Текст книги "Наука умирать"

Автор книги: Владимир Рынкевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 27 страниц)

Арестантского вагона не нашли и подали товарный, перевозивший лошадей, немытый, неубранный. «Не переживайте, Антон Иванович, – сказал Марков Деникину, подсаживая его, помогая забраться в вагон. – Христос в хлеву родился, и мы тоже в хлеву родимся для новой жизни».

С трудом втащили изуродованного Орлова. Уселись в вагоне прямо на мокрый скользкий пол в лошадиную грязь. Генералы молчали. О чём они молчали? О том, что такое забыть нельзя? О том, что те, кому не удалось убить их сегодня, попытаются сделать это завтра? О том, что тысячи злобно орущих солдат – это теперь их смертельные враги?

У вагона плакали женщины – жена и сестра Клецандо. Истерически кричал что-то угрожающее сын генерала Ольстера, размахивая пистолетом, который его денщик поспешно отобрал. Следом за арестованными в теплушку полезли члены Совета – они должны были сопровождать их до Быхова.

Наконец загудел паровоз, и поезд медленно тронулся. Кто-то дважды выстрелил из винтовки. Линьков облегчённо вздохнул и начал пробираться к выходу в город.

На Центральной улице слепили щедрые разноцветные огни кинотеатра. Здесь толпились солдаты, матросы и штатская публика. Трепались об асфальт тротуара широченные клёши матроса Руденко. Он вёл под руку местную красавицу, высокую, фигуристую, с глазами и причёской цвета тёмной ночи.

   – Милая Розочка, – говорил он ей. – Я в полное владение отдал бы вам своё верное матросское сердце, но оно принадлежит революции.

   – Я тоже за революцию, – ответила девушка. – Я была в эсерах, но теперь я большевичка. Завтра же запишусь в ячейку, и мы с вами, Олег, вместе будем бороться за революцию, и наши сердца будут биться рядом.

   – Ваши милые ножки устали, Розочка. Полную вахту на ногах. Пора отдохнуть. Не зайти нам для отдыха в кинематограф? Там, видать, что-то вполне интересное.

Разноцветно светящаяся реклама предлагала:

«Увлекательный исторический фильм

из жизни проклятого прошлого

ТЁМНЫЕ СИЛЫ – ГРИГОРИЙ РАСПУТИН И ЕГО СПОДВИЖНИКИ

1-я и 2-я серии в один сеанс».

   – Ой, я видела первую серию, – вспомнила Роза. – Там такие есть сцены с женщинами...

И она стыдливо хихикнула.

   – Посмотрим сцены, – сказал матрос. – Революционер должен всё знать. Всё, против чего он борется. Идемте, Роза. Как раз время. Сейчас склянки будут бить.

У входа стоял поручик Линьков, дымя папиросой и решая, стоит ли идти в кино.

   – Здравия желаю, товарищ поручик, – приветствовал его матрос. – Познакомьтесь: моя революционная подруга Розалия Ефимовна. Мы освободили угнетённый царским режимом еврейский народ и теперь сообща строим новую жизнь.

Поручик с радостью познакомился с девушкой.

   – Пойдёмте на две серии в одном котле, поручик, – предложил матрос. – Посмотрим, как расправились с негодяем Распутиным без суда и следствия господа великие князья. А мы своих предателей сегодня защитили от народа.

   – Их ждёт суд.

   – И там их пожалеют. А то ещё и до суда отпустят. Вот тогда они себя покажут. Нас они не пожалеют, и будем мы с вами вспоминать, когда к Богу в рай пошлют, как мы их спасали.

БЕГСТВО

Первая ночь в Быховской гимназии, превращённой в тюрьму, для Маркова была тяжёлой. Несколько раз просыпался, испуганный приснившимся: то ему снилось, что он увяз в грязи на Бердичевской дороге и не мог идти, а со всех сторон подступали солдаты, то видел Марианночку и Леонидика, прощающихся с ним, машущих ручками, а он уходил от них куда-то во тьму; то под утро привиделось, что его схватили под руки и тащат куда-то на расправу, однако, как оказалось, соседи по комнате – старый приятель по Академии Романовский и Деникин – будили его, заспавшегося, на завтрак.

Проснулся, увидел низкий сводчатый потолок, окна с решётками, пропускающими мало света, толстенные стены. Бывший католический монастырь, а теперь тюрьма, охрана, неизбежный суд с неизбежным смертным приговором. Поднялся без улыбки, без привета, хмуро сказал:

– Простите, господа. Не выспался после дороги.

В столовую на первый этаж шли по тёмной лестнице.

Внизу генерал Корнилов приветливо здоровался со всеми, особенно с бердичевцами. Деникину сказал:

   – Очень сердитесь на меня за то, что я вас подвёл?

   – Полноте, Лавр Георгиевич. В таком деле личные невзгоды ни при чём.

Марков услышал это. Сказал сидевшим с ним за столом Деникину, Романовскому[6]6
  Романовский Иван Павлович (1877-1920) – участник Русско-японской и Первой мировой войн. Генерал-майор (1916). 1-й генерал-квартирмейстер Ставки Верховного главнокомандующего. Георгиевский кавалер. Участвовал в Корниловском мятеже. Принимал участие в формировании Добровольческой армии, с февраля 1918 года начальник её штаба. Участник «Ледяного похода». С января 1919 года – начальник штаба главнокомандующего Вооружённых сил Юга России (ВСЮР), затем его помощник. В1920 г. эвакуирован в Константинополь, где был убит.


[Закрыть], Лукомскому[7]7
  Лукомский Александр Сергеевич (1868-1939) – генерал-лейтенант (1916). В 1914-1916 гг. начальник канцелярии военного министра, его помощник; с октября 1916 г. – генерал-квартирмейстер Ставки. В июне-августе 1917 г. – начальник штаба главковерха Л.Г. Корнилова, участвовал в организованном им выступлении. С декабря – начальник штаба Добровольческой армии, затем – её представитель при атамане ВВД. С августа 1918 года – заместитель председателя деникинского правительства, так называемого Особого совещания, и помощник командующего Добровольческой армией, с октября – начальник Военного Управления. С октября 1919 г. по февраль 1920 года – председатель Особого совещания. В марте эмигрировал в Константинополь, где был представителем Русской армии при союзном командовании. Жил в Югославии, CШA, Франции, был помощником великого князя Николая Николаевича.


[Закрыть]:

   – А я считаю, что наши бердичевские приключения весьма полезны. Надо привыкать к тому, что может ждать в дальнейшем.

   – Всё зависит от нас, – осторожно сказал Романовский. – Если мы будем покорно ждать расправы, то, конечно, надо готовиться.

   – А что делать? – резко вскинулся Марков. – Бунтовать? Бежать?

   – Поговорим об этом не здесь, – остановил его Лукомский.

Деникин взглянул на Маркова с сочувствующим любопытством и подтвердил:

   – Да. Не здесь.

Всего арестованных в быховской гимназии было человек 20. После хорошего офицерского завтрака с настоящим кофе все вышли на прогулку в большой двор, окружённый высоким забором. Вдоль забора – деревянный тротуар на случай грязи после дождя. У железных ворот – охрана. Марков легко узнал текинцев. Корнилова охраняет его полк! Едва появился вблизи худенький маленький быстрый Лавр Георгиевич, как солдаты дружно взяли винтовки «на караул» и прокричали что-то на своём языке. Генерал им ответил.

Оказалось, что прогулка – это вовсе не время, установленное тюремным режимом. Здесь гуляй хоть целый день. И комнаты не закрываются – расхаживай по гостям. И куда смотрят комиссары?

Комиссары попытались исправить это положение. Марков и Деникин, продолжая прогулку, вспоминая последнее неудачное наступление в июне, проходили мимо ворот, когда с улицы к забору подошли бердичевские сопровождающие из Совета во главе с Костицыным. Солдаты-текинцы немедленно направили на них винтовки и закричали: «Нет хода! Тюрьма закрыт! Кругом марш!» Костицын начал возмущённо объяснять, что они имеют право, что в тюрьме беспорядок и они должны его ликвидировать, даже достал свой документ, но солдаты, угрожающе направляя винтовки, кричали: «Ходи улица! Тюрьма нет хода!»

   – Караульного начальника вызывайте, – не отступал настойчивый Костицын.

Эти слова текинцы понимали, и вскоре появился заспанный хорунжий с начищенной до сияния шашкой. Тот неё понимал, но был непреклонен:

   – Посторонние не допускаются. Проверять тюрьму можно только по приказу из Могилёва, из Ставки. Другие документы не принимаются.

Костицын продолжал доказывать своё, и тогда хорунжий приказал солдатам открыть ворота, выйти и удалить посторонних подальше от территории. Члены Совета подчинились, но Костицын, уходя, громко обещал разослать во все концы телеграммы с жалобами на самоуправство и беспорядок в тюрьме.

Из здания вышел Корнилов.

   – О, наш бояр! – восхищённо воскликнули текинцы.

Генералу доложили о происшедшем, и он приказал хорунжему выставить пост на улице и никого не подпускать к воротам.

«Никого» совсем не означало, что нельзя вообще никого подпускать. С почты принесли газеты, и Марков предложил Деникину пойти в комнату и почитать, но Антон Иванович, несколько замявшись, отказался.

   – Такая золотая осень, – сказал он. – И солнышко вышло. Я здесь ещё... побуду.

В комнате Романовский, удобно расположившийся на кровати, посмеялся:

   – Так и не сказал Антон Иванович, почему он остался у ворот, смутился боевой генерал.

   – Чего же ему смущаться?

   – Не знаете? Или просто забыли? Поглядывайте иногда в окно, если повезёт, не пожалеете.

И Марков увидел чудо. У ворот появилась юная красавица с букетом разноцветных георгин и с плетёной корзинкой. Солдаты и не думали её останавливать, а встретили улыбками и открыли калитку. Голубое платье с вышивкой, шляпка, из-под неё длинные чёрные волосы. Эта картина невероятно оживила тюремно-гимназический двор, превратив его в сцену из какого-то спектакля о любви. Мгновенно появился и герой – Антон Иванович Деникин. Генерал с сединой. Девушка, поставив корзину и положив на неё букет, бросилась ему на шею, обнимая и целуя.

   – Невеста,– сказал Романовский. – Ксения Васильевна Чиж. Заждалась. Действовала активно, спасая вас от суда-расправы. Собирала лучших адвокатов в Киеве.

Обидно, конечно, когда прекрасная девушка приходит не к тебе, и Марков с неприличной язвительностью подумал, что если это сцена из оперы, то скорее всего из «Евгения Онегина»: Татьяна и князь Гремин. Стыдно так думать о своём боевом товарище, но человек есть человек, и человеку этому ещё нет сорока, а жена, с которой не виделись два года, за тысячи вёрст.

Достал из тумбочки колоду карт, но Иван Павлович предупредил:

   – Не располагайтесь. Здесь будет сейчас праздник.

И сам начал прибирать постель и приводить себя в порядок.

Первой в комнату вошла невеста: девичье тонкое лицо, нижняя губка светится пухлой черешенкой, в карих очах – неприступность, смущение лишь лёгким румянцем на щеках. Генерал стоял рядом и смотрел на неё с глупой счастливой улыбкой.

Романовскому при его массивности удавалось быть элегантным. В начищенном генеральском мундире с орденами тот выглядел празднично. С шутливой церемонностью он приветствовал девушку, взял у неё корзинку и цветы, извинялся, что сидеть у них можно только на кроватях. Марков стукнул каблуками, прозвенев шпорами, и представился официально. Романовскому Ксения улыбнулась дружески, Маркову – с некоторым удивлением.

Из корзинки сначала появилась бутылка с прозрачной жидкостью, затем яблоки, пироги...

   – Очень хорошая самогонка, – объяснила Ксения, – понимающие говорят, что це хуже «Смирновки».

   – Проверим, – сказал Романовский. – Надо позвать Александра Сергеевича.

   – Иду, как самый молодой, – вскочил Марков.

Марков уже знал, что в соседней комнате помещается сам Корнилов, а напротив – комната Лукомского. Вернулись с ним к столику, где всё уже было разложено и расставлено тесно, но аппетитно, а георгины красовались на окне в банке с водой. Генерал-лейтенант Лукомский был здесь самым старшим – 55 лет. Он, по-видимому, никогда об этом не забывал и говорил внушительно и резко.

   – А Елена Михайловна? – спросила Ксения о его жене. – Разве её нет?

   – Обещала после обеда. Если вы соблаговолите прийти к этому времени, то вам удастся с ней встретиться.

   – Соблаговолю.

Первый тост – за долгожданную счастливую встречу жениха и невесты. Опустошив свой стакан, Марков сказал:

   – Эта водка не горькая, но надеюсь, что скоро будем пить горькую.

Его все поддержали. Пили за Россию, за армию, за восстановление порядка, за победу над немцами и их российскими пособниками.

   – Я готовлю письмо в Ставку, – сказал Лукомский, – и хотел бы посоветоваться с вами, господа генералы.

   – Люблю смотреть, Александр Сергеевич, как вы аппетитно кушаете, – сказала ему Ксения. – Я к вечеру ещё что-нибудь состряпаю специально для вас.

   – Нет, жизнь хороша, – сказал вдруг Марков. – И хороша во всех её проявлениях.

