Текст книги "Наука умирать"

Автор книги: Владимир Рынкевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц)

От станицы до реки тянется дамба длиной около трёх километров. Далее – мост. Марков расположил роты по окраине станицы и вдоль дамбы и в сопровождении Тимановского взошёл на мост. Здесь стояли юнкера.

   – Осторожнее, ваше превосходительство, – предупредили они, – здесь большая пробоина от снаряда.

Шириной в полмоста и метра два в длину – вниз лучше не смотреть: там сердито шумит вешняя вода, тёмная, неодолимая, страшная.

   – Степаныч, нельзя колонны и лошадей пускать мимо этой дыры, – сказал Марков. – Вызывай техническую роту – пусть закрывают.

Наступала ночь. Опять беззвёздная, недобрая. В тревожном молчании проходили колонны через переправу. 43зади, в станице, время от времени стреляли. Марков поникал, что там – красные. Они опять побеждены, но не разбиты – генерал уже привык к этому, – значит, завтра опять в бой. Это и есть его жизнь, жизнь генерала Маркова.

На переправе – женские голоса: «Девочки, осторожнее с пулемётом. Здесь неровная дорога. Можно споткнуться... Ты вчера споткнулась...»

И эта ночь в походе. Прошли километров 10 – и вдруг наткнулись на сильный огонь: винтовки, пулемёты. Станица Некрасовская, в которой мечтали отдохнуть, занята красными.

И снова генерал Марков разворачивает роты в цепь, 4-я рота – в обход слева, с востока. Снова надо лежать на холодной земле, идти вперёд без дороги, спотыкаясь, а в лицо – вспышки выстрелов. И это после ночного марша, боя, переправы и движения от Кубани.

К рассвету 4-я рота вышла к восточной окраине станицы и залегла. Марков готовил к атаке с севера главные силы полка. Прошёл вдоль цепей – некоторые умудрялись спать. На окраине станицы красные вели редкий огонь. Можно было отдавать команду, но... Вдалеке слева послышались звуки музыки. Прислушался – действительно духовой оркестр играл марш «Тоска по родине», далеко ввысь трубы несут печаль, угрюмой решительностью поддерживают их басы, и роковые шаги к победе и смерти отмеривают барабаны.

Генерал Корнилов опять сидел на скирде, наблюдая в бинокль за движением красных на окраине станицы. Дал знак ординарцу, поднялся во весь рост. Запели трубы, ударили барабаны. Генерал скомандовал:

– Полк, вперёд!

Командир полка подполковник Неженцев шёл впереди. Привычная картинная атака: размеренным шагом, винтовки наперевес, без выстрела, дистанция в цепи – четыре шага. Красные беспорядочно стреляли, и местами дистанция увеличивалась – падали раненые и убитые. В цепях грянуло яростное «Ура!», и красные побежали.

Маркову было приказано отбивать контратаки красных, и полк целый день лежал на окраине станицы, держа оборону. Перед офицерами – река Лаба, мост взорван, на западном пологом берегу – красные. Значит, переправа вброд ночью, и снова бой. Противник со всех сторон.

Когда ему лучше выбрать время для отдыха, когда объезжать позиции рот и с какой стороны ждать красных, Марков не размышлял, он всё это чувствовал. Приказал подать лошадь и сначала проехал по станице. Здесь, в центре, на площади расположилась вся артиллерия, лошади неподалёку жуют сено. В домах помещаются штаб, квартиры генералов. Возле пушек – дежурные артиллеристы. На брёвнышках возле хаты сидят прапорщики Ларионов и Брянцев, рядом с ними две кудрявые пулемётчицы. Генерал проехал мимо, ответил на отданную честь, приветственно помахал, спросил:

   – Орудия все готовы к бою?

   – Так точно, ваше превосходительство, – отрапортовал Ларионов.

   – Отдыхайте, но не забывайте, что в любой момент могу вас послать в бой – чувствую, что красные вот-вот контратакуют, – сказал и поехал на северную окраину станицы.

Его словно ждали: привычная редкая перестрелка вдруг вспыхнула непрерывной стрельбой и пулемётными очередями. Злобно просвистел снаряд и разорвался впереди шагах в тридцати. Лошадь рванула, прошуршали рядом осколки. Галопом он выехал к цепи, занявшей позицию у мельниц, не подъезжая близко, крикнул полковнику Плохинскому:

   – Приказываю отбить контратаку.

