:

   – А в денщиках служить – это как? Он в чести, а ты ему сапоги чисти. Народ не потерпит классовой несправедливости...

Романовский незаметно знаком остановил его и позвал за собой, шепнул по дороге:

   – Книжные выражения допускаете, денщик. Так нас живо узнают. А теперь почитайте это.

На стене вокзала красовалось написанное аршинными буквами объявление:

«ВСЕМ, ВСЕМ! ГЕНЕРАЛ КОРНИЛОВ БЕЖАЛ ИЗ БЫХОВА. ВОЕННО-РЕВОЛЮЦИОННЫЙ КОМИТЕТ ПРИЗЫВАЕТ ВСЕХ СПЛОТИТЬСЯ ВОКРУГ КОМИТЕТА, ЧТОБЫ РЕШИТЕЛЬНО И БЕСПОЩАДНО ПОДАВИТЬ ВСЯКУЮ КОНТРРЕВОЛЮЦИОННУЮ ПОПЫТКУ. ВСЕМ ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНИКАМ ПРИНЯТЬ ВСЕ МЕРЫ К ЗАДЕРЖАНИЮ КОРНИЛОВА И ДРУГИХ ГЕНЕРАЛОВ, БЕЖАВШИХ ИЗ ЗАКЛЮЧЕНИЯ».

Около стены с наклеенным объявлением толпились солдаты.

   – Корнилова генерала я сколько раз видел. Вроде бы русской крови, а по лицу выходит калмык или татарин. Вообще храбрый генерал, но солдата не переносит, ему солдат божья котлетка, изрубил и скушал. Сам в плен ушёл[15]15
  «...сам в плен ушёл» – Корнилов Лавр Георгиевич (1870-1918) во время Первой мировой войны командовал 48-й пехотной дивизией и в 1915 года попал в плен к австрийцам, но в 1916 года бежал.


[Закрыть], а солдат бросил.

Марков рвался в спор:

   – Он же бежал из плена...

Романовский остановил:

   – Сергей, беги в кассу – очередь подходит.

У кассы тоже говорили о Корнилове:

   – Где у генерала Корнилова сердце искать, даже доктора не знают, – со злой усмешкой говорил солдат в аккуратной шинели, с винтовкой за спиной. – К генеральской груди с трубкой не подпускают, но мы, солдаты, найдём сердечко, штыками поковыряемся и найдём.

   – Верно, браток, – воскликнул Марков – денщик Прапорщика. – По законам стратегии необходимо обнаружить слабое место в обороне противника.

   – Что-то ты, брат, много стратегии где-то нахватался, – с недобрым удивлением обратился к нему солдат с винтовкой. – Сам-то ты...

В этот момент гудок паровоза, грохот вагонов и, главное, толпа, ринувшаяся к путям, возвестили о прибытии поезда. Романовский и Марков побежали вместе со всеми, втёрлись в живую копошащуюся стену, прижатую к вагонам.

   – Вы бы помалкивали, Сергей, – шепнул Романовский, притиснувшись к Маркову. – Мат и семечки у вас получаются, а в разговорах всё интеллигентщина лезет.

Если бы они оглянулись, то увидели бы в толпе польского помещика Домбровского, которого изображал генерал Деникин. Он их заметил, и стало легче на душе: трое из пяти пока двигались к месту. В вагон вместе с ними сесть не удалось. Поезд был так набит, что ни выйти из купе, ни даже приоткрыть дверь в коридор, где люди лежали вповалку. В тяжёлом воздухе висят солдатский мат, злоба, невежество. Кто-то кощунственно пародировал церковную проповедь:

   – Братие! Оставим все наши споры и раздоры. Осеним себя красным знаменем и сольёмся воедино. Возьмём топоры да вилы, примкнём штыки к винтовкам и пойдём вспарывать животы буржуям. Аминь.

Солдаты одобрительно гоготали.

   – И офицерье! – закричал какой-то озлобленный в грязной шинели. – Продавали нас на фронте! В тылу у нас мосты портили...

И вновь яростное одобрение. У двери купе стоял прислонившись старый худой человек в гражданской одежде. Он вдруг вскликнул негромко, не пытаясь перекричать солдат:

   – Проклятые! Ведь я молился на солдата... А теперь вот, если б мог, собственными руками задушил бы!..

После Изюма в поезде стало несколько свободнее, и Деникин, перешагивая через спящих на полу, пробрался в третий вагон, куда, как он видел, сели Марков и Романовский. Нашёл их, один сидел в купе с каким-то поручиком, у двери скромно пристроился денщик – Марков. Прапорщик Романовский, увидев Деникина, поднялся, радостно приветствовал, освобождал место. Денщик выражал свою радость молча. Молодой поручик уступил место у окна.

   – Я, знаете, возвращаюсь из отпуска в Кавказскую армию и там насмотрюсь пейзажей.

   – Да мы, собственно, тоже в Тифлис, – сказал Деникин.

   – Садитесь, садитесь. Ваше лицо мне знакомо. Где-то виделись.

   – Какая-то большая станция, господин прапорщик, – перебил поручика Марков.

Тот отвлёкся, глядя в окно.

   – Станция Лиман, – прокричал проводник. – Стоим 10 минут.

   – За кипяточком сбегаю, господин прапорщик, – сказал Марков, – вашего знакомого надо чайком угостить.

   – Давай, Сергей, беги, – сказал Романовский.

   – Извини, друг, – обратился поручик к Маркову.– Купи мне папиросы. Вот тебе три рубля.

   – Куплю, конечно, господин поручик. Мне это не составит труда.

Поручик, наверное, удивился оборотам речи денщика, а Романовский взглянул на Деникина и осуждающе покачал головой: не может Марков полностью переключиться на солдатский язык.

Вернулся с кипятком и папиросами, поручик поблагодарил, полез в карман, достал рублёвую бумажку, нерешительно помял в руке, положил обратно... Поезд тронулся, вновь закачался, заскрипел вагон, метель за окном побежала вдогонку. Пили чай вприкуску, поручик с лёгким смущением рассказывал, что в полку его, наверное, ждут два чина и орден Владимира. Потом опять вспомнил, глядя на Деникина: