Текст книги "Наука умирать"

Автор книги: Владимир Рынкевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 27 страниц)

   – Спасибо, Серёжа, – растроганно сказал Романовский. – Не держи на меня зла. Останемся друзьями.

   – В отпуск – после совещания, – сказал Деникин уже по-деловому, не извиняясь, не уговаривая, а приказывая. – А сейчас надо обсудить, что сказать армии о целях нашей борьбы. Я предлагаю действовать на основе подготовленного мной Наказа. С ним согласен генерал Алексеев, ознакомлены генералы, командиры полков. Вы читали, Сергей Леонидович?

   – Читал и согласен, – кивнул Марков, который внимательно прочитал этот документ, который гласил:

«I. Добровольческая армия борется за спасение России путём: 1) создания сильной дисциплинированной и патриотической армии: 2) беспощадной борьбы с большевизмом; 3) установления в стране единства государственного и правового порядка.

   II. Стремясь к совместной работе со всеми русскими людьми, государственно мыслящими. Добровольческая армия не может принять партийной окраски.

   III. Вопрос о формах государственного строя является последующим этапом и станет отражением воли русского народа после освобождения его от рабской неволи и стихийного помешательства.

   IV. Никаких сношений ни с немцами, ни с большевиками. Единственно приемлемые положения: уход из пределов России первых и разоружение и сдача вторых.

   V. Желательно привлечение вооружённых сил славян на основе их исторических чаяний, не нарушающих единства и целостности Русского государства, и на началах, указанных в 1914 году Верховным главнокомандующим».

   – Мы должны убедить армию в правильности наших утверждений. Если сказать одним словом, то это – непредрешённость.

   – Хорошее слово, Антон Иванович, – поддержал Романовский. – Точное и убедительное.

   – Убедим ли мы наших бойцов? Как вы считаете, Сергей Леонидович?

   – За нами пойдут, – уверенно, как о чём-то уже решённом, заявил Марков. – Только быстрее назначайте совещание – хочу до похода успеть использовать свои две недели.

   – Вернётесь из отпуска – ив поход, – сказал Деникин. – Отсюда необходимость, не откладывая, обсудить с вами главный вопрос: куда пойдём.

Марков мог бы совершенно искренне сказать: куда прикажете, но они его бы не поняли. Поэтому он промолчал, поглядывая на Романовского, – начальник штаба обычно докладывает планы, но тот смотрел на Деникина, по-видимому, ожидая объяснений командующего. И Деникин объяснил:

   – Сложный вопрос и не столько военный, сколько политический. Краснов предлагает нам идти на Царицын, убеждает, что там нас ждёт успех, а затем, вместе с казаками – на Москву. Алексеев написал мне, что на Кубани – гибель, на Кавказе мало привлекательного и делать нечего, то есть идти некуда. Краснова мы понимаем: в Царицыне сидят его враги – правительство Донской большевистской республики. И на Москву надо идти, но не с Красновым и не с немцами, его друзьями. Наша армия – Русская армия, и она должна выполнять главную свою задачу: защищать Россию от внешнего врага. Наш враг – немцы. Мы не подписывали предательский Брестский мир. Если сейчас мы не имеем возможности вступить в открытую борьбу с немецкими оккупантами, то не должны хотя бы помогать германской армии. Они захватили Ростов, наша разведка доносит, что готовятся немецкое наступление на Батайск и десант в Тамани. Им противостоят большевистские войска под командованием Сорокина. Только здесь, только вам говорю откровенно: я не хочу наносить серьёзный удар в тыл этих войск и тем самым помогать немцам захватить Кубань, а затем Кавказ. Иван Павлович согласен со мной.

   – Я тоже согласен, – сказал Марков.

   – Наверное, есть в армии и другие, думающие так же, но о нашем с вами решении не должен знать никто. Идти на Царицын, помогать Краснову – это означает сотрудничество с немцами. Мы пойдём на Кубань, но с ограниченной целью – взять Екатеринодар и создать базу для расширения армии, имея в виду поход на Москву.

Совещание состоялось в Егорлыцкой, в станичном правлении. Для офицеров, отдохнувших после похода, почистившихся, приодевшихся, такая массовая встреча создавала настроение праздника, и вряд ли стоило ожидать каких-то резких выпадов, споров и прочих эксцессов. Закончившийся поход не только сплотил армию, но и особым образом разделил: по форме одежды, по манерам, выражавшим некий особенный взгляд на жизнь.

Корниловцы после гибели патрона были обязаны разочароваться во всём и всё презирать. Цвета их формы – малиново-чёрные, на рукавах – «ударные» красно-чёрные углы. Замкнутые, молчаливые, неулыбчивые корниловцы грубо толкались – и пусть попробует кто-нибудь выразить недовольство.

Марковцы все в чёрном – траур по России, фуражки – черно-белые, и обязательно в мятых шинелях, а многоэтажная матерщина слышна как во время боя, так и здесь, на совещании.

Если офицеры в бело-голубых фуражках дружески перекликаются, обнимаются за плечи и даже иногда говорят о литературе, значит, это алексеевцы.

Цвет дроздовцев – алый. Фуражки – ало-белые. Отблеск боев и пожарищ похода от Ясс до Ростова. У их командира пенсне и ироническая улыбка, и дроздовцы тоже многие в пенсне и любят иронию. Перед совещанием иронизировали: «Земский собор, господа. Кого изберём на царствие?..»

Мушкаев был в чёрной помятой гимнастёрке, сидел рядом с корниловцем Дымниковым и, щедро уснащая речь матерщиной, комментировал происходящее и характеризовал собирающихся на совещание генералов:

   – Все они, так их... без нашего Маркова ничего не стоят. Романовский – хитрая лиса. То вокруг Корнилова увивался, а теперь перед Деникиным расстилается. В штабной сводке своего же друга Маркова оплевал, а потом извинялся. А сам Деникин кто? Хоть в одном бою он был?

   – Наш Кутепов – хороший командир, – возразил Дымников. – Не хуже Маркова.

   – Солдафон и монархист.

   – А Марков кто? Республиканец?

   – Он... Он – современный Суворов. Кто был Суворов? Монархист? Республиканец? Нет. Он был великим русским полководцем. Вот и Марков.

...Деникин открыл совещание и предоставил слово генералу Алексееву.

Оглядев зал стариковскими усталыми глазами, тот начал говорить о тяжёлом положении России и Добровольческой армии, о немцах, которые стоят в Ростове и готовятся захватить Дон и Кубань...

   – Немцы – наши жестокие и беспощадные враги, такие же враги, как и большевики...

Из рядов офицеров раздался уверенный сильный голос:

   – Да, враги, но враги культурные.

   – Господа, не будем перебивать Михаила Васильевича.

Но в зале зашумели – одни высказывались за немцев, другие – против.

Сосед Дымникова, тоже корниловец, горячо доказывал:

   – Немцы – бывшие враги, а этот дряхлый старичок заснул в 1915 году, а сегодня проснулся и пришёл сюда. Наших много за союз с Красновым и немцами. Нельзя упускать такую возможность – немцы сейчас бьют французов и англичан и нам помогут взять Москву.

   – Некоторые сами переходят к Краснову, – сказал Дымников. – Один текинец из конвоя бежал к казакам в Новочеркасск верхом и заодно прихватил лошадь Деникина...

Алексеев продолжал говорить о нечестной политике немцев, об их огромных потерях во Франции, об истощении духовных и материальных сил германской нации, о страшном будущем России, если она пойдёт на союз с Германией: «Политически мы будем рабами, экономически – нищими...»