Повернул лошадь и помчался назад – некогда искать ординарца. Обстрел артиллерией усилился – гранаты разрывались во дворах, на дороге. Подъехал к артиллеристам. Те уже собрались у орудий – ждали команду.

   – Артиллеристы! – крикнул Марков. – Живо на окраину к мельницам. Там почти никого нет. Красные идут!

Миончинский уже был здесь и командовал:

   – Передки к орудиям! В передки! За мной рысью ма-арш!..

Генерал ускакал вперёд, прямо к редкой цепи у мельниц. Нервно шагал за мельницами, глядя на наступающих красных, оглядываясь, пытаясь понять, подоспеет ли батарея.

Пушки с грохотом и лязгом, поднимая пыль, вылетели из станицы. Подпрыгивали на ухабах передки, летели на землю плохо подвязанные винтовки, котелки, вещмешки.

   – Налево кругом! – командовал Миончинский. – С передков! Шрапнелью трубка сорок! Прямой наводкой беглый огонь!..

Подскакали и пулемётчики, и почти одновременно зарокотали «кольт» и «максим», рваные лоскуты пламени вырывались из стволов пушек, оглушая резким хлопком выстрела.

Белые клубки дыма поплыли над наступающей цепью красных, которые падали на землю сразу по несколько человек. Красные остановились, попятились, сбивались в кучки и побежали назад.

Генерал подошёл к первому орудию. Миончинский и Шперлинг покуривали, прислонившись к высокому колесу орудия, прапорщики, подстелив попону, валялись на траве. Генерал поблагодарил командиров, похвалил прапорщиков.

   – Всего десять минут вашей работы, и противник бежал, – сказал он. – Жаль, что отдыхать опять не придётся – Лабу ночью форсировать.

   – В Екатеринодаре отдохнём, ваше превосходительство, – сказал Ларионов с молодецкой лихостью.

   – А вы уже знаете, что Корнилов поведёт нас на Екатеринодар?

   – Понимаем, ваше превосходительство, – сказал Брянцев.

   – Каждый солдат должен понимать свой манёвр, – поддержал его Ларионов.

   – Я бы и сейчас в Екатеринодар пошёл, – с некоторой робостью сказал Брянцев, – в разведку. У меня там родной дядя живёт. И в станицах казаки есть знакомые. Легко бы прошёл и туда, и обратно. Пошлите меня в разведку, ваше превосходительство.

   – Многих туда уже послали, – сказал генерал, – и никто не вернулся.

– Я обязательно вернусь. Мне же здесь всё известно.

– Хорошо, прапорщик. Подумаем. Подойдём поближе – может быть, тогда и пошлём вас.

Черноморский вокзал в Екатеринодаре – почти окраина, и в то же время здесь многолюдно, А значит, меньше опасности. Появившись в городе, Мушкаев отдыхал под утренним солнышком в привокзальном садике. Осмотрелся, достал «Известия».

«На 20 марта положение белогвардейских банд на Кубани ещё более ухудшилось. После обхода станции Тихорецкой Корнилов продвинулся к Выселкам. Советские войска умелым манёвром окружили здесь корниловцев. К сожалению, по топографическим условиям местности не удалось создать тесного кольца, но дорога на Екатеринодар была для белогвардейцев закрыта. Корнилов вынужден был пойти через имевшуюся отдушину к востоку по дороге до станции Кореневской на станицу Усть-Лабинскую, имея своей задачей пробиться к Майкопу. Советские войска преградили им путь на южном берегу Кубани. Белогвардейцы снова заперты в кольце войск, ещё более тесном. Они мечутся, стараясь нащупать более слабое место среди кольца революционных войск, чтобы, найдя его, пробиться к какому-нибудь мало-мальски крупному городскому центру, где можно было бы опереться на скрытые контрреволюционные силы. Час расплаты для Корнилова, Алексеева и всех главарей, находящихся у него в отряде, стал ближе. Что касается отрядов Филимонова и Покровского, разбитых под Екатеринодаром, то они рассеялись по направлению от Эйнема и Георгие-Афипской к востоку и никакой угрозы собою представлять не могут».

Плохо выбрит, одет, как все: шинель, старая солдатская бескозырка, галифе, изношенные сапоги. Документы... Документов два вида: свои собственные, выданные ещё в Ростове штабом красного Южного фронта, и, на всякий случай, солдатская книжка некоего рядового Тимошкина, пробирающегося из Тифлисского госпиталя домой в Смоленскую губернию. Документы имеются, да вот нет ещё решения, куда идти с ними, и с какими именно.

Плющевский-Плющик, отправляя на задание, дал адрес конспиративной квартиры, но сам был не уверен, сохранилась ли она, не разгромлена ли чекистами. Генерал Марков говорил о женщине из госпиталя, но к ней же недавно посылал Линькова, от которого не было вестей со дня взятия Екатеринодара красными. Значит, или попался, или переметнулся. Он, Мушкаев, тоже может поискать среди большевистского начальства тех, кто знает его по работе в Ростове, и явиться в качестве спасшегося от белых. А потом...

Если бы он знал, что будет потом, кто победит в этой нелепой и ужасной войне. Ему, Василию Павловичу Мушкаеву, всё равно, кто будет править Россией. Богатств у него нет, из маленькой квартирки в Смоленске никто его не выгонит. Он умеет не только стрелять – до войны работал по строительству и подрядчиком, и чиновником. Найдёт себе местечко. Что касается идей, то и у тех, и у других есть хорошие идеи, но плохо, что все эти политические рассуждения не имеют никакого отношения к жизни обыкновенного человека. В реальной жизни у людей нет ни социальных, ни религиозных, на национальных и прочих мотивировок поступков, только психологические мотивировки, в которых частично, конечно, может содержаться всё. Однако сознательно убивать или умирать, считал Мушкаев, можно лишь из личной ненависти или любви. Человек живёт всего лет 60—70, вот и придумайте для него такую правду, которой хватит на этот срок. Зачем нужна вечная правда, тем более что её нет.

Обдумав всё, Мушкаев решил идти на Соборную площадь, где расположены главные учреждения власти и где живут советские начальники. Походить там, стараясь, чтобы его не очень замечали, а самому смотреть в оба.

На площади – новая советская жизнь. У дверей зданий Исполкома и Штаба – охрана с красными флажками на штыках винтовок. Два легковых автомобиля подкатили к штабу, из них вышли люди в шинелях, папахах и фуражках. Охрана отдала им честь.

Прохожие – почти все военные или полувоенные: шинели, галифе, папахи. Даже многие женщины – в шинелях. Он искал знакомых поближе к Штабу, прошёл не спеша мимо. Никто из встретившихся не был ему знаком, все чужие. Перешёл к зданию Исполкома и, приближаясь к углу ограды, лицом к лицу столкнулся с Линьковым, вышедшим из боковой калитки. Конечно, опешил, но мгновенно вошёл в роль – к этой встрече готовился.

   – Миша, – сказал не очень громко, но и не каким-нибудь секретным полушёпотом, – тебя-то я и мечтал найти. Попал сюда, ничего и никого не знаю. Помогай.

   – Я иду по делам. Пойдём, поговорим по дороге. Давно от них? Документы есть?

   – Документы старые – ростовские. Ушёл из Кореневской 19-го...

Он подробно рассказывал, как трудно было добираться до Екатеринодара, как вымок под дождём, как искал здесь старых друзей, но они куда-то уехали.

   – Бежал или прислали? – перебил решительным вопросом Линьков.

   – Как ты, так и я, – ответ был приготовлен.

Линьков взглянул с любопытством, усмехнулся. На нём – офицерская шинель, зелёная фуражка, галифе с красным кантом, новые начищенные сапоги.

Повернули на боковую улицу, ведущую к Северному вокзалу. Здесь тоже было многолюдно, военных поменьше, но навстречу шла группа матросов – человек пять. Тот, что шёл впереди, в бескозырке с надписью на околыше «Свободная Россия», приветственно махнул Линькову рукой.

Наше вам, – сказал с улыбкой дружеской, но и несколько насмешливой. – Как нынче? Не штормит?

   – Здорово, Олег. Вроде не штормит.

