Текст книги "Человек с горящим сердцем"
Автор книги: Владимир Синенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)
ВЕРБНАЯ СУББОТА НА КЛАДБИЩЕ
Теплая, насыщенная запахами робкой еще зелени и согретой солнцем земли, весна как бы призывала подпольщиков вынести свои сходки из прокуренных комнатушек под открытое небо.
Там зелень и простор, там воздух свежий да и природа радует взор. Наконец, там безопаснее и можно собрать побольше людей.
Первую массовку наметили в пригородной Покотиловке, но Яков Фомич присоветовал более удобное:
В эту субботу канун вербного воскресенья, и в церкви Кирилла и Мефодня на нашем кладбище будет великая вечерня. На ярмарке не бывает столь народищу! Вот тут-то и собраться за могилами в овраге.
Федор обнял кузнеца за плечи. Приобщается старый к подполью! Лучше не придумать – массовка под видом прихожан.
Настала суббота. Революционеры и сочувствующие им шли на кладбище через ворота в потоке верующих. Празднично одетые прихожане несли пучки. вербы. С веточками, усеянными мохнатыми почками, шли и подпольщики.
В небольшой церкви душно, пахнет воском и ладаном. Священник гнусавит псалмы. Его изредка прерывает стройный хор клирошан.
За высоким паникадилом с горящими свечами стоит Фомич в сатиновой сорочке, выпущенной из-под пиджака. Его новые сапоги начищены до блеска. Голова Забайрачного напомажена, борода расчесана. Рядом Дуня в накрахмаленном ситцевом платье – красивая, с опущенными большими ресницами.
Участники массовки на минутку заглядывали в церковь и тотчас же выходили. Уже смеркалось, и все спешили к месту, охраняемому патрульными.
Федор и Щура Мечникова явились в церковь, когда дьякон уже возгласил ектению. Губы Фомича шевелились. Слово в слово повторяя молитву, он добавлял и свою горячую просьбу:
– Ниспошли нам, о боже, вечера – совершенна, мирна и безгрешна. Рцем вси от всея души и от всего помышления нашего рцем...
Тронув Шурочку за рукав, Федор показал ей глазами на кузнеца:
– Не мужик, а кремень. А то, что в бога верит... Скоро с него слетит эта шелуха.
По строгому лицу Мечниковой пробежала тень. Федор просто влюблен в своих подопечных, верит каждому рабочему. А этот кузнец с виду купчик или мужицкий мироед. Из таких черпают пополнение черносотенцы.
Федор усмехнулся. Показать бы ей еще толстого Щербака!
Увидев Федора со спутницей, Дуня вздохнула и сникла.
Возле храма и в полутемных аллеях кладбища гулял народ. Не все поместились в церкви. А молодежь и вовсе не хочет слушать службу.
«Действительно, – подумал Федор, – разберись-ка тут, кто сходочник, а кто благонамеренный прихожанин».
Торопливо зашагали они в глубь кладбища и там наткнулись на Мишу Лазько. Патрульный для порядка спросил:
– Вурдалаков не боитесь? Сказывают – бродят тут...
– Бог не выдаст, свинья не съест, – ответил Федор на пароль. – Все в порядке, Миша?
– Да. Посты с ракетами – у магазина Жевержеева за Балашов– ским переездом и у завода. Народ в балочке между православным и иноверческим кладбищами.
В неглубоком овражке уже больше сотни людей. Сходку открыли не мешкая, чтобы окончить ее до завершения в церкви службы и выйти на улицу с толпой верующих. Фомич подаст знак Дуне, что вечерня на исходе, а Дуня сообщит об этом патрульному Феде Табачникову на паперти, а тот по цепочке постовых – массовке.
Митинг шумел. «Впередовцы» призывали рабочих готовиться к празднику Первого мая, к решительной схватке с царизмом, ослабленным войной, а меньшевики остерегали от восстания. Артем, как всегда, говорил о самом важном, что волновало всех. Меньшевики притихли. С таким оратором лучше не связываться... Все забыли о полиции, о том, что собрание незаконное. Никто не подозревал, что среди них затаился предатель.
Шел десятый час, служба в церкви была в самом разгаре. Фомич слушал попа и следил за очередностью песнопений.
В это время у магазина Жевержеева взвилась ракета Саши Васильева. Он сигналил об опасности – показались казаки. Они вихрем летели по Петинской к заводу, за которым находилось кладбище. Подковы лошадей высекали из булыжника искры.
На посту у проходной паровозостроительного стоял Володя Кожемякин. Увидев ракету Васильева, а затем и чубатых палачей, Володя дрожащими руками поджег пиротехническое произведение Химика. Ракета взметнулась, но не в зенит, а пошла низко и косо, в сторону от кладбища. Поторопился... Вот горе-то какое!
Кожемякин кинулся по улице, но добежать к воротам кладбища не успел. Хорунжий на всем скаку вытянул парня нагайкой по голове, и тот покатился под копыта лошадей.
Полусотня лихо осадила коней у самой церковной паперти.
Ни участники сходки, а тем более Федя Табачников, стоявший на паперти спиной к улице, не заметили ракет. Федя напряженно вглядывался в глубину храма, затянутую сизой пеленой ладана, сквозь которую мерцали язычки восковых свечей. Дуня не показывалась.
А Фомич не тревожился. Время есть! Служба шла по издавна заведенному уставу.
Но вот Забайрачный услышал за спиной сдержанный говор и недоуменно обернулся. Кто осмелился нарушить церковное благолепие?
Придерживая на боку саблю и расталкивая прихожан, к священнику пробирался казачий есаул. Дуня бросилась к выходу. Сообразив, что происходит, Фомич ринулся за ней. Обнаружив на паперти не Федю, а казаков, девушка побежала в глубь кладбища.
Яков Фомич закричал ей вдогонку:
– Куд-да, Авдотья? Вертайся счас же!
Девушка даже не оглянулась, исчезла во тьме. Фомич настиг ее далеко от церкви. Задыхаясь, прошипел:
– Не бабское это дело... Ступай домой! Сам упрежу Артемку!
Но было поздно. С гиком налетели казаки и, нещадно хлеща всех, кто был на аллее, сшибли лошадьми отца и дочь.
Фомич с трудом поднялся. Рядом лежала Дуня. Кузнец поднял ее. Шел пошатываясь, кровь заливала глаза. Бормотал:
– Это как же так? Кончить службу раньше времени. Не по уставу... – И, склонившись над лицом Дуни, ласково позвал: – Да очнись же, доченька! Неужто насмерть затоптали воины иродовы?
Дуня шевельнула губами, из уголка рта вытекла темная струйка крови. Фомич охнул и заплакал.
Молился, просил господа-бога от всея души и всего помышления послать им вечера – совершенна, мирна и безгрешна... Не услышал его молитву, отвернул свой лик от сотен беззащитных людей. А поп– то, поп! Оказывается, слуга не божий, а царский – убоялся земной власти...
Забайрачный не знал, что Табачников все же успел известить Лазько о казаках. Теперь Федя и Миша мчались к оврагу. Массовка уже шла к концу.
– Казаки! Тикайте!
Люди на мгновение оцепенели, потом кинулись врассыпную. Многие побежали к церкви, надеясь смешаться с толпой верующих. Но казачий есаул прекратил службу, и прихожане уже разошлись.
– Назад! – крикнул сходочникам Федор. – Бегите оврагом в поле или прячьтесь здесь, на кладбище. Иначе пропадете!
Но растерявшиеся люди словно оглохли. К церкви, к церкви!
Сергеев, Шура и многие другие скрылись в старой части кладбища. Здесь высокие деревья, и всадникам не развернуться.
Беглецы затаились меж кустов и надгробий. Пересидеть, а потом по домам. Только не через ворота – там наверняка засады.
Вдруг Федор увидел на боковой аллее казака, избивавшего кого-то плеткой. Голова в крови, рубаха разорвана. Миша Доброхотов!