После него выступил Деникин:

   – Была сильная русская армия, которая умела умирать и побеждать. Но когда каждый солдат стал решать вопросы стратегии, войны или мира, политического устройства государства, тогда армия развалилась. Теперь всё, по-видимому, повторяется. Наша единственная задача – борьба с большевиками и освобождение от них России. Но этим положением многие не удовлетворены. Требуют немедленного поднятия монархического флага. Для чего? Чтобы тотчас разделиться на два лагеря и вступить в междоусобную борьбу? Чтобы те круги, которое теперь, если и не помогают армии, то ей и не мешают, начали бы активную борьбу против нас? Чтобы 30-тысячное ставропольское ополчение, с которым теперь идут переговоры и которое вовсе не желает монархии, усилило Красную армию перед нашим предстоящим походом? Да, наконец, какое право имеем мы, маленькая кучка людей, решать вопрос о судьбах страны без её ведома, без ведома русского народа? Хорошо – монархический флаг. Но за этим последует естественное требование имени. И теперь уже политические группы называют десяток имея, в том числе кощунственно в отношении великой страны и великого народа произносится даже имя чужеземца – греческого принца. Что же, и этот вопрос будем решать поротно или разделимся на партии и вступим в бой? Армия не должна вмешиваться в политику. Единственный выход – вера в своих руководителей. Кто верит нам – пойдёт с нами, кто не верит – оставит армию. Что касается лично меня, я бороться за форму правления не буду. Я веду борьбу только за Россию. И будьте покойны: в тот день, когда я почувствую ясно, что биение пульса армии расходится с моим, я немедля оставлю свой пост, чтобы продолжать борьбу другими путями, которые сочту прямыми и честными.

Едва Деникин закончил, слова попросил Марков. Он сказал коротко и просто:

   – От имени 1-й дивизии заявляю, что все мы верим в своих вождей и пойдём за ними.

Расходились без особых разговоров – ещё не осознали, что значило это совещание и как от него зависит будущее армии, жизнь и смерть каждого добровольца.

Мушкаев спросил Дымникова:

   – Чем всё это кончится?

   – Дураки никогда не побеждают. Жаль, что вместе с ними погибают умные.

28 мая командир отряда охраны Руденко стоял у входа в Екатеринодарский театр, где открывался 3-й Чрезвычайный съезд Советов Кубани и Черноморья. Его подчинённые проверяли пропуска делегатов и строгими тёмными шеренгами ограждали тротуары. Винтовки со штыками у ноги, новые форменки, открывающие полосатые треугольники тельняшек, ленты бескозырок, сверкающие бляхи с якорями на поясах, клёши в пол-аршина. Делегаты одеты по-разному, но почти все по-военному: гимнастёрки, казачьи шаровары, френчи, сапоги, черкески... Начальство подъезжало на автомобилях – члены ЦИК, Чрезвычайного Совета обороны, народные комиссары республики... Подкатил трескучий, извергающий бензиновый дым закрытый большой автомобиль, и Руденко встрепенулся, как в бою, когда вдруг атакуют, откуда и не думал: из машины вышел Автономов. За ним Сорокин и Гумённый.

Рванулся к громыхающим входным дверям, расталкивая делегатов, коротко бросил матросу-контролёру: «Леха, командуй». Вошёл в вестибюль, где почему-то сразу все громко говорили, прошёл в кассу. Там у телефона сидел с газетой дежурный матрос.

   – Звонит машина? – спросил его дежурный. – Давай в ЦИК. Полуяну.

Тот набрал номер, ему ответили, и он доложил:

   – Нету Полуяна – уже к нам поехал. Чего сказать?

   – Всё. Отбой.

Руденко сел, закурил папиросу, напряжённо задумался. Резко открылась дверь, ворвался матрос, громко объявил:

   – Олег, давай на мостик – сам Полуян вызывает.

Сам председатель Совета народных комиссаров Кубанской республики. Он стоял в вестибюле и с начальнической поощрительной улыбкой приветствовал прибывающих делегатов. Рядом – два казака охраны. И Полуян – казак. Недоверчивый взгляд исподлобья, казачьи усы. Ещё и тридцати нет, а он – самая высшая власть на Кубани. Хотя почти все здешние начальники в таком возрасте: и Сорокин, и Ивницкий, и предатель Автономов.

