Текст книги "Наука умирать"

Автор книги: Владимир Рынкевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)

   – Где же всё-таки я вас видел? Ваша летучка не была ли во 2-й дивизии в 1916 году?

   – Что вы, поручик. Я служил, конечно, немного, но в перевязочном отряде. А на фронте по-настоящему и не был.

   – Поздно вечером проехали Таганрог, ночью были в Ростове. На перроне полно военных шинелей, казачьих папах, растерянных людей с мешками.

   – Всё здесь как-то неясно, – сказал Марков. – Но я почти дома. Тётушка, двоюродные сёстры... Останусь до утра. – Поручик с удивлением смотрел на денщика, так свободно бросающего своего офицера, но промолчал и предложил свои услуги:

   – Я вам возьму билет до Тифлиса и займу места, а вы не спеша собирайтесь.

   – Нет, милый поручик, – решил немного раскрыться Деникин. – Едем мы вовсе не в Тифлис, а в Новочеркасск; а во 2-й дивизии мы с вами действительно виделись и под Рымником вместе дрались. Прощайте, дай вам Бог счастья.

   – А-а! – обрадовался и изумился поручик. – Я вас узнал...

   – Не надо меня называть. Надеюсь, мы с вами скоро встретимся. Скажите мне свою фамилию.

   – Поручик Савёлов, ваше...

   – Тшш...

22 ноября утром Деникин и Романовский прибыли в Новочеркасск, побродили по перрону. К ним подошёл незнакомый офицер, спросил, кто они и кого ищут.

   – Мы из Быхова, – сказал Романовский. – У нас поручение к генералу Алексееву.

   – Езжайте в гостиницу «Европейскую» и найдите полковника Лебедева.

Так они прибыли туда, где должно было начаться движение против большевиков за возрождение России. На другой день к ним присоединились Марков и генерал Лукомский, пробиравшийся через Москву.

Самым тяжким путь на Дон оказался для генерала Корнилова. Отправившись из Быхова в час ночи 20 ноября, текинский полк во главе с генералом прошёл в первые семь суток более 300 километров без днёвок, по дорогам и без дорог, лесом, болотами, по заснеженной целине в сильный мороз и гололедицу. 26 ноября пытались пересечь железную дорогу восточнее Унечи. Явившийся добровольно крестьянин-проводник навёл текинцев на большевистскую засаду, встретившую корниловцев огнём из винтовок. Пытаясь обойти Унечу с другой стороны, нарвались на поезд с пулемётами и установленными на площадках орудиями. 1-й эскадрон круто повернул в сторону, ускакал и больше не появлялся. Через несколько дней его разоружили большевики. Полк рассыпался. Под Корниловым была ранена лошадь. Она вынесла генерала из огня и пала.

С трудом собрав оставшуюся часть полка, Корнилов сумел пересечь железную дорогу и решил расстаться с текинцами. Больной, измученный тяжёлой дорогой с документами беженца из Румынии Лариона Иванова, Корнилов прибыл в Новочеркасск 6 декабря.

Из текинского полка до Новочеркасска добрались только 40 человек. Из них всего семеро вступили в формируемую Добровольческую армию.

КУДА ИДТИ УМИРАТЬ

Ещё у родственников в Ростове, вынырнув из жуткого моря солдатского кровожадного хамства, Марков окончательно убедился, что его страны, России его предков, России, которой он служил и за которую готов был умереть, этой страны больше нет. Возродится ли она, как надеются Корнилов, Деникин и их соратники? Это знает только Бог. Его же, генерала Маркова, не оставляет предчувствие, что больше никогда не будет он читать лекции офицерам-слушателям Академии Генерального штаба. Значит, если возродится Россия, то без него, а его судьба – умереть за Россию.

Нервная напряжённость, позволявшая ему в дороге от Быхова изображать солдата-денщика, лущить семечки и материться, сменилась тяжёлым ожиданием неизвестной опасности. Ночь он провёл у родственников, но отдохнуть не удалось – они почти не спали, прислушиваясь к неожиданным выстрелам за окнами, ожидая, что к ним Вот-вот ворвутся и будут грабить, а то и уведут на расстрел. Считается, что город находится под властью донского атамана Каледина, но Совет действует почти открыто, разлагая казаков, и в любой момент может вывести на улицы озлобленных рабочих с красными флагами и провозгласить советскую власть. Мучили мысли о жене, застрявшей в Сумах, и... об Ольге из Быхова: как он мог?