Потеряв очки, студент оказался в полной власти палача. Этого Федор не мог снести. Чтобы на его глазах убивали товарища?
– Артем, не ввязывайся! – сдавленно крикнула Шура.
Но Сергеев, расшатав ближайший дубовый крест, вырвал его из земли и, размахивая им над головой, уже бежал к истязателю. Тот бросил студента и шашкой отразил нападение. Клинок вонзился в крепкое дерево и сломался. Казак выругался.
На Федора надвигалась широкая грудь жеребца. Из его разодранной удилами пасти падала кровавая пена. Конь вот-вот прижмет Сергеева к высокой могильной ограде. Федор зло ткнул в лошадиную морду концом тяжелого креста. Заржав от боли, конь резко отпрянул. Федор бросил крест и побежал. Но не туда, где были товарищи, а по аллее в конец кладбища.
Разъяренный казак норовил затоптать дерзкого парня. Луна, белые надгробия, склепы в бликах зеленоватого света и скачущий конь...
Откуда-то доносились выстрелы, вопли людей.
Федор знал, куда бежит, и не терял надежды. Достало бы сил. Но вот и граница кладбища, свежевырытые могилы!
Перепрыгнув с разгону через одну из них, Сергеев ловко скользнул в другую. Не успел казак удивиться странному исчезновению крамольника, как лошадь его споткнулась о рыхлую землю бугра и задом сползла в могилу, А казак, вылетев из седла через голову жеребца, шмякнулся в ту же яму, где притаился Федор.
Сергеев не растерялся. Выхватив из рук врага винтовку, он сильно ударил его прикладом и выбрался из могилы.
Разыскав товарищей, Федор присел на скамейку у надгробия и, положив к ногам винтовку, устало произнес:
– Первый трофей...
Лишь часа через два на кладбище поутихло.
Спрятав в каком-то склепе винтовку, Федор и его товарищи взяли под руки Доброхотова. Крались к задам заводской колонии по оврагам и пустырям. Сергеев подбадривал друзей:
– Вот и приняли боевое крещение!
Стук в дверь барака, где жил Фомич, остался без ответа. Найдя за наличником ключ, Федор отпер квартиру. Что с кузнецом и Дуней, почему они не предупредили массовку о конце службы в церкви?
– Ты слишком доверчив, Артем, – сказала Мечникова. – Они нас предали и скрылись. Нельзя недооценивать охранку.
– Глупости! – вспылил Федор. – Верю в Забайрачных, как в самого себя. Они попали в облаву и арестованы.
Шура скрепя сердце согласилась заночевать в квартире кузнеца – ведь Миша Доброхотов нуждался в уходе.
А Федор пролез через пролом в заборе и очутился на территории паровозостроительного завода.
Выйдя после гудка с рабочими ночной смены через проходную на Петинскую, Сергеев снова увидел казаков. Они конвоировали в городскую тюрьму участников сходки. Пленники шли связанные и окровавленные, но не покоренные. Фомича и Дуни среди них не было.
В сердце Сергеева закралось что-то неприятное, щемящее...
И кок же обрадовался он, узнав, почему Забайрачный не смог оповестить сходку своевременно! А сейчас, оказывается, Фомич, Дуня, Кожемякин – в больнице.
Шагая вечером вдоль больничного барака, Сергеев обнаружил за одним из окон Дуню. Куда подевался ее, казалось, неистребимый румянец! Девушка помахала ему здоровой рукой.
Через койку от Дуни лежал забинтованный Кожемякин. Фомич поил его с ложечки. Дуня окликнула отца:
– Татусю! Гляньте, кто нас проведал.
Забайрачный не спеша захромал к окну. Словно стал выше, во всем облике его нечто новое. Он ли ухаживает за своим вчерашним недругом, оскорбившим его религиозное чувство? Ухаживает заботливо, как лучшая сиделка.
– Ну, как вы тут, мои дорогие? – спросил Федор.
– А что нам сделается? Завтра выпишусь, – с напускным равнодушием ответил кузнец. – Будем живы – не помрем. Посмотрим, что дальше будет.