   – Тогда право руля, ребята, – сказал матрос своим, – курс на Сады.

Несколько шагов Мушкаев и Линьков прошли молча. Протопал мимо отряд солдат в папахах с красным знаменем, с винтовками за спиной. Вёл их такой же солдат или, скорее, бывший унтер-офицер – умел командовать: «Шире шаг! Держать ногу!»

   – На фронт? – спросил Мушкаев.

Задумавшийся Линьков, будто и не слышал, сам спросил:

   – И что же тебе поручил генерал Марков?

   – Найти тебя или узнать, что с тобой случилось, – сообщений от тебя нет, сам не возвращаешься. Ну и, конечно, сам понимаешь.

   – Что намерен делать?

   – Хотел бы работать с тобой. Или... как ты посоветуешь.

   – Значит, так, – теперь Линьков говорил как человек, нашедший наконец решение трудной задачи, – я тебя устрою в наше военное общежитие. Документы твои сгодятся. Ты же послан в разведку Сиверсом из Ростовского штаба Южного фронта. Вечерком решим, что будем делать, – днём у меня дела.

Общежитие помещалось в здании бывшей гимназии. Угрюмый усатый комендант сидел в кабинете за роскошным письменным столом. Линьков поговорил с ним, и всё наладилось.

   – К чекистам поместить? – спросил комендант.

   – Нет, – возразил Линьков. – К охране.

Линьков попрощался до вечера, а комендант отвёл Мушкаева в комнату на второй этаж. Здесь стояли кровати с серыми одеялами и подушками без наволочек. На некоторых кроватях спали люди в одежде, сняв только сапоги. В углу тихо играли в карты трое в гимнастёрках, похожие на бывших офицеров. На Мушкаева только взглянули. Комендант указал ему койку у двери и ушёл.

Сняв шинель, Мушкаев посидел на кровати, подумал, потом поднялся, снова надел шинель и пошёл к выходу. Ему было страшно.

Линьков, измученный и опустошённый очередной чекистской ночью, искал не отдыха и покоя, а забытья. Отдых и покой в России весной 1918 найти было невозможно, если и сумеешь где-то спрятаться и спокойно подумать, сам убежишь обратно в кровавую суету: задумываться нельзя. Сколько бы ни терзался – выхода нет. И Линьков искал не покоя, а забытья, поэтому спешил в госпиталь к Ольге.

Её спецсклад помещался в административном корпусе на первом этаже. Окна с решётками, кабинет, из кабинета железная дверь в хранилище, где ценные продукты и лекарства. В кабинете диван, кресла, письменный стол, шкафы, а в углу столик для отдыха и закусок. Здесь нередко отдыхает нынешнее начальство. В том числе и Линьков.

Ольга знала, что он должен прийти, но, к его удивлению, хозяйки на месте не было, а в её кабинете суетились уборщицы: подметали, протирали окна и мебель, переставляли стулья и кресла. Их торопливые движения раздражали усталые глаза.

   – Начальство приехало, – объяснили женщины, – с главным врачом по палатам ходит.

   – Какое начальство?

   – А мы почём знаем. Не то командующий, не то ещё выше командующего. Новое начальство. А мы как раньше мели, мыли, так и сейчас.

Ольга пришла взволнованная, раскрасневшаяся, в новом белоснежном халате, в изящно повязанной косынке с красным крестом.

   – Ой, Миша, не ко времени. А вы кончайте уборку и сами убирайтесь. Сюда уже идут. Быстрее, быстрее...

   – Кому такая встреча готовится? – спросил Линьков.

   – Сам Сорокин приехал. Своих раненых проведывал. С главным врачом по палатам ходил, теперь сюда идёт.

Она быстро шагала по кабинету, проверяя, всё ли в порядке, подошла к железной двери, достала ключи из кармана халата, открыла дверь, заглянула, сказала:

   – By, здесь у меня порядок.

Посмотрела на Михаила без улыбки, с ожиданием: почему, мол, не уходишь.

   – Я тебе подарок принёс.

   – Ой, не ко времени, Миша.

   – Такое всегда ко времени, – и протянул ей руку, на ладони – сияющее золотое кольцо со сверкающим камешком. – Твой размер, я примерял.

