355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Владимир Чачин » "Король" с Арбата » Текст книги (страница 5)
"Король" с Арбата
  • Текст добавлен: 24 сентября 2016, 01:32

Текст книги ""Король" с Арбата"


Автор книги: Владимир Чачин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

– Так долго не держите, давайте ему остывать,– посоветовал летчик.– Может пленка вспыхнуть.

– Я же говорила,– ожила в углу тетя Дуся.– Еще подпалят дом. Надо участкового позвать.

Мишкин отец ее успокоил, сказал, что все будет в порядке, уходя, шепнул нам:

– Почаще выключайте, побольше сделайте вентиляцию.

День и еще день мы смотрели, как здороваются и знакомятся Чапаев с Фурмановым. Пора бы уж и подружиться командиру дивизии со своим комиссаром, пора бы уж и воевать вместе, а они все стоят и стоят на мосту.

– Хоть бы уж воевать начали,– ноет Славик.– Я люблю войну…

– А когда у нас война будет?– спрашивает Мишка.

– Когда-нибудь обязательно будет? – обнадеживает Женька.– Повоюем.

– Скорее бы,– вздыхает Славик.

– Глупые вы,– говорит Лидочка.


***

…Как давно это было. Но оно же было! О том и дождь нашептывает…

Совсем близко сильный всплеск. Кто-то из бойцов пытается подняться выше, срывается и опять затвердевает по пояс в воде.

Ливень закутывает соседей водяными пеленками. У нас с Григорием Ивановичем и Женькой такая пеленка одна на троих: стоим, прижавшись друг к другу, оглядываемся в ту сторону, откуда должно же когда-нибудь проступить солнце.

Кажется, у меня только макушка сухая: она под каской. Сюда спрятал комсомольский билет, письма.

– Может, вылезем?– это трясется Пончик.

– Я тебе вылезу,– глухо грозит пограничник и прикладывается к своей фляжке.

– На-ка, глотни,– протягивает он Пончику фляжку.

– Наблюдать за противником!-выпрямился Григорий Иванович.

Мы наблюдаем. На стволе винтовки мушка, дождик и, должно быть, невидимый противник.

Моя рука столкнулась с чьей-то холодной рукой: каждый к себе гранату тянет.

– Ты?

– Ну, я,– говорит Женька и отпускает гранату. Кто-то серый, расплывчатый пытается вылезти из окопа.

Его тянут назад, он отбивается и вдруг трассирующая коса прошла над головами: серый тяжело плюхается вниз. Слышится какая-то возня, а потом все стихло.

– Ну, вот один довылезался,– тихо говорит пограничник.– Не рыпаться!-вдруг страшно заорал он на нас.

Мы не рыпаемся.

Кажется, впереди задвигались темные силуэты. Они падают, вновь поднимаются, все ближе и ближе к нам. Кто-то дико подает команду:

– По противнику огонь!

От первого залпа мы оглохли. Уж очень близко винтовка соседей. Ничего не слышно, посылаем пулю за пулей. Силуэты пропали.

– Отогнали,– нервно смеется Григорий Иванович,– продолжать наблюдение!

Вода поднимается выше пояса. Пончик вычерпывает ее каской. Хочет выплеснуть за окоп, но у него не поднимаются руки. Вода обратно льется к нам. Пограничник безнадежно говорит:

– Брось. Пустое это.

Пончик не слушает, черпает и черпает воду. Хороший парень этот Пончик. Женька часто про него говорит:

– Хоть и тюха, а я бы с ним пошел в разведку.

Я бы тоже пошел в разведку с Пончиком. Ему можно верить, хотя он многого боится и очень неуклюжий. Я видел, как он стреляет из своей винтовки. Окопается лежа, рядом под рукой индивидуальный санитарный пакет положит и патроны. Целится долго, долго, а потом, закрыв глаза, нажимает спуск. Выстрельнет, на нас оглянется, сам себе подмигнет и опять долго целится.

Уже дана команда отползать на новые рубежи, а Пончик все стреляет и стреляет.

– Пончик, ползи!– кричим мы. Он все патроны по-хозяйски разыщет в траве, перевязочный пакет в зубы и только потом задом отползает.

Мы знаем, что Пончик обманул всех в райкоме комсомола, заявив, будто ему восемнадцать лет, а в самом деле Пончику только что исполнилось семнадцать. Уже на передовой Григорий Иванович узнал об этом и сердито предложил ему написать рапорт, честно рассказать о своем обмане, и тогда его, Пончика, отзовут домой.