«А если не предатель? Тогда хана тебе, Олег», – подумал Руденко, но привычно поправил маузер на поясе, подошёл, стараясь выглядеть спокойным. Полуян поздоровался за руку, с той же дежурной улыбкой. Выходит, всё в порядке? Но Автономов-то...

   – В кассе располагаешься, командир? – спросил Полуян.

   – Там телефон, Ян Васильевич. Хотел с вами разговаривать.

   – Пошли в твой кабинет – поговорим. Время ещё есть.

Зашли в кассу, Полуян оставил своих казаков за дверью. Руденко отправил матроса на помощь контролёрам. Сели за столик. Полуян уже не улыбался, и из-под усов губы его виднелись тонкой полоской. Обычное выражение его лица: недоверчивый взгляд, брезгливая гримаса.

   – Проверили мы делишки нашего командующего, товарищ Руденко. Продажной сволочью оказался. И Гумённый. Ездили в Кисловодск и переговоры вели с генералами и с кубанским бандюгой Шкурой. Чтобы нас всех арестовать, а потом – сам знаешь. Спасибо тебе, дорогой товарищ красный моряк, что открыл нам глаза.

   – Но он же здесь! И Гумённый с ним. На съезд приехал.

   – Всё тебе объясню. Если бы его сейчас взяли, могло быть волнение в полках. Он же вроде кадетов победил, город отстоял. Как же, отстоял. Уже эвакуацию начал. Ежели бы главного зверя, Корнилова, не прикончили наши артиллеристы, Автономов отдал бы кадетам город. Да. А брать его сейчас нельзя. На съезде должны объединение с черноморцами подписать, а тут заваруха начнётся. Потому советовались ночью с Царицыным. Там Орджоникидзе наш начальник. Решили: временно отстранить от командования за невыполнение распоряжений ЦИКа – были случаи. И Орджоникидзе сделал вызов Автономову в Москву к Троцкому. Утром мы собирались в ЦИКе, вызвали Автономова, и всё прошло спокойно. На съезд разрешили приехать – попрощаться с товарищами. Ну, здесь за ним глаз да глаз.

   – Вопрос об объединении решён, Ян Васильевич?

   – Нынче и проголосуем. Рубин – председатель ЦИК, я – СНК. Пора идти.

Полуян поднялся, вспомнил, что ещё не всё рассказал:

   – Да. Гумённого мы здесь возьмём, но у них ещё помощница была. Баба из госпиталя. Куда-то пропала. Ищут её.

Проводив председателя, Руденко нервно метался то на улицу, проверять охрану, то к залу, где открывался съезд.

Там начали с гимна. Он слушал, стоя у двери в зал. Могучее многоголосье разлилось единым уверенным и успокаивающим дыханием: «Это есть наш последний и решительный бой!..»

Звонил Руденко в госпиталь, там сказали: «Саманкина куда-то уехала». Он знал, где она живёт, собрался было поехать, но раздумал, сидел в кассе у открытого окна на ветерке. Пришёл молодой матрос Андреев из здешних, успевший побывать дома в Тихорецкой. Спросил:

   – Слыхал, командир, кто теперь будет здесь властью?

   – Ну, Рубин. И что?

   – Абрам Израилевич. А командующий армией – Калнин Карл Иваныч, а в Москве – Троцкий Лев Давидович... Всю Россию им отдали.

   – Ты, трюмная вошь! – закричал Руденко на матроса, схватил его за ворот форменки и готов был задушить. – Ты слыхал, какой гимн пели? Помнишь, как он называется? Напомню!

Ударил в скулу, потом – в другую. Мог бы и сильнее.

   – Да я так, в шутку, товарищ командир...

   – Вспомнил, как гимн называется? Застрелю, контрик недоделанный!

   – Интернационал, товарищ командир.

   – Вот и помни, за что воюешь, за что кадетов бьёшь, за что они тебя, ежели поймают, страшной казнью порешат.

ЧТОБЫ ПОМНИЛИ

В Новочеркасске раненых разместили почти на окраине, в Епархиальном училище, с видом на подсыхающую степь, откуда ветер приносил иногда звуки отдалённой канонады. К ним теперь не прислушивались – были уверены, что красные больше не придут. Дон восстал против большевиков, и добровольцы были уверены, что вместе с казаками дойдут до Москвы. Некоторые надеялись и на немцев. Об этом разговаривали в лазарете.

Дымников и Мушкаев пришли прощаться с Романом Гулем и его братом. Опять говорили о новых боях, о донских казаках, о немцах, захвативших всю Украину и будто бы заключающим какой-то союз с атаманом Красновым. Мушкаев рассказал, что из их Офицерского полка капитан Парфенов, фанатичный монархист, объявил Деникина и всех его генералов «социалистами», уговорил человек сорок молодых офицеров и ушёл с ними к Краснову. С этим отрядом ушёл и Савёлов.

   – А что Марков? – спросил Роман.

   – Он силой не удерживает, но предупредил, что обратно не примет тех, кто покинет армию. И предсказал всем ушедшим плохой конец.

   – И у нас будет плохой конец? – усомнился Сергей Гуль.

   – У всех, – сказал циничный Дымников. – И у тех, кто уйдёт, и у тех, кто останется. Конечно, вам, братьям, хорошо, что вас нашла родная мать. Но куда вы с ней уйдёте? На Украину? Там сейчас, кажется, спокойно, но это лишь кажется, а когда немцы уйдут – будет ещё хуже, чем в России.

   – Мы всё равно уйдём отсюда, пусть даже уйти и некуда, – сказал Роман. – Мы больше не можем убивать русских людей. Да и за что? У нас же нет с ними никаких счетов.

   – Есть, Роман Борисович, – возразил Дымников. – Если у вас и нет, то у них есть. Они считают, что все мы не имеем права жить. Впрочем, спорить с вами я не собираюсь. Я тоже не люблю убивать. Я здесь просто защищаю свою жизнь. Да и пора нам с Павлом. Очень желаю вам успешной дороги.

Мушкаев посмотрел на часы и согласился: пора идти. Попрощались с братьями, оставив их в саду, в наступающей вечерней прохладе. Они спешили в городской театр – там выступал с докладом генерал Марков. По его распоряжению партер предоставили городской публике, ложи, балкон и ярусы – для офицеров полка, и в первую очередь для молодых офицеров. Дымникову дали пропуск по просьбе Кутепова, Мушкаев – еле выпросил у командира полка Тимановского.

Вечерний Новочеркасск – иллюзия нормальной мирной жизни: фонари в лиловых сумерках, светлые платья женщин, казаки и офицеры одеты по форме, отдают честь по уставу, в витринах магазинов: колбаса, вина...

   – Здесь я на днях видел Маркова, – вспомнил Дымников, когда проходили мимо Александровского сада. – Опять в своей папахе, с нагайкой, мрачный. Из сада вышел хорунжий, отдал ему честь. Как обычно на улице честь отдают. Шаг, конечно, не печатал, но Марков его вдруг остановил и выговорил: «Почему вы небрежно приветствуете генерала?» Тот оправдываться, а Марков с этакой иронией: «Впрочем, извините! Вы же не русский, а республиканский офицер!» Каково?

   – Многие удивляются. Он в Новочеркасске стал совсем другим: раздражается из-за пустяков, придирается к офицерам. Никто ни разу не видел, чтобы он гулял с женой. А здесь так хорошо в саду. Музыка.

Была в саду музыка: новая знаменитая оперетта... «Сильва, ты меня не любишь; Сильва, ты меня погубишь...»

Городской театр был набит до невозможности – пробились без пропусков, заняли все проходы. Сначала выступал полковник из штаба армии. Целый час уныло перечислял сражения Добровольческой армии, потери, которые всегда были меньше, чем у противника, несколько раз назвал армию «светочем во тьме» и уговаривал всех боеспособных мужчин немедленно вступить в один из полков.