   – Хочешь, чтобы на правую? – спросила со смешком, но вспомнила о начальстве и вновь заволновалась. – Ой, не ко времени. Ну, куда я с ним?

   – Надевай. Скажешь, память, муж погиб, или ещё что придумаешь.

   – Сам-то где взял?

   – Давно храню. Не знал, кому подарить.

Не рассказывать же ей, что кольцо – из вещей расстрелянного Теймура.

Уверенные быстрые шаги по коридору, открылась дверь, и в комнату вошёл и остановился, сделав шага два, новый красный герой Сорокин. Папаха с красной лентой набекрень, кожаная куртка нараспашку, под ней – красная рубашка; офицерские синие галифе с кантом, сверкающие сапоги гармошкой, шпоры серебряного блеска. Тёмные волосы, тёмные глаза, пугающие пристальным понимающим взглядом. На Линькова повеяло деревенской лихостью и свежевыпитым спиртом.

   – Здесь у нас спецсклад, – робко объяснял стоявший сзади главный врач. – Бережём лучшее для наших раненых героев...

   – Подождите, – грубо перебил его Сорокин и повернулся к Линькову. – Кто такой?

   – Командир взвода отряда особого назначения Линьков. Приходил навещать наших раненых.

   – А раненых-то здесь и нету. А? Мишаков? – повернулся Сорокин к адъютанту и захохотал.

   – Нету, Иван Лукич.

Сорокин с пьяной проницательностью взглянул на Линькова и на Ольгу, покачал головой со злой усмешкой.

   – Я зашёл к товарищу Саманкиной, – начал объяснять Линьков, но Сорокин резко махнул рукой и перебил:

   – А теперь выходи. И вы, доктор, можете уходить, и ты, Мишаков, погуляй там, посмотри, чтобы порядок.

Оставшись с Ольгой наедине, улыбнулся ей по-мужски, подошёл и обнял за плечи. Легко обнял, дружески.

   – Ой, что вы, товарищ Сорокин.

   – Я для вас Иван Лукич.

   – Я Ольга Петровна.

   – Хорошая вы женщина, Ольга Петровна. Наверное, я возьму вас к себе в штаб. А сегодня вечером прошу ко мне домой. На Соборную площадь в военный комиссариат. Давайте бумагу, пропуск напишу.

Из госпиталя Сорокин поехал в штаб Автономова. Они понимали друг друга и старались не ссориться, не разбираться, кто из двух самый главный командующий. Автономов, светлый блондин небольшого роста, совсем молодой: Сорокину – 34, а этому – 28. У Автономова на столе карта.

   – Вот всё думаю, Иван Лукич, куда он теперь пойдёт. В аулы?

   – Хитрый генерал. Поворачивает, куда и не подумаешь. Ему бы с немцами воевать, а не с нами. Ведь это ж в жизни не видано, чтобы немецкие войска вышли на Дон, а там и на Кубань.

   – И я об этом переживаю, Ваня. Нам бы помириться е офицерами, создать сообща Русскую армию и выйти против немцев. Этот позорный мир...

   – Я ж тебе сам об этом говорил. Народ нас поймёт. А этих... что из Москвы прислали... С ними разберёмся. Армия за нас.

   – Послать бы к Корнилову кого-нибудь из бывших офицеров и передать ему наши предложения.

   – Это ж простое дело, Алексей Иванович. В Чека – пленные офицеры. Они их расстреливают. Передай им наш приказ: всех офицеров отдать в нашу контрразведку для допросов по военной обстановке. И кого-нибудь своих найти. Я нынче в госпитале встретил одного чекиста. Сразу угадал, что бывший офицер. И его к нам. Линьков такой у них есть...

Мушкаев не хотел умирать ни за Ленина, ни за Корнилова и не стыдился своего страха смерти. Считал этот страх естественным для человека. Храбрость генералов Корнилова и Маркова, стоящих под пулемётным обстрелом, или их офицеров, идущих цепями в рост под огнём, он считал вымученной, показной. Сами они так же боялись умереть, как и он, однако пересиливали свой страх ради неких высоких целей, которых никто никогда не достигал. Попался же Марков под бетонным мостиком, где вместе с ним прятался от огня бронепоезда. Видно было, как смутился, но мгновенно собрался и вошёл в свою обычную роль.