Паренек смотрел на всех большими обиженными глазами, с надеждой заглядывал к нам с Женькой под каски: мол, поддержите, хлопцы, как же так – вы здесь, а я в тыл. Женька хмуро порылся в противогазной сумке, вытащил лист бумаги, неумолимо протянул Пончику:

– Вон садись на пенек и пиши.

Пончик лист в руках вертит, вот-вот расплачется.

– Пиши, пиши,– говорим мы.– В тыл, к маме поедешь. Он угрюмо отошел, примостился на пеньке.

Мы понуро молчим. Пончик пишет очень долго. Я уже успел продумать, как с уходом Пончика скорее перехватить его трехлинейную винтовку. Моя полуавтоматическая деся-тизарядная хоть и красивая, а стреляет плохо. Все время прикрываю затвор носовым платком, а все равно песчинки попадают, и тогда нужный автомат не срабатывает, хоть плачь. Для парадов, что ли, их наделали.

А Пончик с кем-то успел обменяться винтовками, и теперь его старая трехлинейка безотказно оглушает нас в цепи, когда мы, чертыхаясь, возимся с нашими онемевшими полуавтоматическими. А если и у Пончика вдруг заглохнет, он сапогом по затвору вдарит, и опять за весь взвод старается его верная русская трехлинейка.

Вот Пончик кончил писать, несет рапорт нам. Я любовно смотрю на его винтовку.

– Посмотри, так ли,– говорит он Женьке. Тот крутит листок и вдруг громко хохочет. Мы заглядываем через плечо и тоже смеемся: на листке нарисован замечательный, симпатичный кукиш.

– Пончик,– тормошим мы его,– ты мировой парень! Правда, винтовку твою жалко.

Сейчас под ливнем в окопе, мне думается, Пончик жалеет, что нарисовал кукиш. Уже был бы дома в теплой квартире. У него отец какой-то известный профессор. Наверное, квартира как у Гоги, не то что мой подвал.

Немцы снова пускают ракеты.

– Нервничают,-стучит зубами Женька.-Нас б-б-боятся.

– Наблюдать за противником! – это опять тревожится Григорий Иванович. Ему хорошо. Он высокий. Ему вода всего по пояс, а мы уже стоим чуть ли не по грудь.

Я не знаю, есть ли у меня ноги. А что, если сейчас пойдут немцы? Стрелять мы еще сможем, хотя у нас от холода дрожат руки, плечи: какой уж тут прицельный огонь. А если команда «В контратаку!»? Как же мы вылезем? Куда-то делись ноги. Были, а вот теперь нет.

– Инвалидам на деревянных ногах хорошо,-тихо смеется Григорий Иванович,– им дождь нипочем.

Мы молчим.

– В Африке воевать хуже,– продолжает политрук,– жарища и ни капли воды.

Мы молчим

– Алеша, что примолк?-дышит теплом в мое ухо Григорий Иванович.

– Думаю…

– О чем?

– О квартире.

– Что так?

– Сухо… тепло там.

Григорий Иванович нагнулся к пограничнику:

– Во фляжке еще булькает? Дай-ка им по глотку.

…Немножко потеплело в желудке. Как будто там лампочка зажглась. Потом вспыхнула лампочка в голове. Стало вдруг светло, тепло, уютно.

Почему– то вспомнилась квартира Гоги из дом пять. Почему Женька, Пончик, Григорий Иванович и я должны ее защищать? Почему сам Гога с мамой и папой уехали из Москвы «ковать победу в тылу», как торжественно объявил Гога, а мы все стоим в этом окопе? Все, даже Пончик.

Может быть, потому, что квартира Гоги находится в нашем советском доме, на нашей советской улице, в нашей Москве? Вот мы заодно все сразу и защищаем. А мне не хочется «заодно все сразу». Не люблю я эту квартиру.

Есть такие квартиры, в которые я бы ни за что не вошел. Не знаю почему, но позвонить у дверей графа де Стась, Ба-хили, Гоги или Лариски для меня просто пытка.

Знаю, что мне откроют двери, знаю, что не прогонят, а вот зайти не могу. В чем тут дело? Может, потому, что они живут хорошо? И я просто не знаю, куда ступить: везде ковры, стулья в чехлах, какие-то безделушки. Дыхнешь– и сломаются.

Но ведь не стесняюсь же я зайти к Лидочке или к Женьке? У Лидочки пианино и даже есть вся Большая Советская Энциклопедия. А у Женьки кругом картины, разные этажерки и патефон. Но к ним я захожу как к себе.