В глазах у Забайрачного мелькнуло что-то неуловимое, но уже почти понятное Федору. Не глядя на своего молотобойца, Фомич процедил:
– Топчут попы и власти предержащие копытами казацкими все завещанное Христом в нагорной проповеди. Видно, не только на небесах надо правду искать.
СЧАСТЬЕ ФЕДОРА СЕРГЕЕВА
Еще в начале апреля Федор стал торопить Сашу Корнеева:
– Тянете вы что-то! Когда же сделаете?
– Трудно, Артемушка... – озабоченно пригладил тот свою огненную шевелюру. – Но сварганим! Не веришь?
Печатный станок мастерили токари и слесари паровозосборочного цеха по эскизам студента Доброхотова. Саша Рыжий работал в арматурной мастерской чернорабочим. Там же обтачивали корпуса самодельных «бомб-эсеровок», отделывали кинжалы, выкованные Фомичом и другими кузнецами. К 1 Мая нужны тысячи листовок, а гектографы не поспевали, да и печать у них слепая.
Наконец в середине апреля Корнеев объявил:
– Всё! Печатную машину мы с Васильевым по частям перенесли в подвал Сабуровой дачи – лечебницы для душевнобольных.
– Добро, – кивнул Федор. – Бумагой и «техниками» обеспечит Мечникова. Листовку я сегодня напишу сам.
После Корсиковской Сергеев больше двух-трех раз в одной квартире не ночевал, но к Николаю Чинову заходил почаще. На этого смелого рабочего, с кличкой «Коля-конспиратор», можно было положиться. Когда Федор засыпал, хозяин домика на Лебединской ремонтировал разбитые сапоги гостя, жена стирала единственную его сорочку. Подпольщик словно не замечал своей убогой одежды, бодр и весел. Забегал к Шуре Мечниковой, и та принималась его жалеть:
– Птица ты небесная! Федя! Вечно в холоде, голоде, без угла... Свалишься ведь!
– Пустое! Когда наша возьмет, тогда отъемся и приоденусь. Какие новости?
– Есть шифровка. В Лондоне начался съезд, Авилов уже там.
На собрании представителей всех революционных организаций города долго спорили, как получше отпраздновать в Харькове Первомай. В тысяча девятьсот пятом году с ним совпадала пасха, и это осложняло дело. Меньшевики вообще не видели смысла в демонстрации, а дружинники «впередовцев» предлагали выйти на улицы не только с красными флагами, но с бомбами и револьверами.
– Затронет полиция – дать ей духу!
– Превращать праздник в бойню? С хлопушками против винтовок? Прикопим оружия и будем ждать сигнала партии. А пока мирное шествие и демонстрация нашей силы, – отрезал Федор.
– «Силы»! Снова тикать от казаков? – горячился Кожемякин.
– А мы им махорку и перец в глаза, – охладил его пыл Корнеев.
Решили: 30 апреля прекратить работу в полдень и дома, в семьях отметить не пасху, а пролетарский праздник – Первое Мая. Митинг и шествие рабочих по городу устроить второго мая.
– Дарить попам наш праздник? – рассердился Миша Лазько.
– Чудак! Да ведь пасха-то – день нерабочий, стачка не ущемит хозяев. И верующих не вытащим на улицу. Их-то пока больше!
За три дня до пасхи по цехам паровозостроительного завода прокатился слух:
– Сегодня в столовой выступит Артем! Открыто.
Не все рабочие знали в лицо смелого революционера, но слышали о нем даже их жены и дети.
Здание столовой чернело старым грибом на леваде – зеленой лужайке между заводом и колонией. Туда набилось более шестисот человек. Стояли, плотно прижавшись друг к другу. Но поместились не все – еще больше осталось на леваде.
Один догадливый предложил:
– Высаживай рамы из окон! Всем охота узнать правду-матку.
Рабочие выставили рамы, и в зал со свежим весенним ветром ворвался людской гомон. Какой-то подросток попросил:
– Дяденьки, а дяденьки... Подсадите меня на подоконник! Уж так охота послушать Артема, увидеть его... А, дяденьки?
– Вот настырный! И что ты уразумеешь?
– Все пойму. Только подсадите! – настаивал вихрастый.
– Помоги ему! —крикнул Фомич толстому Щербакову. – Может, чего и раскумекает... Это Санька – сирота, племяш строгальщика Галенко.
– Первое мая и пасха... – начал свое выступление Федор. – Два мира сталкиваются нынче. Один – отживающий, другой —под знаменами тружеников. Один – за вечное неравенство, другой – за жизнь без богачей и самодержавия. В церквах, под звон колоколов, сытые попы призывают народ терпеть и, оправдывая кровавые дела царя, освящают преступную войну...
Федора слушали напряженно. Никто еще так остро не говорил.
– К счастью, мы дышим не только зачумленным воздухом подыхающего царизма, – продолжал Федор, – но и свежим ветром рабочих собраний. Они – предвестники республики, где гордый и свободный человек получит всестороннее развитие. Мы будем строить социализм...
Оратор рассказал о празднике Первого мая. В этот день за рубежами России не дымят фабричные трубы, не грохочут станки и машины. На улицах – толпы рабочих в праздничных одеждах. Ветер колышет над ними красные стяги. А вот в России нет даже этих малых свобод... Но мы добьемся их. Забастуем, выйдем на улицы и на своих знаменах напишем наши требования... – Согласны? – спросил он. – Да или нет?
– Да, да! – дружно выдохнули люди. – Не просить, а требовать свободы.
Сердце Федора радостно билось. Какое счастье – из стихийной человеческой массы создавать организованную и грозную силу!
Митинг кончился, и Артем вышел из столовой под охраной дружинников.
Вихрастый Санька соскочил с подоконника. Найти Артема!
Долго он шнырял в толпе, искал Артема. Нет... Прозевал! Уныло поплелся на свою Мефодиевскую, застроенную хатками паровозостроителей. И тут наблюдательный Санька вдруг заметил знакомое. Сапоги! Рыжеватые, с заплаткой на левой союзке. В этих самых сапогах стоял Артем в зале на столе.
Мальчик обогнал четверых решительного вида парней, сопровождавших того, кого он искал. Но что за чудеса? Нос и глаза – Артема, а картуз и бородка – чужие! Саня отважился и схватил за руку владельца рыжих сапог:
– Дяденька, а дяденька Артем! Обожди... Что я те скажу...
– Брысь! – цыкнул на него Саша Васильев.
– Не гони, Саша, человека. Может, и впрямь у него важное дело! – сказал Федор и спросил подростка? Обознался? Случается.
– Не обознался я, – обиделся мальчик. – Да вы не бойтесь – полиции близко нет. А когда у дяди моего собираются рабочие, я всегда караулю и упреждаю. Не глядите, что и еще хлопец. Книг из Народного дома страсть уже сколь перечитал...
Корнеев присмотрелся к шустрому пареньку:
– И впрямь, это племяш Галенко, к нему мы и идем!
– Зачем я тебе понадобился?—допытывался Федор у Саньки.
– Так ведь если драться с царским войском, нужны бомбы! Вот и дайте мне одну самую малюпу-у-усенькую! К примеру, такую, – показал парнишка свой кулачок. – Я голыши по воде далеко бросаю. Блинов по пяти делаю!
Ишь ты, чего захотел – бомбу?! – изумился Федор. – Рано тебе еще воевать. Но для чего другого, может, и сгодишься.
«РАЗВЕ ФЛАГИ СТРЕЛЯЮТ?»
Второе мая – второй день пасхи. Утро солнечное и теплое, как по заказу. У стен столовой паровозостроительного завода и на леваде собралось много празднично одетых рабочих, некоторые с женами. На припеке Саня с одногодками катали крашеные яйца, играли в лапту.
Федора рабочие встретили радостными возгласами.
Из центра города приехали на извозчике Щура Мечникова и Миша Доброхотов, а с ними братья Бассалыго, тоже «впередовцы». Старший, Дима, – красивый студент со светлыми волнистыми волосами, зачесанными назад. Реалист Костя похож на брата – общительный и живой. Появился и «Христосик» – Забелин со своими «апостолами» – так звали рабочие своего собрата по заводу и его единомышленников – эсеров. Мрачный, с жертвенно горящими глазами.
– Что в городе? – спросил Федор у Мечниковой.
– Говорят, что прибыло еще тысячи три солдат.
– Здесь тоже приняли меры, – кивнул Сергеев на стражников, окружающих пролетку, стоявшую чуть поодаль. – Сам полицмейстер господин Бессонов удостоил своим присутствием! Не по мою ли грешную душу?
Федор был недалек от истины. Полицмейстер давно охотился за Артемом, но в харьковской охранке не было его примет и фотографии. Не поддается подпольщик наружному наблюдению. «Однако этот смутьян несомненно здесь, в толпе забастовщиков, – думал Бессонов. – Схватить бы...»
Словно выполняя желание полицмейстера, Федор после короткого митинга у столовой направился к пролетке Бессонова. С ним кузнецы Егор Щербак, Яков Забайрачный и котельщик Бронислав Куридас. Возле них вертелся вездесущий Санька.
– Чего собрались, братцы? – миролюбиво спросил у рабочих шеф полиции, будто не зная, что происходит.
– Бастуем, ваше благородие, – ответил толстый Щербак, выделявшийся среди всех своей белой манишкой, черным котелком на голове и воинственно закрученными кверху усами.
Бессонов удивленно округлил глаза:
– Позвольте! А... Кто вы такой?! Неужели и конторщики...
– Я – кузнец, – с достоинством произнес Егор Васильевич. – Мы празднуем Первое мая. Мы, рабочие.
Откинувшись на мягкие подушки сиденья, полицмейстер зычно захохотал. Ну и ну! Лошади дернули и чуть не понесли экипаж, но кучер крепко натянул вожжи. Все еще смеясь, Бессонов приблизился к смущенному Щербаку:
– Кузнец?! Да ведь пузо у тебя не меньше моего. – И прижал свой живот к животу Егора Васильевича, как бы сравнивая. Затем, похлопав кузнеца по могучим бедрам, добавил: – Ничего не скажешь – бастоватое у тебя пузо, бастоватое! Дай бог такое фабриканту.
– Во мне ли дело, ваше благородие? – произнес кузнец. – Я-то в прибавке не нуждаюсь, а товарищи мои голодают... Слыхали про слово «солидарность»? Но и сам не желаю, чтобы каждый мне тыкал. А пузо и рост – они у Щербаков фамильные, не от безделия...
– Верно, не в животе суть, ваше благородие, – вставил Федор. – Ваять нашего губернатора Старынкевича. Сам тощее воблы, а капитал наживает исправно. Поменяет ли он свое кресло на место у горна? Или вы, к примеру...
– Но, но! – нахмурился Бессонов и погрозил пальцем. —Не забывайся! Чего же вы хотите от меня, господа рабочие?
– Убрать стражников, – потребовал Сергеев. – Шествие у нас мирное, праздничное... – И оглянулся на леваду.
Бессонов разглядывал Федора. Может, это и есть Артем? Видно, что заводила. Скрутить бы ему руки, остальных взять в плетки, и делу конец! Да, но эти парни, что стоят позади депутации... На дерзких рожах вызов, руки в карманах. Револьверы там? Нет, трогать таких у самого завода опасно.
– Мирное шествие? Однако я вижу флаги с надписями.
– Разве флаги стреляют? – задорно спросил Бронислав Куридас и сдвинул на затылок тирольку.
– Смотря какие, – многозначительно произнес полицмейстер. – Так и быть – шествуйте, но флаги оставить только с надписями о Первом мая и восьмичасовом дне. И далеко в город ходить запрещаю.
Ага, пошли кое в чем на попятную? И Санька вовсю понесся к столовой с новостью.