Дон, атаман, казаки... Сюда стремились, как в заповедник старой России, но оказалось, что генеральский мундир и здесь недопустим. Нашёл для себя тёплую зелёную куртку военного покроя и белую высокую кавказскую папаху. Придёт время – нашьёт погоны. Может быть, даже это случится в Новочеркасске. Однако уже в утреннем поезде, забравшись в тёмный угол и притворяясь спящим, он терял остатки оптимизма, прислушиваясь к разговорам казаков:

   – Нас, было, Каледин собрал и пошёл своё: защитим родной Дон, большевики наши враги, все, как один, станем стеной!.. Столько уж мы энтого слышали ещё на фронте. А теперь опять, значит, иди воюй. За что? Красные не против нас, а против генералов...

   – Слышь? В Таганрог будто миноносец пришёл, и все на ём большевики.

   – Ты дале слушай. Как пошёл Каледин, как пошёл, а один наш казак закричал: «Чего нам слушать? Знаем! Надоели! Расходись, ребяты!» И мы все потихоньку и разошлись...

С другой стороны беседу вели степенные, бородатые:

   – Не-ет. Энта весна будет наша. Сеять сами будем, а кому охота воевать – пущай стараются.

И чуть ли не через весь вагон пролетел тонкий злобный голос:

   – А зачем генералы со всей России к нам едут? Самые главные! Чтобы обратно на войну нас гнать?..

Наверное, были и другие мнения, но высказывать их боялись.

На перроне в Новочеркасске появились некоторые проблески – офицеры и юнкера в форме. Втроём подошли к нему – поручик и двое юнкеров-константиновцев.

   – Кого-нибудь ищете, господин? – спросил офицер.

Марков покосился на юнкерские погоны с вензелем К, подмигнул и потихоньку пропел:

   – «Все математики старались, и корень вдруг изобрели...» А как дальше – забыл.

Юнкера рассмеялись и продолжили:

   – «Артиллеристы догадались. И корень в пушку запрягли...»

Прониклись уважением, узнав, что перед ними выпускник Константиновского училища 1898 года, генерал Марков.

   – Простите, что не в форме, – решил оправдаться. – Не знал, что вы будете меня встречать.

   – Правильно, что переоделись, – сказал офицер, – всё ещё неясно. Наших мало. Большевиков и в Ростове, и здесь полно. Того и гляди организуют восстание. Казаки воевать не хотят. Молодёжь за красных. Власть Каледина – не дальше Атаманского дворца. Сам Алексеев прячется, и вообще его сейчас здесь нет – уехал в Екатеринодар на совещание с Кубанским правительством. Пойдёмте, мы проводим вас в офицерское общежитие. Это на горке – Барочная, дом 2. Но наших прибавляется. Каждый день приезжают московским поездом...

Настоящий русский зимний день с красноватым солнцем, невысоким и нежарким; сверкающий купол собора; памятник Ермаку; Триумфальная арка в честь победы в Отечественной войне; казачий патруль на улицах; юнкера, строем шагающие в баню; воспетые Пушкиным голубые сугробы под синим небом – родная Россия... Нет. Не родная: трое русских генералов – оглядывающиеся, переодетые кто во что – с опаской приближались к Атаманскому дворцу. Деникин в добротной помещичьей шубе, Марков – в странной зелёной куртке и белой огромной папахе, Романовский – в шинели с погонами прапорщика.

   – Хоть одного казака завербуем в свою армию – Каледина, – сказал Марков.

   – Да, это было бы смешно, когда бы не было так реально, – ответил Романовский.

   – А как он прекрасно воевал, – напомнил Деникин. – Помните, Сергей Леонидович? Карпаты, зима 1915 года...

12-й корпус Каледина наступал на Ужгород, чтобы отбить контрнаступление противника, пытавшегося разблокировать осаждённый Перемышль. Не только пулемёты, но и метель в лицо, сугробы, обычная русская неразбериха – артиллерия бьёт по своим, а свои – это 4-я Железная бригада, где командир – Деникин, а начальник штаба – Марков.

   – Сергей Леонидович, – кричит Деникин в телефон, – прикажите прекратить огонь всей нашей артиллерии и выезжайте ко мне.

