Текст книги "Человек с горящим сердцем"
Автор книги: Владимир Синенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)
«ВСЕ НАДО ВИДЕТЬ СВОИМИ ГЛАЗАМИ!»
Несколько месяцев ездил Федор Сергеев помощником машиниста по Екатерининской железной дороге. Сегодня – последний рейс. Так надо. Екатеринославский комитет партии поручил ему вести подпольную работу среди шахтеров Донбасса, разъяснять рабочим решения Второго съезда партии, который только что состоялся за границей. Наконец-то создана подлинно марксистская партия рабочего класса! С ней надо побеждать царизм, переделывать жизнь. Пора очистить землю от богачей и угнетателей. Вот его путь.
– Неужто прощаешься с паровозом? – недоверчиво спросил Егор Данилович Федора, укладывавшего в жестяной сундучок свой нехитрый скарб. – Зря, ей-богу, зря!
– Пока прощаюсь... – уклонился тот от прямого ответа. И ему жаль оставлять обжитый паровоз, старого ворчуна-машиниста. Но так надо, так велит партия. – Словом, Данилыч, доберетесь до Луганска без меня. Не подкачаешь, Микола? – хлопнул он ладонью по спине кочегара. – И слушайся Данилыча, как отца родного! Он того заслуживает.
Николай растерянно усмехнулся. За здорово живешь бросать работу?
– Ладно, не расхваливай, не ищи на вербе груш! – оборвал машинист своего помощника.
Тот подмигнул ему:
– Зато настанет у вас, Данилыч, теперь жизнь спокойная.
Меня твои дела не касаются. Я сам по себе.
– Слыхал, слыхал! – рассмеялся Федор. – Поживем – увидим.
В Ясиноватую пассажирский прибывает поздно вечером. Время для подпольщиков удобное, но стоит ли рисковать? С ним большой тюк подпольной литературы. Лучше сойти версты за четыре от станции. Отсюда через степь до Юзовки – рукой подать.
На подъеме паровоз замедлил бег. Федор спрыгнул с подножки в кучу песка. Его сильно качнуло вперед, но он устоял. Мимо проносились вагоны, мелькали колеса. Поезд растаял в сумерках.
Сентябрьская степь. Пахнет вялой полынью. Под ногами мягко шелестят перистый ковыль и типчак. Сонно чиркнул кузнечик, удивленно свистнул проснувшийся суслик...
Дорога на Юзовку знакома Федору. Железнодорожная ветка и шоссе с жандармами и сыщиками – в стороне. Но и здесь ухо востро держи!
Небо побледнело, сквозь туман виднелись курганы породы рудников. Возле них стояли вышки для подъема угля и шахтеров.
Юзовка – поселок у завода англичанина Джона Юза, мастерских немца Воссе, французских рудников. Скопище деревянных домишек, глинобитных лачуг и землянок. За околицей – выжженная солнцем степь. С шахт на Юзовку тянет смрад горящей на терриконах серы. В центре каменным оазисом – «английская колония». В особняках, под охраной казачьих сотен, вольготно живется иноземцам, русским чиновникам и купцам.
Но путь Федора лежит к нищим Собачеевкам, Нахаловкам и Шанхаям. Вот у оврага слепленная на скорую руку хибара. Сергеев нажал на щеколду. В комнатушке на нарах кто-то храпит. Сергеев принялся тормошить знакомого шахтера.
– М-м-м... Какого дьявола?
– Дело есть, Семен. Вставай!
– Артемушка!? – вскочил, протирая глаза, лохматый и скуластый хозяин. – Выходит, жив... А я уже думал – сцапали царские прихвостни нашего Артемку! Привез чего интересного?
– Привез... А твоя семья в деревню, что ли, махнула?
На лето... Потом уж насовсем в Юзовку возвернутся. Замучили мужика недороды да подати!
Народ на рудниках и заводах больше пришлый. Крестьян гнали сюда слухи о хорошем заработке. Работа опасная, но не помирать же на селе с голода?
И хлебороб Семен Гринько из-под Купянска стал забойщиком – обжился и привык.
Федору верили, он был свой. Острым словом и шуткой пробуждал в усталых сердцах надежду.