Рабочие были поражены. Неужто все решила их сила, сплоченность, упорство?
– Двинули, люди, по Петинской!
Над колонной взвились знамена, торжествующе грянула песня:
Беснуйтесь, тираны, глумитесь над нами.
Грозите свирепо тюрьмой, кандалами!
Мы вольны душою, хоть телом попраны.
Позор, позор, позор вам, тираны!
– Артем, это и есть революция? – допытывался Саша Васильев. – Как легко дышится, как хорошо!
– Да, так она начинается. Но это лишь репетиция.
Миновали железнодорожный переезд за Балашовским вокзалом.
Федор шел во главе демонстрантов. Заслон полиции на Пороховой смели как мусор. Разомкнули свои цепи под напором толпы и драгуны. Всадников теснили на тротуары, к домам.
Рабочие окончательно поверили в себя.
– Наша берет! Боятся!
Да здравствует свобода и равенство!
На Оренбургской их встретили солдаты Старобельского полка. Холодно поблескивали штыки. Но и пехота не применила оружия.
– Долой войну, братики-солдатики! Присоединяйтесь к нам!
В шествие вливались всё новые и новые люди. Из колонн в ряды стоявших на тротуарах летели первомайские прокламации.
Бессонов был вне себя. Как остановить манифестантов?
На перекрестке Петинской и Молочной демонстрацию атаковали казаки. Улюлюкая и по-разбойничьи свистя, донцы накинулись на рабочих. Хлестали нагайками, били ножнами, теснили лошадьми.
– Осади назад! Р-разойдись! Скапливаться не позволено.
Люди растерялись. Артем видел, что назревает ненужное кровопролитие, и крикнул:
– Укрываться во дворах. По задам и переулкам пробирайтесь на Конную площадь. Ни одного флага не отдавать чубатым!
Первомайское знамя нес Егор Щербак. Казаки его не тронули. То ли боялись великана, то ли робели при виде его барской одежды.
Кузнец и Санька Трофимов скрылись во дворе.
В каком-то тупичке Федора, Мечникову и Корнеева перехватили казаки. Друзья вскочили в калитку, а Сергеев не успел. Один донец слегка ударил его плеткой, но хорунжий, заметив это, остервенело стегнул молодого казака:
– Плутуешь, с-собака?! А полосни-ка еще разок крамольника, покажи, что исправно несешь цареву службу! – И поскакал дальше.
Казак оскалился и занес нагайку. Однако плетка снова лишь мягко скользнула по плечу Федора. Да и другие станичники лишь помахивали для видимости нагайками.
– Спасибо, служивый... – сказал Федор. – Мы ведь и за ваши права боремся. Не -все же вам быть палачами!
Казак опасливо глянул вслед хорунжему:
– Кому охота драть шкуру с вашего брата? Присягнули.
– Да ведь присяга-то из-под палки? Гроша ломаного не стоит.
– Кабы вас поболе вышло на улицу. Укоротите офицерье – в долгу не останемся. И нам, политик, служба осточертела, домой рвемся...
Пробираясь к Конной площади, Федор досадовал. Пехота, драгуны, казаки – вот о ком не должны забывать социал-демократы. Ведь солдаты тоже дети народа, и в руках у них оружие. Надо идти в казармы, в роты и полки, надо вести революционную работу и среди военных.
Рассеянные войсками демонстранты собрались на Тарасовской, близ складов монопольки. Снова налетели стражники. Рабочие отбивались палками, булыжниками, кусками железа, захваченными утром на заводе. Геркулес Егор Щербак подымал над головой пустые дубовые бочки из-под вина и бросал их навстречу всадникам. Бочки со страшным грохотом катились по мостовой, и лошади испуганно шарахались. Дружинники, помня наказ Артема, не дали Забелину даже вытащить пистолет из кармана, хотя им и самим не терпелось стрелять по царским войскам.
Рабочие расходились по домам. Федор утешал дружинников:
– Репетиция удалась. Пусть знают, что мы организованы, что мы – сила!