Мать Лидочки откроет дверь, со мной сразу за руку и кричит в комнату:

– Лидок, встречай Алешу! Варенье в буфете, печенье, чтобы ты не слопала, в духовке, а я помчалась.

Когда к Женьке позвонишь, Король лает. Женькина мать меня пропускает и сразу на Короля нападает:

– Ты что? Своих не узнал? Это же Женин товарищ. Смотри-ка, Алеша, Король покраснел. Стыдно ему.

Пальто мое повесит и сразу с вопросом:

– Есть хочешь? Только по-честному. У нас суп горячий. А вот зашел я как-то к Гоге за контурной картой. Ноги

вытер, тихонько позвонил. За дверью голос:

– Кто там?

Я объясняю. Долго цепочки разные бряцают, щелкают замки. Приоткрылась щелка. В щелке Гогина мать.

– Тебе что?

– Карту контурную хотел попросить.

– Ну, заходи. Постой тут. Я сейчас узнаю. Она уходит. Потом появляется Гога-

– А, это ты? Ну, проходи вот здесь. Только вытри ноги хорошенько.

Мне не хочется заходить в комнаты. Хотя там, я знаю, есть настоящая шкура белого медведя, морской компас, моржовый клык, а на стене барометр.

– Ну, проходи, не стесняйся,– говорит Гога.– Вот тут присядь. Я сейчас карту найду.

Сижу, поджав ноги. Куда руки деть – не знаю. Тихонько волосы приглаживаю. Мимо в халате Гогина мать проходит. Когда ступит рядом с буфетом, там за стеклом жалобно звякают какие-то красивые тарелки и чашки.

– Как учишься?– проходя мимо, спрашивает она.

– Ничего.

Идет обратно, опять спрашивает:

– Где твой папа работает?

– У меня его нет.

Она губы поджимает, оглядывает меня с ног до головы. Я прикрываю заштопанную коленку.

– А мама?

– Мама в прачечной.

– Нюша,– кричит она в кухню.– Ты не забудь сегодня сдать белье в прачечную.

Потом она опять мимо проходит, открывает дверь в другую комнату:

– Гога, ну, где же твоя карта? Ведь мальчик ждет.

Выходит Гога, сует мне карту, я скорее одеваться. Из комнаты голос Гогиной матери:

– Гога, спроси мальчика, может, он хочет покушать?

– Спасибо, не хочется,– я хватаю шапку и долго путаюсь у двери в разных цепочках и запорах.

…Обо всем этом я сейчас в окопе рассказываю, может быть, сам себе, а может быть, Григорию Ивановичу. Он то ли дремлет, то ли слушает. Лица не видно.

– Вы слушаете, Григорий Иванович? Он не отвечает: дремлет наверное.

– Чудаки,– сквозь шум дождя слышу я близко его голос, чувствую на щеке теплое дыхание.– Чудаки. Не могли ко мне на студию приехать. Я бы уж помог.

И опять усыпляюще стучит дождь по каске.

– Алешка,– говорит Женька,-а все-таки мы тогда кино сделали. Помнишь, кадрики собирали?

– Угу,– говорю я.

– Какие кадрики?-шумно ворочается в воде Григорий Иванович.

Я вспоминаю, как приуныл наш двор, как затосковала вдруг вся наша скамейка. Это были грустные дни.


* * *

…Нет у нас новых кинокадров. Костя уехал в отпуск, а больше нам надеяться не на кого.

К Нонке повадился ходить в гости какой-то длинный студент в очках, белых штанах и очень вежливый. Весь прозрачный, как ландрин. Походка на цыпочках, вот-вот вспорхнет и улетит. А Костя по земле ступает твердо, уверенно. Так и кажется, такие как он, то есть рабочий класс, ногами землю отталкивают. Потому она и вертится.

Я сказал об этом Нонке, она чуточку задумалась, сказала:

– Странно.

Потом долго писала письмо. Я крутился около. Уж очень хотелось узнать, кому она пишет, но Нонка, как всегда, выпроводила меня за хлебом. Я тоже сказал: «Странно» – и с неохотой покатился в булочную.

И вот сейчас мы сидим на нашей скамейке и ничего не делаем. Просто опустились руки. Где же нам достать еще пленки. Только один Женька, насвистывая, лепит из пластилипа какого-то веселого чертика. Тетя Дуся метет двор, изредка косится на нас. Наверное, ее беспокоит, почему мы идруг такие смирные.

Лева говорит, ни к кому не обращаясь:

– Сейчас «Чапаев» идет в «Художественном», в «Арсе» и в нашем «Кадре». Вот где пленка-то.