Мушкаев шепнул Дымникову:

   – Они нарочно прислали этого начётчика. Понимаешь зачем? Чтобы всем надоело слушать, и театр опустел до прихода Маркова.

   – Кто они?

   – Антон Иваныч и его штаб. Он же понимает, что Марков должен командовать, а не он.

Во время выступления полковника в зале был выключен свет, как во время представления. Он закончил и ушёл под редкие аплодисменты. Зажглись люстры. И оказалось, что из зала не ушёл ни один человек.

Марков в своей привычной папахе, в походной гимнастёрке с Георгием на груди вышел на сцену быстрыми шагами. Аплодисменты не смолкали минут пять, и напрасно генерал раскланивался, махал папахой, садился за стол, разводил руками. Шум постепенно затих, ждали, что погаснут люстры, но Марков начал при ярком свете:

– Я попросил не выключать свет: привык видеть своих слушателей. Помню, как сейчас, огромное поле, на котором двигались и выстраивались колонны войск. Над колоннами развевалось море красных флагов. И за ними... за ними не было видно старых, овеянных славой побед священных знамён. Войска готовились к встрече военного министра из адвокатов. Раздались команды. Войска замерли и взяли «на караул». Заиграли оркестры. Стоя на автомобиле, военный министр объезжал войска, здороваясь с ними и выслушивая их громогласное «ура». Он был в фуражке, во френче без погон, правая рука на чёрной перевязи. Многие думали, что у него ранение, но рука была совершенно здорова. Министр перевязью оберегал себя от рукопожатий. Он произнёс перед войсками длинную и громкую речь, в которой призывал солдат и офицеров сражаться во славу революции и Родины и в предстоящем наступлении выполнить долг «самой свободной армии» и «самого свободного солдата в мире». Войска отвечали министру своим «ура», и он торжествовал, будучи уверенным, что владеет мыслями, душами и сердцами солдат революционной армии. Рядом с министром стоял старый генерал – командующий. Генерал был мрачен. На него не производили впечатления эти восторженные крики войск, он чувствовал их неискренность. Старый генерал знал солдата, его психологию и знал, что такие красивые слова министра не побудят его к наступлению. Вы знаете, что генерал не ошибся, – наступление, к которому призывал Керенский, на третий день обернулось не только поражением, но и разгромом. Армия быстро развалилась, а с нею развалилась и Россия – власть подхватили большевики. К счастью для Родины, у неё нашлись вожди и воины, которые в тяжёлых условиях поставили себе задачей создание армии для борьбы за восстановление и освобождение России: генералы Алексеев, Корнилов, Деникин; офицеры, юные добровольцы. Армия совершила поход, о котором вам сейчас доложили. Этот поход участники назвали Ледяным походом...

   – Только теперь я понял, для чего ему этот доклад, – шепнул Мушкаев соседу.

   – Для чего же? – спросил Дымников.

   – Чтобы помнили.

В конце доклада Марков сказал:

   – Многие уже погибли в этой борьбе: в дальнейшем погибнем, быть может, и мы. Но настанет время, и оно уже близко, когда над Россией, Великой и Единой, снова взовьётся наше национальное трёхцветное знамя. И этому не помешает присутствие по соседству армии в характерном головном уборе.

Последний вечер в Новочеркасске генерал Марков провёл в Мариинском женском институте, где расположился на отдых Офицерский полк. Институтский сад густо замела цветущая белая акация – других деревьев здесь не было. В раскрытых окнах зала, где проходил прощальный ужин, – сплошные душистые гроздья. За столом – офицеры и юные воспитанницы в белых пелеринках. Марков был с сыном – Леониду уже 11, и он интересовался только овеянными дымом и славой воинами и смущённо краснел под лукавыми взглядами девиц.

Генерал пробыл за столом недолго – ему завтра на фронт, а офицеры оставались в городе ещё на несколько дней. Прощаясь, он сказал им:

   – Скоро встретимся с вами на фронте и пойдём в бой. Кто-то из нас погибнет. Не забывайте, друзья, этот вечер и белой акации гроздья душистые.