– Все еще на «Ветке» спину гнешь? – спросил он у забойщика.
На Берестово-Богодуховском руднике. Бывает, по два урока за смену даю! А в общем, хрен редьки не слаще... Значит, вечерком соберемся? Сейчас-то нашей артели в забой.
– Вот и хорошо! Возьмите и меня.
– В преисподнюю? – удивился Гринько. – Мы хоть за деньги лезем к черту в зубы, а ты какого лешего?
– Все надо видеть своими глазами!
Гринько задумался. Может, спустить Артема в рудник вместо заболевшего отгребщика Тихона? Штейгер[1]1
Штейгер – горный мастер, ведающий рудничными работами.
[Закрыть] в забой заглядывает не часто, а с десятником поладить можно.
Нарядную миновали беспрепятственно. У Сергеева, как и у всех, на поясе лампа-шахтерка, а на плече обушок – этой кайлой рубят под землей уголь. Товарищи Семена с интересом оглядывали новичка, да и табельщик, как показалось Федору, задержал на нем пристальный взгляд... Мнительность подпольщика?
Клеть со свистом ухнула в колодец ствола. Пол уходил из-под ног, и сердце Федора с непривычки зашлось. В глазах рябили венцы шахтного сруба, на голову капала вода.
Стоп! Клеть дернулась, задрожала на канате. Лязгнула дверца. Шахтеры гуськом потянулись по главному штреку. При встрече с вагонетками жались к мокрым стенам.
Повороты, тесные проходы и боковые штреки. Лампы-шахтерки освещали под ногами небольшой круг. В забой пробирались согнувшись, задевая головой о поперечины крепи.
В самом тесном закутке подземелья все присели на корточки и прислонились спинами к стене забоя. Повесили лампы на подпорки крепи и несколько минут отдыхали. Закурить бы...
В изломах забоя искрился уголь, тускло отсвечивала порода.
Вскоре зазвенели обушки. Земля глухо и нехотя отвечала на их короткие удары.
Семен крякнул, плюнул на ладони и тоже полез в свою нору-нишу. Федор за ним. Коленям больно, в ладони впиваются острые грани угля. Как тут работать? Не размахнешься...
– Пласт угля тонок – от силы полтора аршина, – пояснял забойщик. – Если наскочишь на раздутый пласт – повезло! Только редко это, и расценок норовят тут же сбить!
Федор пытался разглядеть, что и как делает забойщик.
Полулежа на согнутой руке, тот бил обушком в черноту. Оттуда, больно жаля лицо и руки, отскакивали кусочки угля. Федор подался назад и стал отгребать уголь.
Обрушив подрубленный пласт, Семен крикнул в темноту:
– Лешка, ты здеся? Вези мой уголь в откаточный штрек.
Из пещерного мрака выполз подросток. Набросав в короб на салазках черные глыбы, он надел на голые плечи лямки. Жилы на шее саночника надулись, ребра еще больше обозначились. Голова его свесилась, весь он напрягся и застонал, руки и ноги заскользили в черной жиже. Цепляясь за неровности почвы, мальчик потащил свой короб с недетским грузом.
За какие грехи здесь маются и малые ребята?
Семен Гринько вытирал на лбу черный пот:
– Теперь имеешь понятие про нашу каторгу? Отвести тебя, что ли, к стволу? Сам-то заблудишься.
– Еще побуду. Дай обушок – попробую.
– Куда тебе! Нашу хитрость не изучишь, только себя измучишь.
Кто-то насмешливо отозвался из темноты:
– Здесь не контора, где чернила переводят.
– А чо? Пущай отведает, – донеслось из другой берлоги. – Дай-ка, Сеня, своему дружку струмент. Может, и пондравится!
– Да поможет ему аллах, – сказал забойщик татарин Юсуф.
– Го-го-го! – откликнулась смехом окружающая Сергеева темень.
«Ах, вот как?» – вскипел Федор. Его принимают за белоручку. Ну хорошо же! И, вырвав из рук Семена обушок, он полез в дыру, где тот рубил уголь.
Тесно... Ни повернуться, ни занести за плечо кайлу, чтобы ударить ею в полную силу. А над головой «крыша» из сланцевого плитняка. Раньше она покоилась на угольном пласту, а теперь он выбран...
«Ничего, приспособлюсь! Силенок хватает, только сноровки нет».
Зубок – острый конец обушка – скользит по крепкому углю, скалывая лишь кусочки. Терпение, еще раз терпение!
– Клюй в самый низ пласта, засекай куток! – подбадривал Семен.– Да не лупи, Артем, в породу! Врубишься поглубже – обрушивай уголек... Эх, сплоховал!
Федор приладился. Удары стали короткими и точными. Вгрызался сталью, делал глубокий паз в нижнем слое пласта. Выручали мускулы и упрямство. Умел слесарить, кочегарил, лопатой орудовал не хуже грабаря, даже официантом в Париже пришлось, а тут...
Адский труд! И все за гроши... Еще и мысль неотвязная: вот-вот рухнут тысячи пудов породы. Где больше погребено шахтеров – на поселковом кладбище или тут, на дне глубокого рудника?
К обеду Федор приловчился к обушку, и шахтеры уже не насмешничали. Даже десятник дивился старанию новичка.
Пошабашили на обед. Ели истово, делились харчами.
– Бери, Артем! Пустое пузо ни в пляску, ни в работу… Только поп да петух не евши поют.
Федор не отказывался:
– Верно! Хлеба ни куска, так и в тереме тоска. Брюхо – что царский судья: и молчит, да просит!
Черный хлеб с луком, тарань с картошкой, запивали квасом и балагурили:
– Этот квас уже семерых пас, добрался и до нас.
В полумраке сверкали глаза и зубы. Покончив с едой, пожилой крепильщик сказал Федору:
– Обзнакомнлся с нашим горем, парень? Смерть за плечами, в получку пять целковых, а из деревни одно строчат: «Шли деньжат».
– Худо, ой как худо! – вставил Юсуф. – Все помирать будем.
– Скотинка мы для хозяев, и боле ничего! – зло бросил Семен. – Изгаляются как хотят, а мы молчим, бессловесные.
– Плевать! – тряхнул чубом озорной шахтер, который утром проезжался насчет чернил. – Я вот завтра гульну в трактире. Поднесут мне с поклоном водочки, граммофон заведу за пятак. Не шахтер – барин!
– Ну и балда! – сплюнул Гринько. – А потом заляжешь в подзаборную канаву? Одно слово – свинья ты, Петро, с куриной мозгой.
Парень сконфуженно засопел, а Федор торопливо сказал:
– Требуйте, братцы, прибавки! И не просите, а требуйте. Нынче уголек в цене. В Баку бастуют нефтяники, и хозяева переводят заводские котельные на уголь. Самое время подать свой голос! Не водку глушить, а добиваться у живоглотов достойной оплаты труда, дешевого жилья, человеческого обращения. Вы люди, и молчать вам не к лицу!
– Так они и поделятся, станут братьями! Скорее нам горло перегрызут!
– Худо говоришь, – вздохнул Юсуф. – Тюрьма да Сибирь...
– Ну и что? – вдруг загорелся Петро. – Небось в остроге бесплатно кормят... А забастуем – может, кое-что переменятся!
Из темноты пискнул мальчишеский голос:
– В тюрьме и зимой тепло! Я не боюсь богатых.
Все обернулись. Во мраке сверкали глаза Лешки-саночника.
– Уйди, шайтан! – крикнул Юсуф. – Твоя дело – возить уголь.
– Кышь отседова, щенок! – швырнул крепильщик в подростка куском отбоя. – Такому оборвышу, как и холостому Петру, все нипочем. Ты, Петро, и сейчас сало жрал, а я воблой давился. А если меня за решетку, кто моих сопливых до ума доведет?
Шахтеры понурились. Давила безвыходность. Заговорили о штрафах, о том, как из них выжимают четвертаки, о стойках, которые ломаются, как спички, и обвалы засыпают насмерть горняков.
Федор рассказывал об уступках, вырванных зарубежными рабочими у правящих кругов, о профсоюзах, которые объединяют тружеников и помогают им выиграть стачки. Конечно, голыми руками не свалить самодержавия, не отнять у шкуродеров неправедно нажитых богатств... Но ведь есть партия рабочих! Она подскажет, что делать, – она знает.
Слушатели покряхтывали, чесали затылки. На словах-то все гладко, все достижимо, а возьмись...
– Вызовут черкесов или казачков и... Не пробовал еще нагайки, не сидел в каталажке? У нас тут только шевельнись!
– Отведал того и другого, – усмехнулся Федор. – Всех-то не перестегают, не пересажают. А если дружно – вовсе не одолеют!
После обеда Сергеев снова рубил уголь рядом с Гринько. Заменил в обушке зубок на новый, более острый. Урок так урок!
В конце смены у лавы кто-то замаячил с рудничной лампой. Присев на корточки, он долго разглядывал рабочих:
– Сказывают, здесь чужой человек. Поносил, смутьян, власти, подстрекал на забастовку. Есть такой? Вылазь!
– Какая чужой? – первым откликнулся Юсуф. – Тут вся своя люди, настоящий рабочий.
– Брехня! – подтвердил из глубины забоя Семен. – Мы тут в обед про разное судачили, а Лешка-саночник по своей дурости не разобрался и, наверное, не знай чего наговорил коногону Митьке... – И шепнул Федору на ухо: – Штейгер. Сволочной хозяйский подлипала...
Штейгер потоптвлся-потоптался и пригрозил:
– Лучше, шкуры, выдайте преступника!
Петро бросил из темноты довольно громко:
– Шкуры, да не продажные. В полицию их не закладывали, как другие холуи...
Огонек лампы-шахтерки, покачиваясь в такт шагам штейгера, мало-помалу удалялся и вскоре исчез. Семен вылез из забоя.
– Дело дрянь... Теперь зачнут шарить по всему руднику, проверять на выходе из клети. А все паршивец Лешка!
– Не тронь парнишку, – сказал Федор. – Он по глупости брякнул кому-то. Я сам виноват: не учел обстановки.
Однако и впрямь следует что-то предпринять.
Семен долго соображал, но дельного ничего не придумал.
– Пересидеть ночь, а утром со сменой выйти? Может, надоест собакам проверять и сторожить.
– Вот что, хлопцы, – предложил Петро, – дуйте-ка через старые выработки к вентиляционному стволу. Выйдете прямо в степь...
– Без плана не найти, – покачал головой Семен.
На помощь пришел Юсуф:
– Зачем боишься? Петр ладно говорит... Я на шахта давно, моя знает, как выйти без подъемный машина. Аллах нам поможет!
Отойдя от лавы шагов на сто, Федор, Юсуф и Гринько увидели впереди красные огоньки. Они покачивались и приближались к ним. Семен толкнул Сергеева в боковой штрек:
– За тобой, Артем!
Долго пробирались они по бесконечным разветвлениям рудника. Казалось, минула вечность. Ноги разъезжались в глине, подкашивались. Руки в ссадинах, одежда промокла. Не заблудились ли?
Юсуф, что-то невнятно бормоча, шел впереди. Штреки, квершлаги, старые выработки, заложенные породой, спуски и подъемы слились в чудовищный лабиринт. Уж не заплутал ли старый татарин и кружит на одном месте?
Еще один тягостный час... Вдруг Юсуф раскинул руки. Сейчас признается в своей беспомощности. Но голос его радостно возвестил:
– Слава аллаху! Он знает, кому сохранить жизнь...
Сергеев и Семен подняли головы. Высоко над ними брезжил мягкий свет ночного неба, сияли крупные звезды.
– Не заблудились! – завопил Гринько. – А я уж думал... Молодец твой аллах, Юсуф! Ставь ему свечу, если положено.
Семен готов был лезть наверх, но татарин не позволил:
– Зачем спешить? Отдыхай, сильно отдыхай... Стремянка уй какая скользкий! Сила пропал – падай к шайтану. – И повернулся к Федору: —Прощай, Артемка! Моя пошла назад, моя порядок любит...
Не было конца кованым скобам, вбитым в брусья сруба. Мокрые и скользкие, они угрожающе шатались в гнилом дереве.
Небо, по мере приближения к нему, светлело, а звезды бледнели и таяли.
Одолев несколько саженей и намертво вцепившись в ржавые стремянки, Федор и Семен на несколько минут замирали.
– Держись! – подбадривал забойщик Сергеева. – Уже близко.
И вдруг пахнуло степным ветерком – он шевелил пряди волос, ласкал потные лица.
Решетка над спасительным выходом – последнее препятствие. Но что она двум молодцам? Сорвать ее с петель – дело нехитрое.
Через минуту оба повалились на сухую траву. Раскинув дрожащие от усталости ноги и руки, они жадно глотали воздух. На фоне безоблачного неба ажурно рисовалась вышка над стволом Берестово– Богодуховского рудника.
На ней завертелось колесо, опуская в шахту клеть.
РАЗГРОМ НА ЩЕРБИНОВСКИХ КОПЯХ
Сергеев из месяца в месяц петлял по рудникам и заводам шахтерского края, дважды под одной крышей не ночевал.
Но вскоре им овладело беспокойство. Не лучше ли на время исчезнуть отсюда, чтобы не доводить до провала себя и людей?
И Федор, измученный бессонными ночами и голодом, подался на Щербиновские рудники у Нелеповских хуторов – верст за семьдесят на север от Юзовки, ближе к уездному Бахмуту.
Щербиновские копи давно манили Сергеева. Года полтора назад обосновался там его земляк из Екатеринослава, Григорий Петровский. Был он чуть старше Федора и опытен в конспирации. Можно отдохнуть у него с недельку-другую, обменяться литературой, поговорить о партийных делах.
Сын сельского портного, Петровский сперва токарил в Екатеринославе, потом в Харькове. Полиция не раз арестовывала его как организатора забастовок. В тюрьме заболел туберкулезом. Болезнь не сломила Григория, и, вернувшись домой, он с прежним пылом отдался подпольной работе. Но когда запахло новым арестом, комитет партии приказал ему выехать в дальний угол губернии, на Щербиновские шахты. Здесь он работал слесарем.
Разъезжая летом на паровозе, Федор часто передавал Петровскому подпольную литературу. Связная, голубоглазая красавица Доменика с пышными золотыми волосами, была женой Григория.
И вот Федор в тесной «каютке» Петровских. Ноги юзовского странника гудят – добирался пешком. Окно комнатушки слепо щурится на пыльную улицу, другое глядит в грязный двор с мусорным ящиком. Жилье казенное, убогое.
– Зевс, право, Зевс! – подшучивает гость над бородой Григория.– Для конспирации или так положено солидному отцу семейства?
Петровский смущенно переводит разговор:
– Молодец, Артем, что завернул сюда! Сделай передышку.
Достав из печи чугунок с картошкой, Доменика, привлекательная даже в поздней беременности, насмешливо бросила:
– Как же – удержишь Грицка! Давно уже сколотил из рабочих и мастеров политический кружок.
– И не кружок, а «вечерние курсы по черчению»! – ласково поправил жену Петровский. – А кто, как не ты, возит нам из Екатеринослава для этих самых «курсов» разную нелегальщину, надувая сыщиков-разинь?
– Сравнил себя со мной! – возмутилась хозяйка. – Новая тюрьма тебя доконает. А меня кто заподозрит?
– Известно, ты у меня мужественный человек, – влюбленно поглядел Петровский на жену.
Федор по-хорошему завидовал дружной паре. Доменика – отважная помощница Григория, товарищ по подполью. Кто поверит, что эта женщина с кротким лицом везет под просторной кофтой запретную литературу?
После обеда, взяв удочки, Григорий и Федор побрели через поселок в степь. Встречные здоровались с Петровским, порой отзывали его в сторонку. Сергеев понял: Григория здесь уважают.
Хибара Фомы Михайличенко стояла на краю поселка. Друзья не застали шахтера, только злой пес рычал на пороге.
– Фома на сходку не опоздает, – сказал Петровский. – Там и договоримся с ним, раз не хочешь ночевать у нас. Ты чересчур осторожен!
– Сидя на колесе, всегда думай о том, что можешь очутиться под ним, – отшутился Федор. – Лезть на рожон?
Степь за поселком каменистая, усеянная мелкими кусочками плитняка. Изрезанная буераками, она мертва и безлюдна. И только вдалеке синеют верхушки приречных верб, да чуть ближе маячит фигура человека. Петровский присмотрелся.