Рыжик, насвистывая, долго следит за метлой дворничихи, потом вскакивает со скамейки и кружится на одном месте:

– А я придумала! А я придумала!

– Что?– спрашиваем мы.

– А вот что. Ведь кинобудки тоже подметают. Так?

– Так,– соглашаемся мы.

– А куда мусор выметается?-все так же кружится Лидочка.

– Во двор, наверное, а что?

Лидочка останавливается, оглядывает нас всех по очереди. И вдруг хохочет на весь двор:

– Не дошло?

– Стоп, тут что-то есть,– говорит Лева.– Ну, конечно, нужно пошарить в мусоре около кинобудок.

Нам стало все ясно. Ведь «Чапаев» сразу идет в трех кинотеатрах. Наверняка на каждом сеансе бывают обрывы ленты. При склейке механики обрезают кусочки и, конечно, бросают их на пол, а потом выметают на улицу.

– Ура!

– Ха-ха!

– Банзай!

Мировецки!-заключил Славик наши восторги.

Ну, конечно, нужно вставать очень рано и бежать к будкам этих кинотеатров, пока дворники не подмели там дворы.

За всю свою жизнь я еще никогда не вставал раньше дворников. Просто не приходилось.

И вот наступило это знаменательное утро. Меня разбудила мама. Она собирается на работу. За окном очень громко прогрохотал первый трамвай.

Наскоро обжегся чаем и скорее во двор. (Уж очень хотелось выйти из дома раньше мамы.)

На скамейке только розовый Рыжик. Зевает и ногами болтает. Сунула мне нагретое яблоко:

– Позавтракай.

Спит наш двор. Тихо. Только очень отчетливо слышно, как перекликаются гудками паровозы на Киевском вокзале и почему-то поют петухи.

Скрипнула калитка. Входит с чемоданом, весь запыленный, отец графа де Стася. Наверное, с поезда. Нам удивленно кивнул и – в подъезд. Мы слышим, как он долго звонит. Вдруг открывается окно на первом этаже, где живет граф де Стась Квашнин, и спиной к нам выползает какой-то лохматый дядя в зеленом свитере.

Нас не видит, юркнул за сараи.

– Жулик,– толкаю я Рыжика. Она приставила мне палец к губам, тихо смеется.

– Нет, не жулик, сиди. Я ничего не понимаю.

– Жулики галстуки не снимают,– шепчет Лидочка.– Вон, смотри, Женька идет.

Подошел Женька, буркнул что-то, уселся рядом, глаза трет. Лева и Мишка выходят из подъезда сразу вдвоем. Волосы мокрые. Наверное, и умывались вместе, под одним краном.

– Истребитель сильнее бомбардировщика,– горячится Мишка, – у него пулеметы, а скорость знаешь какая?!

Лева садится прямо на землю около нас, сладко потягивается.

– Истребители, бомбардировщики… ну тебя. Соснуть бы сейчас.

– Ну, пошли, мальчики,– встает Рыжик. Мы, спотыкаясь, выползаем за ней на улицу.

Вот и наша Плющиха. На тротуарах уже народ. Люди идут торопливо, бодро.

Я еще никогда не видел, как утром люди идут на работу. У многих улыбки, может быть, люди радуются первым солнечным лучам. Наверное, это очень здорово войти в свой цех, сказать всем «здравствуйте!» и принять от товарища из ночной смены нагретые его руками металлические рычаги управления станком.

Но не все идут на работу с улыбкой. Встретились нам и хмурые, угрюмые люди. Они шаркают, безразлично поглядывая по сторонам или хмуро глядя себе под ноги. Наверное, у них на работе что-нибудь не клеится или просто дело не по душе. Уж лучше бы сменили профессию, чем нагонять на других тоску.

Вот и наш кинотеатр «Кадр». Во дворе на земле ни одного следа метлы. Значит, мы успели. У самой кинобудки, в углу у ступенек кучка мусора. Накинулись, как воробьи.

– Есть,– почему-то шепчет Лева.

– И у меня есть,– тихо смеется Лидочка, осторожно дует на кадрик, рассматривает его на свету. – Это Чапаев на коне.

Я тоже нашел два кадрика. Оба – психическая атака кап-пелевцев.

А больше мы ничего не нашли. Может быть, это лента уж очень новая или на наше горе Костин помощник хорошо знает свое дело. Обрывов больше не было.

На Левином кадрике только одна надпись: «В занятой станице»… И все. Ну, ладно, и надпись пригодится.