Мушкаев боялся и не стыдился бояться. Линьков его напугал – так и не раскрылся, на кого он работает, кому служит, и слишком долго и сосредоточенно думал, прежде чем отвести его в общежитие. Хорошо, что не сразу в Чека. Наверное, отложил на вечер.

Спокойно, не спеша, вышел из общежития, огляделся и направился по адресу Плющевского-Плющика к Сенной площади. На углу переулка, где находился нужный дом, остановился – как раз здесь на заборе было наклеено объявление. Читал и посматривал на тот дом.

«Приказываю вести беспощадную борьбу против буржуев и офицеров и принять самые решительные меры к искоренению всей сволочи, которая не хотит замазать свои белые руки. Я инвалид и как поставленный армией Кавказского фронта во власти коменданта города слежу за свободой: предупреждаю всю буржуазию, что за нарушение правил, выказанных против трудового народа, буду беспощадно расстреливать или уполномочивать лиц мандатами на право расстреливания негодяев Трудового Народа.

Военный комендант города Екатеринодара Сошенко».

Из дома, за которым наблюдал Мушкаев, вышли трое в шинелях, папахах с красными лентами, с револьверными кобурами на поясных ремнях. Значит, сюда нельзя.

Через Лабу переправлялись вброд ночью. Первыми шли юнкера. То и дело слышалось: «Тону!.. Помогите!.. Ай!..» – звенели тонкие мальчишеские голоса. Полк Маркова обеспечивал переправу, развернувшись вдоль высокого восточного берега по окраине станицы. Марков объезжал цепи. Здесь было спокойно – красные не атаковали. Выехал к высокому берегу. Генерал Боровский с ординарцами сидел на скамейке над рекой и наблюдал за своими юнкерами, прикладываясь к фляге.

Марков спешился, подошёл, спросил:

   – Почему вы раньше Богаевского пошли? Он же должен первым переправиться на правом фланге.

   – У него какой-то есаул налился и проспал. Не буду же я рассвета ждать. Вот мои мальчики пузыри пускают.

   – Тонут?

   – Тут мелко. По грудь.

   – Это нам по грудь.

Марков снова сел на лошадь и поспешил к своим. В станице ни огонька, ночь беззвёздная, затаившаяся, неласковая. Подъехал к артиллеристам – они ждали, когда сапёры технической роты восстановят мост. На лафетах сидели расовые. Генерал узнал Брянцева. Тот подошёл, отдал честь и вновь заговорил о своём желании пойти в разведку в Екатеринодар.

   – Подождите, прапорщик. Сейчас у нас главная разведка – найти наших, отступивших из города. Командующий разослал конные патрули, но пока никого не обнаружили. Конечно, в город тоже надо послать разведку. Может быть, и вас. У меня есть один мальчишка-юнкер – он уже занимался разведкой. Возможно, вдвоём пойдёте. А ещё одного человека я жду оттуда.

Когда генерал снова выехал на берег, юнкера закончили переправу, и речку по телегам, поставленным рядом, переходил Партизанский полк Богаевского. На западном берегу вдруг зашевелились тёмные фигуры, силуэты растягивались цепью – начался рассвет. И сейчас же раздались выстрелы – красные атаковали переправившихся. Юнкера, замерзшие на переправе, дружно бросились в атаку, и вскоре огонь красных затих. Мост ещё не наладили, и Маркову пришлось переправлять своих на лодках и плотах. Западный берег встречал злобными контратаками красных, оборонявшихся на хуторах Филипповских, Марухинских и прочих, где в основном жили иногородние, поддерживавшие большевиков. Пришлось разворачиваться в цепи рядом с Юнкерским батальоном. День начинался мелким дождём, встречный ветер гнал злые капли в лицо. Марков надвинул папаху почти на глаза и шёл с цепью 4-й роты. Вновь двигались размеренным шагом, без выстрела, с винтовками наперевес, а перед самым хутором побежали вперёд с боевым «Ура!». Красные отступили. Рота ворвалась в хутор. Посреди, на дороге стояли два орудия и грузовик со снарядами. Все дома пусты – ни одного человека. С другой стороны в хутор ворвались юнкера. Марков рассматривал орудия – обыкновенные, видавшие виды трёхдюймовки.