– Свой... Мастер Нестеров. Шагает ходко – чисто цапля. – Григорий загадочно усмехнулся. – И еще познакомлю тебя с крайне интересным человеком. Удивишься: откуда он в наших краях?
– Кто таков?
– Имей терпение. Не пойму, как упустили его жандармы?
Вербы приблизились, позеленели. Под ними вился Кривой Торец, приток Северного Донца. Прежде в этих местах пасли неприхотливых овец, а нынче чабаны побросали свои отары и посохи, спустились под землю добывать уголь за обманчивый рубль. Чистенькие мазанки давно затерялись среди глинобитных лачуг, над которыми высится теперь мрачное здание конторы шахты.
На крутом бережку уже сидели «рыбаки». Петровский познакомил Федора со своими кружковцами:
– Усатый – рабочий Фома Михайличенко. А за ним Никита Нестеров – мастер. Склонялся к эсерам, но я его переубедил. Чисто одетый – конторщик Соколов. Очёнь тянется к партии. Рядом с ним – шахтер Кузьма Крикун... Видишь на том берегу шалашик, а возле него лодку?
– В которой дед бородатый? Видно, настоящий рыбак.
– Верно, у Анисимовича всегда на уху найдется! Познакомить?
– Зачем? Как бы твой дед не оказался рыбаком из охранки... Но где же сюрприз?
Петровский гулко захохотал. «Рыболовы» озадаченно обернулись на смех. Григорий помахал им:
– Подгребай, хлопцы! Будем начинать.
Те смотали снасти; взялся за весло и дед в челне.
– В шалаше-то – Петр Анисимович Моисеенко, знаменитый орехово-зуевский ткач! – торжественно улыбнулся Григорий.
Федор изумился. Моисеенко в глухой Щербиновке?! Организатор и вожак Морозовской стачки, имя его гремело еще в прошлом веке...
Вокруг Петровского уже сидели все щербиновские подпольщики. Пока Моисеенко причалил и привязал к корневищу вербы лодку, Федор успел его рассмотреть. Невысок и кряжист, как гриб-боровик, на вид чуть больше пятидесяти.
Выставив дозорных, Петровский попросил гостя рассказать щербиновцам о юзовском подполье, о жизни и настроениях тамошних рабочих.
Когда Федор поделился своими впечатлениями, Фома Михайличенко спросил:
– А верно, что придется с японцами воевать? Сказывают, что в газетах только про это и пишут...
– Верно – к этому клонится, – кивнул Федор. – А только зачем народу такие кровавые бойни? Так и людям надо говорить.
Но щербиновцы стали жаловаться, что шахтеры неохотно идут в политические кружки. Неграмотны, работают, как лошади, а в субботу и воскресенье пьют до потери сознания. Конторщик Соколов сказал:
– А что с темноты взять? Не коренные пролетарии, а вчерашние мужики. Рудник-то молодой... За прибавку на стенку лезут, а чуть задень дом Романовых, орут: «Царя-батюшку не трожь! Он к шахтам касания не имеет...» Вот и поговори!
Моисеенко выразительно глянул на конторщика:
– Надо искать дорогу к сердцу и неграмотных! Устная агитация, если хочешь, – сильнее печатного слова.
– Живое слово доходчиво, – поддержал его Федор.
Расходились поздно. Да, партия ведет по всей стране ощутимую деятельность. Множится армия революционеров.
В поселок Федор не вернулся. Сказал Моисеенко:
– Заночую у вас, Петр Анисимович, под звездами.
– Милости прошу! – обрадовался тот. – И мне веселее. Нарежем камыша, рогожка широкая. Есть рыба, сухари и крупа.
Федор остался в шалаше не только из осторожности – не хотел стеснять Петровских. И без него тесно... Заинтересовал очень и сам Моисеенко. Опытный и бывалый революционер. Жандармы ищут его на севере, а он на юге страны делает свое дело!
Петр Анисимович и Федор рыбачили, строили планы на будущее, обсуждали у костра международные и российские дела, говорили о борьбе между большевиками и меньшевиками.