Идем по Арбату. Народу на улицах прибавилось. Машин тоже. Сейчас они проносятся очень быстро. Сзади за запасное колесо не успеть прицепиться. Может быть, все правительственные. Ведь Сталин не спит, когда все спят. Наверное, все время ездит и все осматривает.

Один раз мы с Мишкой тоже прокатились на правительственной машине. Это зимой было, в метель. Вышли мы из кинотеатра «Юный зритель» на Арбат. Смотрим, каким бы транспортом добраться до дому. Очень хорошая легковая машина М-1. У нее сзади запасное колесо. За него удобно держаться. На счастье, какой-то затор впереди у Смоленской площади, может быть, из-за метели. Машины еле-еле двигаются. Мы с Мишкой облюбовали какую-то блестящую,.длинную, преспокойно уселись. Держимся за колесо. Машина движется к Бородинскому мосту, что нам и нужно.

Но вдруг у Смоленской площади она развернулась и бешено помчалась обратно, к центру. Снежный вихрь из-под колес залепил нам глаза.

– Прыгай,– кричу я Мишке. Но он боится. Я тоже испугался: уж очень большая скорость. Машина все несется и несется, хоть бы у какого перекрестка остановилась. Ничуть.

И вдруг пошла медленно. Над нашими головами что-то загудело. Глянули: какие-то сводчатые каменные ворота. Машина встала, и тут к нам в тулупе идет красноармеец с винтовкой. Мы не шелохнемся. Сначала он поднял за шиворот Мишку, потом меня.

Мы огляделись, ахнули: да ведь это же Кремль!

Дома я восторженно рассказал о нашей прогулке маме. Она испугалась:

– Смотри, еще посадят тебя.

А вот сейчас мы идем по Арбату и никакие машины не могут нас соблазнить, отвлечь от задуманного.

Во дворе кинотеатра «Арс», у самых дверей будки нас поджидает волшебная кучка мусора. Чуть копнули и сразу обрадовались: киномеханик здесь никудышный. Кадриков много. Здесь и Чапаев с Петькой на тачанке, и Чапаев с картофелинами, и даже Чапаев на чердаке за пулеметом, и Чапаев плывет.

Идем по Арбату, натыкаясь на прохожих, то и дело останавливаемся, смотрим на свет драгоценные находки.

В кинотеатре «Художественный» механик, наверное, очень хороший: ни одного кадрика, кроме огрызка совершенно прозрачной пленки, даже без звуковой дорожки. И зачем таких на работу принимают?

Во дворе на скамейке разложили все кадрики по порядку. Сначала тачанка, потом Чапаев с Фурмановым на мосту, затем Чапаев с картошками и так дальше до самой реки, в которой утонул Василий Иванович. Все как в настоящем кино.

Думаем, как соединить все кадрики в одну ленту. Попробовали конторским клеем – не держит. Женька принес столярный. Разогрели на свечке – не держит.

– Давайте нитками,– предлагает Рыжик,– я их осторожненько сошью.

Я осмотрел свою штанину. Ровный Лидочкин шов до сих пор не заметили дома. Согласился.

Лидочка принесла тонкую иглу и взялась за шитье. Лева сообщил, что в настоящем кино это называется монтажом.

Наконец фильм смонтирован. Лидочка завязывает последний узелок, откусывает нитку. И вот тут Женька предложил написать тушью на прозрачной пленке название картины, а также имена тех, кто ее создал.

Мы, конечно, с криком «ура!» согласились. Вот что у нас получилось:

«ЧАПАЕВ»

Автор сценария и кассир – Лева Гоц Режиссер и старший контролер – Алексей Грибков

Оператор и киномеханик – Михаил Жаров

Художник и пожарник – Евгений Кораблев

Монтажер – Лидия Кудрявцева

Голос Чапаева – Лева Г о ц

Голос Фурманова – Евгений Кораблев

Пулеметная стрельба, барабан и взрывы – Алексей

Грибков

Визг свиньи – Славик

Всплеск воды – Алексей Грибков

Крики «ура!» и стоны убитых каппелевцев – все вместе.

Мы готовы к началу сеанса. Я запасся ведром с водой. Всплески получаются даже лучше, чем в настоящем кино.

Решили на первый сеанс пригласить нашу новую знакомую из райкома комсомола Наташу Ромашову. Кинулись к забору, но ничего разобрать нельзя. То ли ветер, то ли дождь слизнул телефон Наташи, записанный кирпичом.