   – Вот и трофеи, – подойдя к Маркову, сказал Боровский, окружённый юнкерами.

   – Трофеи хорошие, – согласился Марков, – но взять их нельзя. Для орудий нет лошадей, для машины – бензина. Степаныч, – подозвал он Тимановского, – прикажи сломать грузовик и затворы у орудий разбить или заклинить.

Подошёл лейтенант моряк Дударев и начал уговаривать оставить машину – мол, найдём бензин или керосин, а пока можно на волах её тащить. Марков махнул нагайкой и пошёл с Боровским и юнкерами на окраину хутора, выбирать позицию. Если красные не будут контратаковать, можно некоторое время подождать, отдохнуть, а потом – снова вперёд.

   – Что-то я Колю Курашова не вижу,– сказал Марков.

   – Где Курашов? – спросил Боровский у своих юнкеров.

   – Он же утонул! – ответили ему.

   – Так это он утонул? Вот незадача.

   – Он, – объясняли юнкера. – Он же маленького роста был. А перед этим ещё на том берегу он в цепи лежал рядом с Архангельским, которого убило выстрелом. Но он не сразу умер, а ещё говорил: «Моя мама, моя мама...» Курашов тогда заплакал, и с этого момента с ним что-то произошло. Ни с кем не разговаривал, в речку полез, не подумав, прямо в самое сильное течение, и его понесло...

Иногда генерал Марков, нынешний командир Офицерского полка, рассматривал ход боевых действий с точки зрения прежнего Маркова, профессора. Это было интересно. В отличие от Великой Европейской войны война Гражданская чем-то была похожа на кампании Суворова, Наполеона или генералов американских штатов, где тоже была своя Гражданская война: нет сплошного фронта, много походов, обходов, окружений. Профессор Марков одобрял действия генерала Корнилова. Верное решение – поворот юг для встречи с войсками Покровского. Стремление решительному сражению с противником свойственно Корнилову, как любому истинному полководцу. Предпочтение наступательным действиям перед обороной, сосредоточение главных сил на решающем направлении, захват инициативы, поддержание боевого духа – всё это Корнилов знал и старался выполнять. Профессор Марков одобрял действия командующего и убеждённо говорил: «Пойдём, куда прикажет генерал Корнилов». Однако, когда умирала от страшной раны в живот пулемётчица из женского батальона, тонул маленький юнкер, а другой, умирая от пули, звал маму, на смену профессору Маркову приходил генерал Марков, который всегда был там, где решается судьба сражения, и в любой момент мог быть убит или ранен так же тяжело, как та пулемётчица, и лишь это могло оправдать его право посылать в бой и юнкера, и пулемётчицу, и не терзаться, узнавая о смерти друзей и подчинённых.

Вновь он вёл роты на красные хутора с грубоватыми шутками для тех, кто устал духом и телом, с плёткой для тех, кто не совладал с нервами и поддался страху.

Пересекли ложбину, залитую водой, поднялись на гребень и метрах в пятистах впереди увидели свежевырытые окопы и людей. Мгновенно чёрная земля расцвела вспышками, гулко заговорили винтовки и пулемёты. Марков почувствовал, что, поднимись сейчас красные в контратаку, полк побежит. В такой решающий момент боя командир обязан действовать в считанные секунды, и он крикнул:

   – Вперёд! Ура! За Россию!

Офицеры подхватили его порыв, и огонь красных прекратился так же внезапно, как и начался. Они бежали к лесу, темнеющему невдалеке. Офицеры прыгали в окопы, находили трофеи, нехитрые, но необходимые: ведра с водой, банки с мёдом, круглые буханки.

Подошёл Тимановский, пыхая неизменной трубкой.

   – Этот лес называется Княжеский, – сказал он. – Бой выиграли вы, Сергей Леонидович.

   – Мы, – поправил его Марков. – Впрочем, противник слабый – это не войска, а неорганизованные большевики – иногородние с хуторов.

   – Теперь наши отдохнут немного, подкрепятся.

   – Именно немного. Господа офицеры, не задерживайтесь! Слышите справа огонь? Надо идти выручать. Степаныч, я возьму 4-ю роту, а ты здесь держись. В лес углубляться не надо.