Приказ пошёл по телефонным проводам во все батареи, а та злополучная продолжала постреливать и... все по своим. Когда Марков через сугробы добрался до командного пункта Деникина, тот уже разобрался: ведёт огонь калединская батарея, назначенная в помощь бригаде Деникина. Взяли лошадей, поехали к нему на КП, километра за три. Ветер, метель, пули – все с одной стороны, с запада, – и не поймёшь, что громче свистит. Почему-то на позициях Каледина мороз сильнее, сам генерал был не в избе, не в окопе, а притулился с биноклем у глаз на склоне утёса: в атаку шёл его последний резерв. Пули то и дело с визгом врезались в камень, рассыпая в стороны мелкие осколки гранита.

   – Простите, ошиблись наши, – сказал Каледин. – Не сердитесь на нас за то, что приказами надоели. Я же вас не знал. Теперь действуйте сами. Мои тоже хорошо идут.

Перед ними лежало жуткое поле смерти. Сугробы по грудь, и убитые и раненые оставались в этом снегу, обозначая своими тёмными, неподвижно причудливыми фигурами тропы, проложенные солдатами. Переступая через них, прячась за ними, утопая в снегу, шли навстречу смерти калединцы.

   – Такое не забудешь, – сказал Марков. – Там по сугробам наступала не пехота, а спешенные кавалеристы.

   – Карпатская операция? – уточнил Романовский. – Ужгородское направление? Знаете, какие там общие потери нашей армии? Около миллиона убитых и раненых! Зато заставили капитулировать Перемышль.

Теперь, как и всегда, он говорил отвлечённо серьёзно, как боевой генерал о своей работе. Романовский слишком много знал, но в его рассуждениях о войне, потерях и прочем, если вслушаться, постоянно проскальзывало нечто критическое, даже ироническое. Подумаешь, мол, миллион солдат, зато город взяли.

   – Каледин истинный патриот, настоящий боевой генерал, – сказал Деникин. – Он командовал 8-й армией во время знаменитого Луцкого прорыва. Собственно, он его и осуществил. Его армия заняла Луцк. Брусилов, как командующий фронтом, должен был бы восхищаться своим командармом, а он его невзлюбил. Потому что Каледин командовал 8-й, бывшей его армией. И командовал лучше.

Оранжево-красное пламя пылало в окнах Атаманского дворца – праздник ни для кого. Тихо и пусто вокруг, и даже караульные у входа стоят неподвижными истуканами. Дежурный только спросил звания и фамилии и молча пропустил. В коридорах – просторная пустота. Огромный кабинет атамана Войска Донского кажется пустым, потому что рассчитан человек на полтораста, а здесь за большим столом один Каледин.

   – Всё понял, – ответил он кому-то по телефону, делая знак вошедшим занять места у стола, – берите дежурную сотню и наводите порядок. Вплоть до применения оружия. Всё. На мою ответственность.

Каледин положил трубку, безнадёжно махнул рукой.

   – Отдаю распоряжения, – с печальной улыбкой сказал он, – и знаю, что почти ничего исполнено не будет.

Большая карта Российской империи, висящая на стене, испорчена новыми разноцветными линиями, проведёнными краской: на западе – чёрная кривая линия фронта; Украина вместе с Крымом обведена жёлто-голубой; область Войска Донского – синей, такой же линией указаны границы области Войска Кубанского.

Об этих границах и заговорили. Каледин рассказал, что Екатеринодаре заседает правительство «Юго-Восточного союза» – эфемерного объединения Дона, Кубани, Терека и ещё каких-то территорий. О нём Каледин говорил с грустной иронией – туда уехал Алексеев.

   – Я бы поехал сам, – сказал Каледин, – если бы действительно был Донским атаманом. А мне ведь подчиняется только мой конвой. Прикажи я выступить против большевиков – ни одной сотни казаков не наберёшь. А те наседают. С севера по железной дороге Антонов-Овсеенко. С запада – Сиверс[16]16
  Сиверс Рудольф Фердинандович (1892-1918) – в Первую мировую войну прапорщик. В Февральскую революцию 1917 года избран в полковой комитет, затем арестован по приказу Временного правительства. Командовал отрядом красногвардейцев и матросов, воевавшим против войск Керенского—Краснова, участвовал в боях за освобождение Донбасса и ликвидации калединской армии. В феврале 1918 года войска под командованием Сиверса заняли Ростов-на-Дону. Возглавлял 5-ю (2-ю особую) армию, Особую бригаду (1-ю Особую украинскую бригаду). Умер после тяжёлого ранения.