– Пойдемте сами в райком,– предлагает Лидочка.– Я знаю, где это.

– Не всем же идти,– говорит Лева,– одни будут зал готовить, другие аппаратуру. Мишка не стрижен, Женька заикается. Славка даже не пионер. Идите уж вы с Лидочкой.

Меня причесали, Мишка одеколон принес. Побрызгали. И вот мы с Рыжиком бодро идем в райком комсомола. Прошли Плющиху, потом перешли Зубовский бульвар. Там за оградой райком.

Чем ближе к цели, тем все медленнее я иду.

– Ну, что ты отстаешь?– сердится Лидочка.– Боишься? Нет, я не боюсь. Просто как-то волнуюсь. Ведь мы идем

в самый комсомольский штаб. А мне до комсомола еще года два. Как часто мы видели в школе комсомольцев.

Когда они проводят з своих классах комсомольские собрания, мы подолгу подслушиваем у дверей, что там делается.

Это очень интересно. Друг друга они солидно называют «товарищ». У них на собрании выбирается старший. Он часто всех спрашивает: «Кто «за»?» и «Кто «против»!» Если кто-либо с чем не согласен, он может быть «против»… И его обязательно все выслушают, с его мнением считаются.

Они часто собираются все в кино или уходят в далекие лыжные походы. Это они устраивают в школе для нас, малышей, спектакли про гражданскую войну, или вдруг выпустят такую веселую стенную газету, что мы толпимся около нее все переменки, забыв про беготню и школьные завтраки. А какие песни они поют на демонстрациях!

Как– то после уроков они заперлись в самом большом классе. На дверях объявление: «Закрытое комсомольское собрание. Повестка дня: 1) итоги первой учебной четверти; 2) персональное дело комсомольца П. Тюрина».

Мы, конечно, уши к дверям. Тихонько слушаем. Вдруг дверь открылась и нас прогнали, да еще выставили снаружи дежурного. Мы уселись на подоконнике в коридоре, ждем, что будет дальше.

Долго сидели. И вот выходит этот самый Тюрин. Он н школе горнистом. Всегда на демонстрациях впереди с горном ходил. Рядом с самим директором школы.

Вышел Тюрин в коридор, голову вниз и бредет в дальний угол. Сел там на батарейку, в окно смотрит. Только плечи у него вздрагивают. Мы на цыпочках приблизились. Он услышал, повернулся к нам, мы хотели бежать, но остановились. Видим, на глазах у него слезы. Говорит тихо-тихо: Ну вот, ребята, отгорнился я. Из комсомола исключили Отвернулся к окну, лицо спрятал в ладонях, и опять задрожали его плечи.

Знать, большое это дело – комсомол, если даже горнист и тот заплакал.

И вот сейчас вместе с Лидочкой мы идем в самый главный комсомольский штаб нашего района. Зашли за белую ограду, здесь в зелени аккуратный домик. Кругом на дорожках чистота. У входа строгая стеклянная вывеска с комсомольским значком.

Я потоптался, осмотрел свои босые ноги, тронул Рыжика: Подожди меня здесь, я мигом домой. Только ботинки обую.

Вернулся уже в ботинках. Рыжика нигде не видно. Поднялся на ступеньки, заглянул в дверь. Народу в коридоре полно. Все большие. Стоят у подоконников группками, о чем-то громко говорят, смеются. И у всех комсомольские значки.

А вот ребята вроде меня, только чуть постарше. Эти стоят робко. Очень чистенькие, в праздничных костюмах, беленькие воротнички рубашек навыпуск, словно пришли на первомайскую демонстрацию. Только не видно у них комсомольских значков. Друг друга тихонько спрашивают, будто проверяют:

– Что такое нэп?

– Какое правительство сейчас в Испании?

– А когда погиб Чапаев?

Молчат, друг на друга смотрят. Я не удержался, подсказал:

– Пятого сентября девятнадцатого года.

На меня все посмотрели.

– И тебя принимают?– неуверенно спросил меня коротко стриженный, круглолицый паренек в вельветовой куртке.

– Нет, я так просто.

– А нас вот всех сейчас,– кивнул паренек на друзей.-. Страшно. Я весь нервничаю. Не знаешь, где тут туалет?

Открылась дверь напротив. Рыжик выглянула:

– Алеша, ну где же ты? Заходи.

В комнате у открытого окна сидит Наташа Ромашова. За столом еще две девушки. Запуталось солнышко в волосах Наташи, белую блузку просветило, бегает по телефонной трубке. Наташа в трубку кому-то обещает:

– Да, обязательно буду. Сейчас выезжаю.