На Кривом Торце благодать. Сюда чужой глаза не кажет. Да и шахтерам, задавленным нуждой, не до прогулок. Лишь изредка приходят Григорий или Фома. Принесут соли, хлеба и картошки, расскажут новости.
В конце недели вдруг поздно вечером заявился Фома. Влез в шалаш мокрый, дрожа от страха и холода. Сзади тоскливо повизгивал пес.
– Беда... Микиту Нестерова взяли! – торопливо сказал Михайличенко. – Ночью мой Кудлай стал сильно брехать, я и вышел. Сказился кобель или на луну лает? Слышу, у хаты Нестерова шум. Пригляделся, а у ворот стражники, шашками бренчат. Тут вывели на улицу Микиту, и баба его заголосила... Я и дал сюда стрекача!
Сидели молча, подавленные случившимся.
– Сбегаю к Петровским, разведаю, предупрежу, – наконец решительно вымолвил Федор. – Меня в поселке не знают.
– Сиди, – коротко бросил Моисеенко. – Опасенье – половина спасенья. А может, именно ты хвост на шахту приволок?
– Да вы что?! – вскипел Сергеев. – Я когда ныряю, под плот не угождаю! Пойду узнаю, в чем дело.
– Обожди до вечера! – схватил его железной рукой Петр Анисимович.
Утром примчался Кузьма Крикун. Он чудом избежал ареста. Гулял вечером на крестинах у друга, там и заночевал. Ночью в окно застучала жена: «Ой, да что же это делается, люди добрые? Стражники печь разворотили, скрыню заставили открыть, богов в углу побили. Тебя, Кузя, шукают... Что же ты, окаянный, натворил?»
Моисеенко сдвинул лохматые брови:
– Ясно... Очередь за нами. Пора сматывать удочки. Раз фараоны что-то пронюхали – и на нас заведут невод.
– Уходите, – согласился Федор. – А я узнаю, что с Григорием. Бедная Доменика! Она с малышом и на сносях.
– Чем ты ей пособишь? – отговаривал Фома, а Петр Анисимович лишь хмурился. – Только сам попадешься.
Федор ждал вечера. Фома, Кузьма и Моисеенко из солидарности тоже не покинули шалаша. Весь день подпольщики глядели сквозь вербы на пустынную степь, лежащую меж речкой и поселком. За спиной сумрачная, изрезанная оврагами равнина. Ни врагов, ни друзей.
– Собственно, почему фараонам искать нас именно здесь? – буркнул Моисеенко. – Наши не проговорятся, а я давно взял в шахтной столярке расчет и сказал, что подамся в Бахмут.
Стемнело. Федор с Фомой зашагали в поселок. Луна залила степь зеленоватым светом, и тропка ясно обозначилась. Моисеенко и Кузьма остались за рекой.
К лачуге Михайличенко крались почти не дыша, только Кудлай слегка повизгивал. Нет ли засады?
Хибара оказалась разгромленной, окна зияли черными провалами, вскопан даже. земляной пол. Шерсть на Кудлае поднялась.
– Видали? – скрипнул зубами Фома. – Ничего, я их отблагодарю!
С опаской, через огороды и заборы, стали пробираться к жилью Петровских. Тихо, только на руднике чахкает паровая машина.
Федор подошел к двери и трижды стукнул.
– Боже мой! – отозвался взволнованный голос. – Отпустили, Грыцю?!
– Откройте, Доменика, – тихо произнес Федор. – Артем...
Не зажигая лампы, хозяйка рассказала о вчерашнем. Стражники все перевернули в каморке и, не найдя запретного, забрали с собой Григория.
– Утром я кинулась к нашему уряднику. Оказывается, арестованных увезли в село Железное. Интересовались Моисеенко...
– И обо мне шла речь?
– Нет... Но как же мне выручить Гришу? – горько вздохнула женщина. – Куда я такая? Вот-вот понадобится повивальная бабка...
Доменика заплакала и уткнулась в подушку лицом.
Федор вышел во двор и сказал Михайличенко:
– Забирайтесь все подальше... Я остаюсь.
Луна спряталась за тучи, в окно уже глядело пасмурное утро, а Федор все думал. Надо поскорее отправить Доменику к родным... И как вызволить больного Григория из рук полиции?