[Закрыть]. Черноморский флот прислал вше ультиматум: «признать власть Советов». К Таганрогу подошёл миноносец с отрядом большевиков-матросов. В Ростове Военно-революционный комитет действует открыто я не сегодня-завтра поднимет восстание.

   – А мы-то ехали... – вздохнул Деникин.

   – Мы ехали командовать объединёнными офицерско-казачьими войсками и вести их на большевиков, на Москву... – продолжил Романовский с иронической усмешкой.

   – Корнилов надеется создать фронт не только против большевиков, но и против немцев, – сказал Марков. – Что он скажет, когда доберётся сюда? Мы уверены, что он доберётся.

Каледин позвонил, и дежурный казак внёс на подносе графин, бокалы, яблоки, пирожки...

   – Прошу, чем Бог послал, – пригласил хозяин кабинета.

Ещё тогда, в Карпатах, Марков почувствовал неординарность этого казачьего генерала. Удивлял печально внимательный взгляд – словно Каледин думает совсем не о том, что творится вокруг, а о чём-то высоком, главном, скрывающемся за суетой действительности. Теперь Марков отчётливее видел неизбывную тоску атамана, измученного неразрешимыми вопросами. Он, русский патриот, стал вдруг во главе казачьего государства, не подчиняющегося центральному правительству, а это правительство подняло народ и гонит на Дон обозлённых, уставших от войны, отравленных большевистской пропагандой. И казаки не хотят защищаться. Многие из них тоже отравлены агитацией. Что же делать ему, атаману?

   – Что ж нам делать? – спросил Деникин. – Скажите откровенно, Алексей Максимович, можем ли мы оставаться здесь? Или наше пребывание создаст вам новые политические осложнения с войсковым правительством и революционными учреждениями?

   – На Дону приют вам обеспечен, – ответил атаман. – Но, по правде сказать, лучше было бы вам, пока не разъяснится обстановка, переждать где-нибудь на Кавказе или в кубанских станицах.

   – И Лавру Георгиевичу, когда он появится?

   – Корнилову тем более.

   – «Обстановка разъяснится », – мудро улыбаясь, объяснил Романовский, – когда большевики захватят Область Войска Донского и казаки почувствуют, что такое советская власть. Тогда они сами позовут своего атамана и скажут: «Веди нас на Москву!»

   – Если атаман доживёт, – серьёзно сказал Каледин.

Марков и Деникин решили ехать на Кубань – Каледин дал им надёжный адрес и в станице Славянской, и в самом Екатеринодаре. Уезжали из Новочеркасска вечером 26 ноября с екатеринодарским поездом, во втором классе. Ещё на подъезде к Ростову услышали рассыпчатый треск винтовочных выстрелов и уверенно неумолимый рокот пулемётов. Испуганный проводник побежал куда-то вперёд, к головным вагонам. Пассажиры – казаки, интеллигентно одетые гражданские и молчаливые странники в одеждах с чужого плеча – заволновались: «Большевистское восстание в Ростове!»

   – В самый раз едем, Антон Иванович, – усмехнулся Марков, – с поезда – на бал.

   – Опять смерть рядом, дорогой профессор. В Бердичеве нас Бог спас и молитвы наших женщин, и сейчас они молятся за нас. Моя милая невестушка, когда же я тебя увижу? И вы с Марианной Павловной вновь в разлуке...

Вернулся озабоченный проводник и объявил:

   – В связи с событиями в Ростове стоянка – одна минута. Кто желает – торопитесь. При проезде через город свет в вагонах будет погашен.

Город, охваченный ночным боем, проскочили удачно. Наблюдая в окно вспышки выстрелов, Марков пошутил:

   – Похоже на московскую масленицу. Весёлые огоньки.

   – Отойдите от окна, Сергей Леонидович, – попросил Деникин, – пуля – дура.

Деникин, по-видимому, думал, что он бравирует. Нет. Маркову давно всё равно было: жить или умереть. Ещё с Японской войны. В прошлом проблески – жизнь с детьми, с Марианной, но... это уже не повторится. Лучше умереть, чем прятаться в своей стране как преступник, едва ли не физически ощущая кровожадную ненависть одурманенной черни.

Утром, в Тихорецкой, стояли долго. Первый путь занял санитарный поезд, и Марков, побежавший по привычке за кипятком, был вынужден лезть через площадку санитарного вагона – хорошо хоть, что не под вагоном. На маслянисто-чёрном перроне толпились солдаты, казаки, бабы; шёл торг семечками, солёными арбузами, Взять бы арбузик, да чайник мешал. Дотерпеть до станицы – там угостят. Откуда-то на перроне, распугивая баб, появились пьяные солдаты в распахнутых шинелях. Один, с гармошкой, увидев красные кресты на вагонах санитарного поезда, заорал непристойные частушки, растягивая меха чуть не до земли:

 
Мою милку ранили
На войне с Германией.
Вместо пули... воткнули,
В лазарет отправили...
 

Гармонист почему-то смотрел на Маркова, будто хотел сказать ему: «Никуда от нас не уедешь – вся Россия наша».

Возвращаясь с наполненным кипятком чайником и вновь пробираясь через площадку санитарного поезда, Марков столкнулся с женщиной, выходящей из вагона. Рыжие волосы повязаны белой косынкой с красным крестом, на плечи кокетливо накинута телогрейка, на лице улыбка, приглашающая к поцелуям, к ласкам, взгляд зелёных глаз, растапливающий лёд мужской твёрдости.

   – Сергей Леонидыч! Какими судьбами? Белая папаха вам к лицу.

И похохатывание, зовущее к обыкновенной радостной встрече мужчины и женщины. А для чего же ещё жить на свете?

   – Здравствуйте, Ольга Петровна. Я, знаете, вот... с чайничком. Ждут меня там, вагоне.

   – Я так рада, – не говорит, а поёт. – А то мы и не попрощались по-хорошему.

И опять посмеивается, чтобы он понял, как это «по-хорошему».

   – Такие события, вы же знаете... Еду вот в Екатеринодар и дальше.

   – В моём вагоне и поедете. У меня отдельное купе под замком. Ценные продукты и медикаменты. Медицинский спирт, – и подмигнула. – Брат у меня фершал в екатеринодарском госпитале – устроил на поезд. Второй рейс катаюсь. По правде, так у нас не раненые, а всякие. Больше дезертиры. Ну, больные... Переходите ко мне. Наш поезд раньше вашего пойдёт.

   – Нет, Ольга Петровна, – не глядя в глаза женщине, сказал генерал. – Лучшее, что мы можем сделать, – это попрощаться по-хорошему и забыть о Быхове.

   – Что это так уж и забыть? Что ж я, не человек, что ли?

   – Прощайте, Ольга Петровна.

Он осторожно, стараясь не толкнуть женщину, лучше б даже не прикасаться, обошёл её, быстро спустился из вагона на грязный снег и, не оглядываясь, побежал к своему вагону.

Женщина со злой обидой смотрела вслед, бормоча и едва не плача:

   – Генералишка несчастный! Мной гребает!.. А сам и мужик-то так себе...

Посылала вслед непристойную брань. Думала: только крикнуть тем ребятам с гармошкой, кто такой в белой папахе, – в момент шлепнут, но решила, что не стоит грех на душу брать.

В вагоне его встретил оживлённый, даже радостный Деникин, а ведь только что лежал молчаливый и угрюмый и глаза не хотел открывать.

   – Сергей Леонидович, я вас поздравляю. Проводник принёс телеграмму из Ростова: большевистское восстание подавлено. И знаете, кто навёл порядок?

   – Калединские казаки?

   – Как бы не так. Ещё вчера вернулся Алексеев, и Каледин сам просил его, чтобы наши офицеры и юнкера отвеяли Ростов. Алексеев поднял наших, и они разгромили большевиков. Так будет и во всей России.

   – Может быть, вернёмся, Антон Иванович?

   – Мы получили приказ – ждать вызова. А вернуться, Сергей Леонидович, я хочу не меньше, чем вы. Даже, наверное, больше: боюсь, что Ксения уже в Новочеркасске, просил Каледина и Романовского помочь ей, но в этой обстановке всё может быть.

Марианна с детьми тоже оказалась в Новочеркасске, помогли родственные связи: её сестра была замужем за бывшим ростовским губернатором Потоцким, который знал всё и всех. Для Марковых нашли хорошую квартиру на Ермаковском проспекте, и Сергей Леонидович приехал. Прочти как домой. Светлые комнаты с играющими детьми, Марианна в домашнем платье, не знающая, чем только ещё угодить мужу. А он...

Нет. Он не чувствовал вины перед ней. Если и был виноват, то лишь перед собой самим. Он не имел права совершать поступки, противоречащие собственным убеждениям.

Вышел на одинокую прогулку. Город изменился. На стенах расклеены объявления, приглашающие сражаться за Россию в рядах «Армии Алексеева», партизанского отряда есаула Чернецова, «Отряда Стеньки Разина» и даже в «Отряде Белого дьявола».

По Крещенскому спуску маршировали с песней юнкера – михайловцы и константиновцы. Почти как когда-то в Питере: ровный шаг, винтовки «по-юнкерски» высоко, шпоры «савельевский звон», но... Шинели разные, иные старые, не подогнанные. И песня новая, на мотив «Прощания славянки».

 
И каждому, кто Руси сын,
На бой с врагом лишь путь один…
 

В центре полно офицеров – и в форме, и переодетых. На корпус хватит. А то и на армию. Наслаждаются жизнью в кафе и ресторанах, гуляют с дамами и столичного вида, и общедоступными.

Солдаты обязательно в распахнутых шинелях, офицеры не замечают. Казаки не замечают никого, только своих.

Маркова привлекло своим названием некое шумное заведение – «Казачий привал». Казаков там почти не было – в основном офицеры. Бросился в глаза столик посреди зала, за ним всего один человек, подпоручик. Знакомый подпоручик – на фронте был каким-то врачом. Ещё не дошёл до него, как тот вскочил чуть ли не по стойке «смирно» – тоже узнал. Странно: и «императорские» усы сбрил, и испанскую бородку, и одет в не соответственную для него одежду, какую-то зелёную курточку и папаху, а подпоручик всё равно узнал.

   – Отставить, – полушёпотом скомандовал генерал. – Здравствуйте, Гавриил... Не помню по батюшке.

   – Гавриил Дмитриевич Родичев. Рад видеть вас живым и здоровым, Сергей Леонидович.

   – Слава богу, не дался вам, докторам, тогда – вот и жив остался.

Оба посмеялись.

Это произошло в ту же страшную зиму 1915 в Карпатах, когда «железную» бригаду Деникина направили на помощь корпусу Каледина. Деникин сказал своему начальнику штаба полковнику Маркову: «Приказываю лежать и подчиняться врачам». Сам же повёл бригаду в бой. Страшная резь в животе не позволяла подняться, а врачей пока не было, и Марков остался с денщиком в крестьянском доме у какого-то гуцула. Этот гуцул и привёл к больному военного врача с помощником. Последним как раз и был младший врач Родичев.

   – Вы ранены?

   – Какое там! – со стоном ответил Марков. – Не так обидно было бы, если бы ранили, а то выбит из строя подлейшим аппендицитом. Как колода, лежи тут, а там – страшный бой. Вечером полк потерял половину состава. Не могу я так лежать! Завтра уеду.

Говорил полковник, а сам корчился от боли.

Опытный доктор посмотрел живот, крепко нажал пальцем на правой стороне и быстро отнял палец. Марков охнул от боли.

   – Надо лежать, – сказал доктор. – Боль должна несколько утихнуть, и тогда отвезём вас в лазарет.

Марков промолчал, а на следующий день Родичев встретил его в Ржешуве, в штабе армии. Полковник опирался на костыль.

   – Ну и вид у вас тогда был, – вспоминал Родичев. – Как говорится, краше в гроб кладут. Я отыскал генерал-квартирмейстера и сказал, что вас нельзя посылать в бой. Необходимо срочно оперировать, иначе смерть. Генерал сказал, что ничего не может с вами сделать, назвал вас драгоценным человеком, героем.

   – Я уже несколько раз умирал, – сказал Марков, снимая куртку. – И сюда для этого приехал.

Родичев покосился на поношенный пиджак и старые брюки, украшенные снизу бахромой.

   – Я встречал здесь некоторых генералов в форме,– сказал он.

   – За ними не охотятся. А я хочу умереть в бою, а не на улице или в большевистском застенке.

   – Почему обязательно умереть? Мы должны победить. Каждый день в армию поступают новые люди. За тем столиком в углу сидят офицеры. Они приехали с мыслью о походе на Москву. Записались в армию. Я разговаривал с прапорщиком. Совсем молодой – лет двадцать. Его расстроило соперничество между Алексеевым и Корниловым. Когда он записывался в армию, его спросили, кто его может рекомендовать. Он сослался на Завойко[17]17
  Завойко Василий Степанович – прапорщик Текинского конного полка, адъютант Корнилова. В 1919 года – на Дальнем Востоке, с лета 1920 года начальник личной канцелярии атамана Г.М. Семёнова. Эмигрировал в США.


[Закрыть] – адъютанта Корнилова, И его не хотели записывать. Сказали, что они алексеевцы и Добровольческая армия – это алексеевская организация. Записали, конечно. Я его успокаивал, объяснял, что у нас один противник, а разногласия в штабах – естественное явление. Кстати, Завойко сам запутался в каких-то интригах, будто бы организовал заговор против Каледина, и Корнилов приказал ему в 24 часа покинуть Новочеркасск.

   – А каковы ваши планы, Гавриил Дмитриевич?

   – Я мучаюсь в ожидании выхода в бой. Врачебное дело бросил, записался рядовым, как многие офицеры. Алексеев ли, Корнилов – лишь бы скорее повели нас на Москву. В такой России я жить не хочу.

Он кивнул в сторону окна, где толпились солдаты и что-то кричали.

   – В армию пока записались две тысячи с небольшим, а наехали сюда тридцать, а то и пятьдесят тысяч офицеров. Они бежали от большевиков, чтобы выжить.

   – Они хотят здесь жить, а мы с вами хотим сражаться, – сказал Марков. – Русский солдат, идя в бой, готовится к смерти, надевает на себя чистое. И я готов к смерти. А пока мы с вами живы, я предлагаю вам быть моим адъютантом. Меня, наверное, назначат каким-нибудь командиром – роту или батальон дадут, – и мне нужен хороший помощник, разделяющий мои взгляды.

   – С радостью, Сергей Леонидович. Я же видел вас на фронте, Вы были настоящим героем. С такими, как вы, мы победим. Для меня великое счастье – служить под вашим командованием и помогать вам.

   – Я доложу Алексееву, чтобы вас оформили, и пока нет регулярных занятий, будем встречаться по утрам в офицерском общежитии. А теперь мне пора.

С Деникиным встретились на площади Никольской церкви, где в одном из домов находился штаб генерала Алексеева. Молодые люди – по-видимому, переодетые в штатское юнкера – не удивились посетителям. Деникин в хорошем пальто с меховым воротником, а Марков – в курточке и папахе. Однако, когда разделись, Деникин оказался в полевой генеральской форме с двумя Георгиями, а Марков – в тех же брючках с бахромой и пиджаке, изношенном до блеска.

Алексеев в штатском костюме сидел в жарко натопленном кабинете. Он сердечно поздоровался, привстав из-за Стола, и заметил, что Марков одет правильнее. Деникин оправдался тем, что обещал сегодня же посетить 1-й офицерский батальон.

Марков видел перед собой усталого седого старичка с типичным для стариков виноватым выражением лица. Наверное, Алексеев и чувствовал себя виноватым перед Тысячами офицеров, собравшимися в Новочеркасске, перед императором, которого уговорил отречься от престола, перед всей взбаламученной Россией. И всё же главная его Нина – перед этими и другими генералами и офицерами, готовыми сражаться: он сам созвал их сюда и теперь не может дать им ни оружия, ни денег на жизнь.

   – Знаете, господа, сколько за прошлый месяц поступило добровольных пожертвований на нашу армию? Всего 400 рублей. А у нас уже почти две тысячи человек, которые должны как-то жить и добывать оружие. К счастью, У меня есть ещё личный фонд, и из Москвы приехали люди с деньгам: Струве, Милюков, князь Трубецкой... Да. Я посмотрел по документам: вы, Сергей Леонидович, получали 4536 рублей, вы, Антон Иванович, – 5920 рублей. За ноябрь вы получили в Быхове, я выдаю вам за декабрь, зная, какие вы переживаете трудности. Получите и распишитесь. Вынужден брать расписку, потому что Лавр Георгиевич требует единоличной власти и все финансы хочет забрать в свои руки. Его бывший адъютант Завойко уже пытался действовать в этом направлении.

   – Некоторых офицеров удручает, что вы и Корнилов начали со споров о власти, – прямо сказал Марков.

   – Видит Бог, я думаю не о власти, а только о благе России.

   – Не надо сейчас об этом, Сергей Леонидович, – остановил Маркова Деникин. – Завтра будет совещание, где всё решим. Именно для блага России.

Офицерское общежитие по мере возможностей превратили в нечто среднее между казармой и гостиницей. Когда Деникин и Марков появились у входа, раздались команды:

«Первый батальон, строиться!.. В две шеренги становись!» Строились в широком коридоре. Деникин снял чёрное пальто с каракулевым воротником и предстал перед строем в форме и с орденами. Марков в своём обтрёпанном костюме свободно шёл за ним. Командир батальона полковник Борисов подал команду «Смирно! Равнение направо!» и доложил Деникину по форме. После команды «Вольно!» пошли вдоль строя, каждому пожимая руку. Затем Деникин приказал разойтись по комнатам и попросил, чтобы при обходе к нему обращались с различными вопросами.

В первой же комнате первыми вопросами были «когда?» и «куда?».

   – Вы удачно сражались за Ростов, – ответил Деникин. – Так же удачно должны мы будем действовать на любом направлении, а вы знаете, что мы окружены со всех сторон.

   – Кто нас поведёт? Алексеев?

   – Алексеев и другие генералы. Скажу вам конфиденциально: Корнилов здесь, и об этом говорить не надо.

Марков почти у каждого спрашивал об училище, которое окончил офицер, об участии в войне, и офицеры удивлялись его неприглядной одежде и свободному поведению. Вскоре Деникин прошёл в другую комнату, а Марков продолжал интересоваться офицерским бытом, подошёл к кроватям, поднимал одеяла. Вдруг сказал:

   – А вот у меня и подушки нет. Налегке приехал.

Подошёл к поручику Никольникову:

   – На каком фронте воевали?

   – Я не был на фронте. Простите! А ваш чин?

   – А как вы думаете? – как бы играя, спросил Марков.

   – Поручик?

   – Давненько им был. Уже и забыл...

   – Капитан?

   – Бывали капитаном, – и Марков засмеялся.

   – Полковник?

   – Был и полковником.

   – Генерал?

Вокруг собрались любопытствующие офицеры. Родичев стоял поодаль, посмеиваясь.

   – А разве вы не помните, кто был в Быхове с генералом Корниловым?

   – Генерал Марков? – догадался наконец Никольников.

   – Я и есть. Вот почему вы, поручик, на фронте не были?

   – Мой фронт был короткий, но тяжёлый, ваше превосходительство. Я служил в Александровском училище сражался в октябре против большевиков. Едва скрылся от расстрела. А юнкера почти все расстреляны. Большевики гнусно обманули их: подписали перемирие с обещанием отпустить всех юнкеров, и... отпустили. Но в ту же ночь прошли по всем адресам, всех арестовали и расстреляли. Уцелели лишь те, кто не вернулся домой. Поэтому я здесь. Должен мстить за смерть своих бывших учеников-подчинённых. Такие были славные юноши...

   – Мстить не надо, – сказал Марков. – Надо сражаться, не жалея себя.

Вошёл Деникин и спросил:

   – Вы закончили, Сергей Леонидович?

   – Закончил. Давай одевайся, буржуй.

Офицеры смеялись, наблюдая, как натягивает на себя свою кургузую курточку Марков, а Деникин надевает добротное пальто. Маркову показалось, что он похож не только на помещика, но и на преуспевающего священника, знающего себе цену.

На совещание 18 декабря шли вместе с Деникиным, похожим теперь на оборотистого купца, обдумывающего сложную сделку. Только что говорил о невесте, о том, что надо бы венчаться, но можно ли в такое время, и сразу перешёл к предстоящему совещанию генералов с представителями деловых кругов и интеллигенции.

   – Конечно, Корнилов – популярный генерал, – говорил он с едва заметной насмешкой. – Особенно среди юнкеров и необыкновенного полковника Симановского[18]18
  «…необыкновенного полковника Симановского» – Симановский Василий Лаврович в декабре 1917 года сформировал и возглавил офицерский добровольческий партизанский отряд имени генерала Корнилова (в феврале 1918 года влился в Корниловский Ударный полк). В составе Офицерского (Марковского) полка участвовал в «Ледяном походе». Убит в конце 1918 года.


[Закрыть]. А за Алексеевым – хозяева России: промышленники, купцы, высшая интеллигенция, Петроград и Москва. Приехали сам Милюков, Струве, князь Трубецкой, Львов, Белоусов, Фёдоров – бывший товарищ министра торговли. У них деньги, влияние. Они представляют Торгово-промышленный союз и Национальный центр. Нам с вами надо быть очень осмотрительными и не поддаваться чувствам.