– Не может Наташа,– шепчет мне Рыжик,– уезжает в Дом пионеров.

Наташа повесила трубку, виновато улыбнулась:

– В другой раз, Алеша, а сейчас не могу. Мне Лида уже все рассказала. Да где же ты был-то?

Я молчу, ботинки рассматриваю.

– Мы вместе сюда дошли,– трогает меня Лидочка,– а потом он застеснялся, убежал вот эти ботинки обувать.

Все в кабинете молчат. Головы от столов подняли, меня рассматривают.

– Ах, вот как,– вдруг серьезно говорит Наташа и задумывается,– тогда пойдем на вашего «Чапаева». Катя-просит она одну из девушек,-давай-ка в Дом пионеров. Все тебе ясно?

Девушка понимающе улыбается, выходит из-за стола. Прошла к двери, мою прическу потеребила:

– Эх, ты, Алешка-лепешка.

Наш киносеанс начался. Для Наташи газету подстелили.

Славик незаметно сзади мух отгоняет. От сырых стен подозрительно пахнет одеколоном.

Мы стараемся изо всех сил. Далее хором затянули чапаевскую песню «Ревела буря, дождь шумел…» В темноте не так стыдно. Можно и хором. Визжал, как настоящий поросенок, Славик, булькала вода, бил пулемет, и свистели пули.

Кино окончилось. Открыли дверь во двор, ждем, что скажет Наташа.

– Очень все интересно,-говорит она.– Просто одно удовольствие.

Мы засуетились:

– Можем еще раз. Все сначала.

– Нет, нет,– заторопилась Наташа,– я уже все усвоила. Мы выходим во двор, усаживаемся на нашей скамейке.

– Еще кадриков найдем, будет совсем хорошо,– обещает Лева.– Придете?

Наташа интересуется, где мы достаем кадрики. Все ей рассказали.

– Чудаки,– возмущается она.– Ведь это же помойка. Вы хоть помыли ваши кадрики?

– Нельзя водой, эмульсия слезет,– научно объясняетЛева.

– Ну, тогда попросите у механиков.

– А кто нам даст? Костя из «Кадра» в отпуске, а других мм не знаем.

Наташа что-то записывает в свой блокнот, говорит:

– Я позвоню в кинотеатры, клубы нашего района. Будут вам кадрики.

Мы переглянулись, подтолкнули друг друга, но орать «ура!» и «банзай» не стали. Все-таки сейчас неловко. Только один Славик сказал: Мировецки!

А как дела с хоровым кружком? Помните?– спрашивает Наташа.– Я заходила в музучилище. Сейчас там каникулы. Осенью обещают помочь.

– Плохо у нас с этим,– бухнул Женька.– Не получается, в темноте еще петь можно, а днем противно.

Наташа смеется:

– Ну, раз так, лучше не будем. Беремся за кино. Идет?

Откуда– то появился Жиган. Видит нас, не спеша направляется к скамейке.

– Мое вам с кисточкой,-снимает он кепочку-малокозырку.-Что нового в Голливуде? Боевики «Труп на небоскребе» или «Я убил ее, но, кажется, зря»? Так?

Мы не отвечаем.

– Вот смотрите мое кино,– говорит Жиган. Он усаживается с краю, достает нож, кладет на скамейку руку с растопыренными пальцами и начинает тыкать ножом между пальцами. Ему хочется проделать это очень быстро, но он боится.

Лидочка закрывает глаза, отворачивается:

– Сумасшедший! Так можно по пальцу.

Жиган бледнеет, губы у него дрожат, он подбадривает себя дикими криками, но нож по-прежнему тычется между пальцами, медленно и с выбором.

– Ну-ка, дай мне,– вдруг говорит Наташа. Жиган часто моргает, протягивает ей нож.

– Смотри,– спокойно говорит Наташа и кладет руку на скамейку.

Все быстрее и быстрее стучит нож между ее пальцами. Вот уже не видно стального лезвия. Над пальцами сплошное ослепительное сияние.

Мы не дышим.

Наташа закрывает нож, вкладывает в руку обалдевшего Жигана.

– Как это вы, гражданочка?

– Очень просто,– поправляет Наташа волосы.– В детдоме научилась.

Жиган сидит так, словно его дождик намочил.

– А что вы еще умеете? Например, свистеть?

Наташа заложила в рот два пальца, и сразу откуда-то в панике взвились над двором воробьи.

– А еще?– шевелит Жиган отвисшей челюстью.