Пошли по мокрому полю. Ноги утопали в мягкой скользкой земле. Командовал ротой Дударев.

   – Ну что, моряк, где твой грузовик?

   – Тащил на волах, но бросил – всё равно керосин негде взять.

   – Меня сразу надо слушать.

В мелколесье, ещё не зазеленевшем, прятался хуторок. Мокрые плетни, мокрые хаты, ни одного человека. От их армии прячутся в лесах. Слышнее загромыхали выстрелы. Цепь Партизанского полка лежала на окраине хутора. Посреди цепи кто-то стоял во весь рост и смотрел в бинокль. Марков, Дударев, ещё несколько офицеров подошли к нему. Вокруг посвистывали пули.

   – Где красные? – спросил Марков наблюдающего в бинокль.

   – Под вашим носом, – ответил тот. – До них и сотни шагов нет. Вон они накапливаются за валом и сейчас пойдут в атаку.

Человек опустил бинокль и обернулся. Марков узнал Корнилова. Пули засвистели гуще – красные заметили группу. Некоторые офицеры залегли. Биркин оказался рядом с Корниловым и потянул генерала за полу шинели, чтобы и тот опустился на землю, но командующий резко отмахнулся и снова взялся за бинокль. Ногой оттолкнул руку Биркина.

   – Небось не убьют! – сказал он так, чтобы все слышали. – Ещё пора не пришла. Смотри!

Впереди показалась цепь красных. Офицеры открыли огонь из винтовок и пулемётов, и атака противника закончилась, не начавшись. Они исчезли в лесу.

Офицеры окружили Корнилова, слушая его краткие высказывания о ходе боевых действий.

   – Наш манёвр удался, – говорил генерал. – Теперь главная задача: соединиться с кубанцами.

   – Наша разведка ещё их не нашла? – спросил Марков.

   – Пока нет. Пойдём в аулы Шенжий, Готлукай. Наши кубанцы должны быть там.

   – А на Екатеринодар, ваше превосходительство? – спросил высокий красивый капитан-корниловец.

Разбойничий свист шальной пули – и капитан, схватившись за перевязь-патронташ в том месте, где сердце, упал навзничь. Разговор прервался. Все стояли, виновато глядя в землю, вздыхали, снимали фуражки.

   – Ну и судьба, – сказал Корнилов, безнадёжно махнув рукой.

Мушкаев не намеревался работать с красным Линьковым, – да и такой ли уж он красный? – не хотел возвращаться и к самому храброму генералу – да такой ли уж он храбрый? Вместе прятались под мостом. Не нужны Мушкаеву ни красные, ни белые. Плохо, что он почему-то нужен то тем, то другим. А у самого Василия Павловича свои собственные планы.

К вечеру на город обрушился холодный дождь и поднялся сильный ветер, злобно раскачивающий ледяные струи, хлещущий по лицу. Несмотря на это, в общежитие Мушкаев не пошёл, а решил спрятаться от непогоды на Черноморском вокзале. Здесь, в толпе, галдящей и суетящейся в полумраке под редкими лампочками, вдруг объявился красногвардейский патруль – трое с винтовками, один, старший – с маузером. Наверное, тоже прятались от дождя, но не забывали и своё ответственное дело – проверяли документы. Не у всех, а как раз у таких, как Мушкаев: полувоенная или военная одежда, боевой возраст, городские лица. Он предъявил ростовский документ с подписью Сиверса.

   – A-а!.. Бывший офицерик, – удовлетворённо констатировал старший. – Тебя-то нам и надо.

   – Но я же служу в красном отряде ещё с осени. Из Ростова был...

   – Отставить болтать. Руки назад. Оружие есть? Марш на выход. Там разберутся, какого ты цвета.

Повели его к выходу на площадь.

   – Переждём дождь, Внуков, – предложил один из патрульных. – А то промокнем до нитки.

   – Переждём. Доставай папиросы.

   – Товарищи, я живу в общежитии красной гвардии. Можете проверить.

   – Молчи, – перебил его старший, – в Чека разберутся.

Дождь вскоре перестал, и Мушкаева и с ним ещё одного задержанного незнакомца в шинели и солдатской шапке повели к центру.