Он вдруг почувствовал себя не арестантом, ожидающим рокового суда, а военным человеком, отдыхающим в перерыве между походами. Для этого он и жил, чтобы служить России на военном поприще. Кому же, как не ему и его боевым товарищам, опытным русским генералам, остановить развал страны и привести к повиновению тех... злобствующих, кровожадных, разложившихся, предающих Россию немцам.

Когда Ксению проводили, Лукомский сказал:

   – Господа генералы, несмотря на праздничное настроение, появившееся у нас благодаря нашей милой гостье и Антону Ивановичу, мы не должны ни на минуту отвлекаться от исполнения своего долга перед Россией. Поэтому я прошу вас пока забыть о том, что жизнь хороша, – и взглянул на Маркова, – а вспомнить об отнюдь не о хорошем положении страны.

   – И о нашем тоже, – сказал Деникин.

   – Сами-то мы можем в любую минуту бежать, – сказал Марков.

   – Не можем, – возразил Романовский. – Не потому, что нас поймают текинцы или георгиевские кавалеры, охраняющие внешнюю сторону гимназии, а потому, что каждое наше действие должно согласовываться с благом России и армии. Николай Николаевич Духонин[8]8
  Духонин Николай Николаевич (1876-1917) – генерал-лейтенант, георгиевский кавалер. Начальник штаба Верховного главнокомандующего, с 1 ноября 1917 года исполняющий обязанности главковерха. Убит большевиками в Могилёве.


[Закрыть] – начальник штаба Верховного главнокомандующего, обещал сообщить нам, когда придёт необходимый момент и наше освобождение будет своевременно с точки зрения политической или, наконец, просто ради нашего спасения.

   – Именно поэтому я решил в письме к Николаю Николаевичу высказать наши соображения о сложившейся в настоящее время обстановке, – сказал Лукомский. – Мы должны убедить его в том, что армия окончательно разваливается и с каждым днём надо ожидать катастрофы на фронте или в Петрограде. В ближайшие недели или даже дни власть захватят большевики – у Керенского нет ни сил, ни умения, чтобы защищать свою власть. Надо предусмотреть решительные меры для организации сопротивления большевикам и для удержания фронта. Во-первых, я хочу предложить Ставке подтянуть к Могилёву несколько надёжных частей, чтобы Ставка не оказалась в беспомощном положении. В случае необходимости под прикрытием этих надёжных частей Ставка может быть перемещена в Киев. Для укрепления фронта необходимо ориентироваться на войска Румынского и Юго-Западного фронта. Они ещё сохраняют боеспособность и даже могут удержать общий фронт.

На Русско-японской войне Марков удивлялся несоответствию планов высшего командования реальному состоянию армии и её действиям, возмущался этим; на германском фронте он к этому привык, и к плану Лукомского отнёсся равнодушно. Помалкивал, не критиковал, а затем присоединился к мнению Деникина и Романовского, в основном согласившихся с Лукомским. Тот обещал как можно быстрее составить письмо и показать его Корнилову.

3а обедом вновь вспоминали о письме, а Марков представил, как в соответствии с предложенным планом войска Юго-Западного фронта будут укреплять общий фронт. Те самые войска, которые митинговали в Бердичеве и издевались над ними по дороге на вокзал, призывая к расправе над генералами.

В столовой обслуживали солдаты, но несколько раз подавлялась женщина, чем-то привлекательная, может быть, просто тем, что других женщин здесь не было. Возможно, Сергея Леонидовича привлекли её ярко-рыжие густые стриженые волосы, открывавшие короткую розовую шею. Она ходила в белой косынке, из-под которой выбивались рыжие завитушки, и он видел круглое русское деревенское лицо и солнечные локоны, упавшие на лоб, посматривал на её невысокую плотную фигуру обрубочком – плечи и бедра одной ширины, но талия изящно перетянута.

Кормили быховских арестантов так же хорошо, как принято в офицерских собраниях, и они говорили: «Это наша Оля старается». Как-то получилось, что в конце обеда он остался за столом один, и Оля сама подошла к нему и спросила:

   – Вам понравился обед, господин генерал?

И смотрела немигающими зеленоватыми глазами, словно пытаясь проникнуть взглядом в его мужскую сущность, всё в нём понять.

Он опасался понимать такие взгляды и вежливо поблагодарил женщину за заботу, похвалил обед, а она усмехнулась и продолжала разговор ещё настойчивее, задушевнее: – Я догадалась нахватать продукты в запас пораньше, пока другие ещё и не думали. И кофе, и сахар, и вина хорошие. В городе, конечно, держу, но и здесь, на втором этаже у меня кладовка. Днём тут работаю, вечером – домой. Приходите в гости в моё хозяйство на втором этаже. Вы ведь тоже там живете. Только моя кладовка в другом конце. Приходите. Меня зовут Ольга Петровна.

Сергей Леонидович вновь поблагодарил, но понимать так и не захотел. Оля улыбнулась ещё насмешливее и лукавее. Над ним, наверное, посмеялась. Самоуверенная женщина. Может быть, решила пожалеть: такой молодой, красивый генеральчик – не дай Бог засудят и расстреляют. Потом не простит себе, что упустила.

Когда-то в Петербурге была другая Ольга. Та была выше ростом, но тоже фигуристая. Самая первая женщина, вызвавшая у него бурное и болезненное чувство. По-видимому, это чувство и называют любовью. Тогда ради свиданий с нею он даже пропускал занятия в Академии – в книге у дежурного за него расписывались приятели-однокурсники. Свидания происходили в квартирах каких-то Ольгиных подруг, но... Всё кончилось так, что лучше не вспоминать: стыдно. Никто никогда не узнает, что произошло. После того он решил, что никогда не женится, и всерьёз думал о самоубийстве. Выручила Русско-японская война – зачем стреляться, если с честью можно умереть за Россию. Сразу же после окончания Академии он добился назначения в действующую армию.

В июле 1904 в предназначенном для передачи матери после его смерти письме он писал в день отъезда в Маньчжурию: «Обо мне не плачь и не грусти, такие, как я, не годны для жизни, я слишком носился с собой, чтобы довольствоваться малым, а захватить большое, великое не так то просто. Вообрази мой ужас, мою злобу-грусть, если бы я к 40—50 годам жизни сказал бы себе, что всё моё прошлое пусто, нелепо, бесцельно!

Я смерти не боюсь, больше она мне любопытна, как нечто новое, неизведанное, и умереть за своим кровным делом – разве это не счастье, не радость?

Мне жаль тебя и только тебя, моя родная, родная бесценная Мама, кто о тебе позаботится, кто тебя успокоит.

Порою я был груб, порой, быть может, прямо-таки жесток, но видит небо, что всегда, всегда ты была для меня всё настоящее, всё прошлое, всё будущее.

Моё увлечение Ольгой было мне уроком и указало на полную невозможность и нежелательность моего брака когда-либо и с кем бы то ни было; почему – теперь объяснять долго, но это лишний раз подтвердило, что вся моя работа, все мои способности, энергия и силы должны пойти на общее дело, на мою службу и на мой маленький мирок – мою семью, мою Маму».

На Марианне он женился потому, что она была совершенно не похожа на всех остальных женщин. Она была единственная в мире.

И теперь вдруг опять Ольга. Другая женщина, похожая на всех других женщин.

Наверное, погода повлияла – дождь с утра – на прогулку в сад вышли только несколько человек, но Ксения и в бурю пришла бы. Она пришла без корзины, но с большой муфтой в руках, а в муфте – бутылка самогона. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, Ксения вынула бутылку, и навстречу девушке из коридора вышел Корнилов, худой, жёлтый, истощённый мыслями о будущем страны и армии, о своём будущем.

   – А ну, что это у вас, покажите, – потребовал он.

Взял бутылку, посмотрел на неё скептически и, улыбаясь, отдал девушке.

   – Вот попадётесь когда-нибудь, профессиональная спиртоноша.

Покраснев, Ксения, мокрая от дождя, вбежала в коридор и столкнулась с Марковым.

   – Я добрее Корнилова, – сказал он. – Приносите всегда и побольше.

   – Мы сейчас всё приготовим, Сергей Леонидович, и заходите в комнату.

В другом конце коридора стояла Ольга. С многозначительной улыбкой она подошла к Маркову и, откровенно глядя на него зелёными глазами, сказала:

   – Хохлацкий бимбер принесла вам, господин генерал? Я знаю. Она своему старичку всё время носит.

   – Генерал Деникин не так уж стар.

   – Для неё, может, и сгодится, а для меня вы – молодой. Когда закончите там, приходите в мою кладовку: за поворотом коридора последняя дверь. Я вас хорошим угощу. У меня и французский коньяк есть.

Он не отказался, и вскоре она открыла ему дверь в свои владения. На полках – бутылки, консервы, жестяные коробки с чем-то, на полу – мешки с картошкой и какие-то ящики.

   – Отведайте хорошего вина, Сергей Леонидович. Или водочки. Это не бимбер. Это настоящая. Из Варшавы.

   – А где же французский коньяк? – спросил Марков, уже посмелев и усаживаясь на широкий диван в углу у окна.

   – В следующий раз принесу, если подружимся, – сказала Ольга и села рядом, очень близко.

   – Мы уже, кажется, подружились.

   – Давайте выпьем, тогда уж совсем подружимся.

Они выпили и совсем подружились.

Через несколько дней Ольга, улучив момент, подошла к Маркову, когда он один стоял у окна с папиросой. Сказала вполголоса:

   – Сейчас меня встретил на улице поручик такой Линьков. Сказал, что вар знает.

   – Знаю его.

   – Сказал, что есть телеграмма: большевики в Питере взяли власть. Пока ещё никто в городе не знает. Говорит: вам надо бежать. Сказал, что поможет переодеться солдатом и сам вывезет. А может, побреешься и моё платье и пальто наденешь?

   – Нет, Оля, я не могу один бежать. Нельзя бросать своих боевых товарищей. Мы вместе решим, как действовать. Может быть, и тебя попросим в чём-нибудь помочь. Мы ещё поговорим.

   – Приходи после обеда и... и поговорим.

Она улыбнулась так откровенно, как никогда не улыбаются женщины в обществе, к которому привык генерал Марков. Его жена, княжна Путятина, наверное, даже не умеет так улыбаться.

В своей комнате Марков увидел странную картину: Деникин и Романовский склонились над столиком, напряжённо вчитываясь в какой-то текст.

   – Присоединяйтесь, Сергей Леонидович, – сказал Деникин. – Нам принесли исторический документ.

«ПРИКАЗ № 1

К населению гор. Минска и окрестностей

Власть в Петрограде перешла в руки Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Весь Петроградский гарнизон. Балтийский флот и другие воинские части признали новую власть. Поступают отовсюду донесения, что армия и воинские части на всех фронтах признают новую власть, сохраняя полное спокойствие.

В Минске власть перешла в руки Совета рабочих и солдатских депутатов, который обратился ко всем революционным организациям и политическим партиям с предложением немедленно приступить к организации временной революционной власти на местах.

Объявляя о происшедшем, Минский Совет рабочих и солдатских депутатов доводит до сведения всех граждан, что им приняты самые решительные меры к охране революционного порядка и установления железной дисциплины повсюду. Установлена революционная цензура над всеми выходящими в Минске и получаемыми здесь газетами для предупреждения распространяющихся и волнующих население слухов.

Исполнительный Комитет Минского Совета

рабочих и солдатских депутатов».

Весть о событиях в Петрограде распространилась быстро, и после обеда вчетвером обсуждали план действий.

   – Духонин не сделал ничего из того, что мы ему советовали, – возмущённо сказал Лукомский. – Ставка обречена. Через несколько дней там будут большевики.

   – Будут и у нас, – заметил Романовский.

   – И судить будут по-большевистски, – откликнулся Деникин. – Как в Бердичеве.

И всколыхнулись в памяти чёрная ночь, грязная дорога и разъярённая толпа солдат, требовавших их смерти. Если убегать, то не от них, а для того, чтобы уничтожить их.

   – Для побега приготовлены солдатская и гражданская одежда и оружие – револьверы, – сказал Романовский.

Открылась дверь, и вошёл Корнилов, подтянутый, озабоченный. Все встали, Корнилов сделал знак, чтобы садились, сел сам.

   – Обсуждаете план действий? – спросил он.

   – Так точно, – ответил Деникин.

   – Надо вызвать Председателя Следственной комиссии – он человек понимающий и сможет многих освободить официально. Не нас, конечно. Я, наверное, уйду с текинцами. Уже приказал командиру полка полковнику Кюгельгену ковать лошадей для похода. А вы подумайте о своих маршрутах. Лучше уходить по одному, по двое. Действуйте, господа.

Марков решил начать действовать с посещения Ольги. Он ходил туда окольным путём: спускаясь по тёмной лестнице, а поднимаясь по другой. Выйдя на лестницу, решил закурить и остановился в самом тёмном месте, на повороте у площадки. В этот момент со двора вошли двое из незнакомых арестованных полковников, на ходу продолжая разговор.

   – Нет. Я у Ольги утром был, – сказал один из них.

   – Она ж говорила, что если два раза здесь не даст, то и домой не дойдёт, – со смешком сказал другой.

   – Пусть ещё кого-нибудь ищет. Нам с тобой отдохнуть надо и обмозговать, что дальше делать. И рана у меня ноет. К погоде что ли.

   – Из-за большевистского переворота.

Сергей Леонидович больше кладовку не посещал, Ольга исчезла – наверное, опасалась, что новая власть не похвалит её за общение с генералами.

А в тот же вечер, когда генералы обсуждали с Корниловым свои дальнейшие планы, уже собираясь ложиться, Романовский вдруг обратился к Маркову:

   – Сергей Леонидович, вы не находите, что в нашей комнате царит неравенство и несправедливость, и нам с вами тоже следует произвести свою революцию?

   – Помилуй Бог, Иван Павлович, – откликнулся Деникин. – Если несправедливость отмечена с моей стороны, то я немедленно подписываю отречение и уступаю вам трон, тоб ишь место у окна.

   – Этого мало, – продолжал Романовский с иронической серьёзностью. – Вы ежедневно встречаетесь с любимой невестой, наш друг и сосед Александр Сергеевич – е женой, а мы с Сергеем Леонидовичем остаёмся старыми холостяками.

   – Но как же исправить эту несправедливость? – спросил Деникин.

   – Сегодня я получил письмо от жены, – уже серьёзно сказал Романовский, – она считает, что в такое время должна быть рядом со мной. Из разговоров с вами, Сергей Леонидович, я понял, что Марианна Павловна придерживается такого же мнения. Питерские большевики вряд ли оставят в покое генеральских жён, тем более, что мы собираемся против них сражаться. И я знаю что надо сделать. Попросить командира роты Георгиевского полка отправить одного из своих кавалеров в Петроград с деликатным поручением: доставить наших жён сюда, в Быхов.

Он влюбился в Марианну и женился на ней, потому что она не была похожа ни на одну из женщин, с которыми ему доводилось встречаться. Ни одна из них не относилась с таким искренним глубоким вниманием к любимому мужчине: казалось, она не только проникает в его желания и исполняет их, но даже предчувствует заранее. Засидишься за рабочим столом, неожиданно ощутишь усталость, от которой надо как-то избавиться, а Марианна уже несёт кофе или предлагает прогуляться. Ни у одной из женщин, которых он знал, не было такого равнодушно спокойного отношения к светским знакомствам, интригам, условностям. Ей нравилось только то, что ей действительно нравилось. Не обладали супруги Марковы имением или какими-либо другими богатствами, но не замечал он, чтобы Марианна завидовала тем, у кого всё это есть. Её главной ценностью, её миром, её жизнью была семья, муж. А он... А у него ещё была Россия.

Соседи по комнате оставили их наедине, и впервые за десять лет брака она одарила его не просто поцелуем любимой и любящей женщины, привычной к супружеским ласкам, а поцелуем, в котором он почувствовал нечто материнское. Даже в этой непростой ситуации она была не такой женщиной, как другие: не просила защиты, не требовала, чтобы он, презрев всё, стал заботиться о семье, о безопасности детей, а как истинная жена благословляла его идти сражаться и побеждать. И сама почти ничего не говорила об этом. Он говорил, не то объясняясь, не то оправдываясь:

   – Тебе не должно быть стыдно, что меня арестовали, содержали в тюрьме, чуть было не растерзали в Бердичеве. Ты могла бы стыдиться за меня, если б я лобызался с большевиками, как Брусилов[9]9
  «…лобызался с большевиками, как Брусилов» – Брусилов Алексей Алексеевич (1853-1926) – генерал от кавалерии. Во время Первой мировой войны командовал 8-й армией, Юго-Западным фронтом, войска которого осуществили прорыв австро-германского фронта. Был Верховным главнокомандующим. В 1917 года назначен специальным советником Временного правительства. К Белому движению не присоединился. В советской России начал карьеру с должности председателя Особого совещания при Главкоме (с 1920 года).


[Закрыть]. Я сам был бы окончательно сражён, если бы почему-либо товарищ Керенский со своими присными не признал бы меня достойным ареста и заключения. Я удивлялся, зачем нас хотят судить, когда участь ваша предрешена! Пусть бы уж сразу расстреляли. Люди жестоки, и в борьбе политических страстей забывают человека. Я Не вор, не убийца, не изменник. Я мыслю иначе, не так странно, как те, что сейчас пытаются заключить мир с немцами. Каждый любит свою родину, как умеет, как может, а теперь насмарку идёт 39-летняя упорная работа. В лучшем случае придётся всё начинать сначала. Военное дело, которому целиком отдал себя, приняло формы, при которых остаётся лишь одно: взять винтовку и встать в ряды тех, кто готов ещё умереть за Родину. Легко быть смелым и честным, помня, что смерть лучше позорного существования в оплёванной и униженной России. Как бы мне страстно хотелось передать всем свою постоянную веру в лучшее будущее! Даже теперь, когда уже для себя я жду одно плохое.

   – Серёжа, я не позволю тебе погружаться в такой пессимизм. Ты лучший из мужчин. Если б я не встретила тебя, то, наверное, ушла бы в монастырь. Я видела вокруг себя только жалкие, хоть и внешне привлекательные, фигуры в различных мундирах людей, занятых лишь тем, чтобы покорить как можно больше женщин, или разбогатеть, или втереться ближе ко двору. А ты, Серёжа, настоящий русский воин.

   – Марианночка, твои слова вызывают у меня смущение, даже стыд. Наверное, я всё-таки хуже, чем ты меня представляешь, но я постараюсь быть таким, каким ты меня видишь.

   – Ты настоящий воин, настоящий мужчина, и если у тебя есть грехи, то это грехи воина – истинного мужчины. Твои друзья – и Деникин, и другие – все они думают о себе, а не о России. Ты меня прости, но мне не хочется сближаться ни с жёнами Лукомского и Романовского, ни с невестой Деникина. Все они мелочны и эгоистичны. Они были бы рады, если б их мужья каким-нибудь образом опошли в сторону от этой ужасной борьбы, которая началась в России. Наверное, и за границу с удовольствием бы уехали – только боятся сказать это прямо. А ты...

   – Бросить Россию и куда-то бежать? Разве мог бы бросить тебя и детей?..

Вскоре в Быхов приехал Председатель следственной комиссии Шабловский и в течение нескольких дней, пересмотрев материалы дел, освободил большинство заключённых. Остались Корнилов, Деникин, Романовский, Лукомский, Марков.

18 ноября в полдень Корнилов получил телеграмму из Ставки: «К Могилёву приближается большевистская экспедиция во главе с назначенным советским правительством новым главнокомандующим Крыленко [10]10
  Крыленко Николай Николаевич (1885-1938) – член Петроградского ВРК и первого СНК, член Комитета по военным и морским делам. С 9 ноября 1917 года – Верховный главнокомандующий и нарком по военным делам. С марта 1918 года работал в органах советской юстиции. Позднее был государственным обвинителем в крупнейших политических процессах, председателем Верховного трибунала при ВЦИК, дослужился до поста наркома юстиции СССР (1936 года).


[Закрыть] . В целях безопасности всем заключённым и полку текинцев предлагаю покинуть Быхов в произвольных направлениях поездом, подаваемым из Могилёва к 6 часам вечера. Духонин».

Корнилов собрал всех пятерых, прочитал телеграмму. Лукомский сказал:

   – Ну, далеко на этом поезде мы не уедем.

Корнилов молчал и направился к своим текинцам проверять лошадей.

   – А нам с вами, Иван Павлович, придётся жён подковывать, – грустно пошутил Марков. – Чтобы от нас не отстали.

У Романовского, однако, был вполне реальный вариант: близкий родственник в Сумах. Не очень, конечно, близкий, но на некоторое время приютит женщин.

   – Но кто же их туда отвезёт?

И об этом подумал Романовский:

   – Вы же знаете, что здесь стоит польская часть Довбор-Мусницкого[11]11
  Довбор-Мусницкий Юзеф (Иосиф Романович) (1867-1937) – из польской дворянской семьи, генерал-лейтенант (1917). Участник русско-японской и Первой мировой войны. С августа 1917 года командовал сформированным в Белоруссии 1-м Польским корпусом легионеров. В январе-феврале 1918 года возглавлял мятеж против советской власти. В конце 1918 года принял польское подданство и стал главнокомандующим великопольской армией, в начале 1919 года был смещён К). Пилсудским.


[Закрыть], а начальником штаба там мой хороший приятель, подполковник Ряснянский[12]12
  Ряснянский Сергей Николаевич (1886-1976) – георгиевский кавалер. Участник выступления Корнилова. В Добровольческой армии – начальник разведывательного (контрразведывательного) отдела штаба армии (с 1918 года), начальник штаба конной группы Донской армии. В апреле-октябре 1920 года – командовал Гвардейским кавалерийским полком, 2-й бригадой 2-го кавалерийского полка. Эмигрировал в Югославию, где служил в пограничной страже. Во время Великой Отечественной войны – начальник штаба в 1-й Русской Национальной армии. После 1945 года – в США. С1954 года – начальник Северо-Американского отдела РОВС и заместитель начальника РОВС.


[Закрыть]. Надо срочно получить разрешение на выход в город, найти Ряснянского, а вечером есть поезд Минск—Харьков. Через Сумы...

План Романовского удался на сто процентов. Он умел составлять очень хорошие планы, умел их выполнять. За это его многие не любили. Вечером госпожи Романовская и Маркова выехали в Сумы.