– А еще в другой раз,– встает Наташа.– До свидания, ребята, заходите ко мне в райком комсомола,– прощается она с нами. Жиган тоже подает руку, челюсть по-прежнему его не слушается.

Уже давно захлопнулась калитка за Наташей, а Жиган все смотрит то на ворота, то на скамью со следами ножа, цокает языком:

– Из райкома комсомола! Надо же! Коломбина! Сильва! Жанна дАрк! Дуся и Маруся Виноградовы!

Во двор заглянул участковый дядя Карасев. Увидел Жигана, подошел, встал напротив, руки за спину. Жиган смотрит куда-то сквозь него, бормочет:

– Из райкома! Сказка, а не девушка. Василиса прекрасная. Красная шапочка.

– Справку взял?-хмуро спрашивает дядя Карасев. Жиган перестает бормотать, оглядывается и, кажется, только сейчас замечает участкового.

– Ах, справку? Пожалуйста. С печатью.

Он достает бумажку, показывает всем, читает вслух:

– Дана ученику слесаря…

Дядя Карасев похвалил Жигана. Тот сплюнул, сказал, вставая:

– Ну их всех к черту! Запишусь в комсомол, в ячейку.


* * *

Прошло еще несколько дней. Наташа выполнила обещание..в «Кадре», в клубе «Каучук» и в других кинотеатрах для нас специально механики оставляли обрезки пленки.

Раза два забегала Наташа, торопливо смотрела кино, Хвалила нас и так же быстро исчезала.

В последний раз она задумчиво сказала:

– Ну что же, у вас люди на экране не двигаются. Надо бы свой, настоящий киноаппарат построить.

У меня вдруг запрыгали в голове те самые вкусные названия деталей, о которых нам рассказывал Костя.

– Достанем чертежи самодельного аппарата, и начинайте, -говорит Наташа.– Железок во дворе сколько хочешь… Пилить, паять научитесь. Вот вам и аппарат. У нас в детдоме ребята такой сами делали.

Сказала и ушла. Словно зернышко в землю бросила. И нет у нас теперь покоя. Ведь это же чудо! Свой киноаппарат! Достаем целую часть от какой-нибудь картины и показываем кино прямо во дворе на простыне. Люди на экране двигаются как живые. Лариска прямо из окна будет смотреть. Дядя Карасев придет в парадной форме, станет уговаривать зрителей не толпиться, спокойно занимать свои места. Ларискин отец, наверное, тоже придет и потом у себя дома сделает открытие:

– Смотрите, какой умный мальчик, а я-то думал…

Моя мама всем скажет:

– Ну, вот, а вы говорили, что, мол, безотцовщина. Нонка распрощается со своим студентом:

– Вершина человеческого ума – это кинотехника. Пламенный привет!

Со всех дворов улицы будут к нам приходить ребята, почтительно здороваться и тихо сидеть во время сеанса.

Мы будем проходить по Плющихе, а нам вслед оглядываться прохожие, говорить:

– Смотрите, смотрите! Эти те самые, что построили свой киноаппарат,

Может быть, про нас напишет «Пионерская правда», и тогда тысячи людей станут ломиться в наш двор, чтобы посмотреть кино и своими руками дотронуться до его создателей.

А что будет в нашей школе! Например, вызвали к доске. Мы ответим заданный урок, а потом так, между прочим, начнем чертить на доске схему настоящего киноаппарата со всеми барабанами, эксцентриками и мальтийским крестом.

Учителя в замешательстве заглядывают в научные справочники, хлопают в ладоши, вытирают слезы и дрожащими руками выводят нам сверхотличные оценки.

– Ах, как мы были к ним несправедливы,– говорят они хором.

Директор школы в физкультурном зале произносит речь, октябрята изнывают и ждут той минуты, когда пора преподносить букеты.

Среди зрителей в нашем кино я, конечно, не замечаю Лариску, то есть замечаю, но не подаю вида. Она будет то и дело отрываться от экрана, оглядываться на меня, но я никакого внимания, кручу себе ручку аппарата, и все.

Она будет смотреть на меня умоляющими глазами, и яркий свет из аппарата охватит ее встревоженное, в слезах лицо, но я останусь холодным и неприступным. Я буду улыбаться Рыжику и вести с ней около аппарата специальный технический разговор. Вроде:

– Пожалуйста, Лидочка, подверни объектив и увеличь обороты.

И тогда Лариска, рыдая, выйдет, из кино, а я, немного помедлив, последую за ней. И где-нибудь около ее парадного она обернется и, задрожав, спросит:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю