Текст книги "Человек с горящим сердцем"

Автор книги: Владимир Синенко

УРАЛ – СТОРОНКА РАЙСКАЯ

Созвав городской комитет, Федор представил пермякам Диму и остальных прибывших товарищей. Они обогнали его в пути. Диму назначили пропагандистом, его брата Костю – военным организатором, а Саше Васильеву поручили держать связь с партийными организациями губернии. Нашлась работа и Роосохатскому. Мария Игнатьевна сидела надувшись и наконец взорвалась:

– Наговорил мне ваш Артем про этот Урал! Дескать, не край, а сущий рай. А у вас тут уже в ноябре за двадцать градусов мороза! Знала б – оделась потеплее. Уговорит и покойника...

Все расхохотались. А Федор смущенно улыбнулся:

– Не волнуйтесь, Мария Игнатьевна! Приобвыкнете... Скоро здесь небу станет жарко. Поедете в Кунгур – он южнее Перми, и организация там самая сварливая, беспокойная – озябнуть не даст.

Когда смех утих, Федор высказал свои соображения. Революция пошла на убыль, но правительство чувствует себя неуверенно и потому созывает Вторую Государственную думу. Надеется обмануть народ этой жалкой подачкой, утихомирить его революционный пыл. Но изменилась тактика большевиков – не бойкот, а участие в выборах! Дума должна стать местом для обличения самодержавия.

Приезд Артема приободрил пермяков. Рабочие сравнивали его со Свердловым: «Из одного теста!»

Слова Ленина: «Завоевать Урал» – стали девизом Федора. Он сплотил вокруг себя все честные и преданные революции силы пермяков, даже многих из тех, кто раньше склонялся к эсерам или меньшевикам. Организация скоро сильно увеличилась. Свыше семи тысяч членов партии! .

Однажды полиция произвела настолько тщательный обыск на квартире у Федора, что даже тесто у хозяев в квашне переболтала. Федор переселился к братьям Бассалыго, потом перебрался к железнодорожнику Алеше Шпагину – Кувалде, которого сманил сюда из Сормова. А сейчас, когда рабочие Урала выдвинули Шпагина в депутаты Государственной думы, Федор стал иногда ночевать в городской библиотеке—«Смышляевке», в каморке сторожа Якова. Здесь был открыт пункт по подготовке выборов депутата в Думу от «неимущих слоев населения», здесь же подпольщики хранили нелегальную литературу и даже заседало окружное бюро партии.

Как ни странно, охранка не устраивала обыска в библиотеке. Видимо, чего-то выжидала.

В читальне сидели явные пшики. Листая журналы и книги, они внимательно наблюдали за посетителями.

Паролем подпольщиков служили слова, обращенные к библиотекарше Зое Будриной:

– Дайте-ка мне второй том «Капитала» Маркса! Нет? Жаль, жаль...

Но вскоре заменили пароль более осторожным: «Что-то не вижу «Дружеской речи»?» – так называлась газета черносотенцев.

Перед закрытием читальни Артем подавал команду:

– Ну-ка, дружище Яков, ставь самоварчик.

Кто-нибудь отправлялся за колбасой, за сахаром и булками. Шум, разговоры, все снуют по залу под перекрестными взглядами сыщиков. Пора выживать их отсюда! Чтобы напугать шпиков, Артем вполголоса, но так, чтобы слышали все, говорит библиотекарше:

– Зоя! Веревочку б, а?

Ближайший филер бледнеет, начинает ерзать на стуле.

– Зачем вам веревочка, Александр Иванович? – невинно спрашивает библиотекарша, а Федор отвечает приглушенным басом:

– Видите того, в углу? Притащился за мной.

Сыщик не выдерживает и опрометью вылетает на улицу.

– Одной собакой меньше, – удовлетворенно кивает Федор и снова оглядывает зал.

Наконец остаются только проверенные люди.

Федор часто брал у Зои почитать на сон грядущий литературные новинки. Как-то она дала ему декадентский альманах «Шиповник». Поздно ночью, когда Будрина еще возилась с карточками каталога, он выскочил из комнаты Якова:

– Ну и дрянь этот Сологуб с его «Навьими чарами»! Гниль, упадничество.

– Да ведь нынче многие так пишут.

– Выбросить все подобное из народных библиотек, выбросить! Возьму-ка я лучше Шекспира.

Великим англичанином Федор зачитывался до утра. Драматург умел гениально раскрыть в своих пьесах богатство и противоречия человеческой натуры, показать величие и падение человеческих душ, обнажить людские страсти, зло и общественные пороки, талантливо переплести трагическое и комическое. Вот почему Федор иногда среди ночи вдруг разбудит товарищей и кричит:

– Нет, невозможно, весь сон к чертям! Слушайте же, слушайте! – и с чувством декламирует:

 
Безумные! Товарищи и я.
Судьбы святой мы исполняем волю,
И даже сталь не так закалена.
Чтоб нанести удар ревущей буре,
Чтоб умертвить упругую волну...
 

Ну, скажите, что это не про нас и не про самодержавие?

В БАШНЕ ПОД ЗАМКОМ

Собрание на квартире учительницы Ольги Патлых кончилось, и Федор, соблюдая обычную осторожность, выскользнул на улицу. Расходились по одному. Мороз пощипывал щеки, под ногами приятно похрустывал еще крепкий мартовский снежок. Зима на Урале долгая.

Квартала через три Сергеев довольно усмехнулся: кажется, обвел здешних шпиков! Они в последнее время не давали житья.

И вдруг Федор услышал за спиной торопливые шаги. Не оглядываясь, одним боковым зрением он уловил позади себя чью-то тень. Сергеев вильнул в сторону, но навстречу выскочили городовые с револьверами в руках:

– Стой! Руки вверх!

Прикинувшись обывателем, на которого напали грабители, Федор бросился в переулок и заорал:

– Караул, грабят!

Прием не удался. Впереди еще полицейские. Сбив Федора с ног, они с трудом связали его. Силен, как таежный медведь!

Федор пришел в себя лишь в тюремной камере. Тяжелая дверь захлопнулась за ним с визгом и скрежетом.

«Замурован, отрезан от жизни...» – вспомнились Сергееву невесть откуда взятые слова. Из песни или из книги, а может, просто кто-то их произнес. Замурован – да! Но от жизни не отрезан. И здесь есть жизнь – своя, конечно. Что ж... Отведаем харчей еще и пермской тюрьмы.

Сейчас, лежа на тюремной койке, Федор недоумевал: почему «фараоны» обыскивали его с опаской? Словно он был обвешан бомбами. Странно, очень странно... И это «руки вверх!». Так обычно берут не политических, а опасных убийц.

На допросе многое прояснилось. Следователь гаркнул:

– Попался, душегуб! Фамилия, откуда родом, звание?

– Не тыкайте, – строго сказал Федор. – Паспорт у вас.

Щуплый следователь насмешливо разглядывал узника.

– Политического из себя строишь? – с издевкой произнес он и зашипел, как гусак: – Не ври, разбойная морда! Нам доподлинно известно – ты из шайки Лбова! В каком она сейчас лесу?

«Лбовец? Вот оно в чем дело!» – изумился Сергеев, еще не зная, радоваться или печалиться. Итак, его приняли за одного из тех дружинников-боевиков, которые в позапрошлом, 1905 году, после поражения на Мотовилихе – пермском пушечном заводе, – ушли в тайгу. «Лесных братьев»—так они себя назвали – возглавил беспартийный Александр Лбов. Малограмотный, безумно смелый, он ранее служил в царской гвардии. Но из казармы, с ее муштрой, карцером и рукоприкладством офицеров, он вынес лютую злобу на самодержавие. Дерзкие налеты Лбова на полицейские участки, ограбления банков и почтовых поездов наводили страх на местные власти. Зато бедный люд всячески помогал «лесным братьям». Но партизанщина и «эксы» мало-помалу превращали лбовцев в обыкновенных разбойников, обреченных на виселицу и каторгу. Партия осуждала авантюры лбовцев – они приносили больше вреда, чем пользы, порочили революцию. Немало сил потратил Федор на то, чтобы вырвать из глухой тайги вчерашних дружинников, попавших на удочку эсеров и анархистов. Но многие еще в лесу. И вот...

– Какой я лбовец? – пожал плечами Федор. – Чушь!

– А кто же ты тогда?

Федор ответил не сразу. В самом деле – кто же он тогда? Не признаваться же, что он руководитель пермских большевиков!

– Кто я? – произнес наконец Федор. – Только не лбовец! Иногда меня называли Александром Ивановичем! А родных, фамилии и звания своего не помню.

Как ни бесновался, ни угрожал следователь, Сергеев ничего не сказдл. Пришлось прекратить дознание.

Потянулись на «романовской даче» тоскливые и голодные дни, а за ними недели. Федор не раскрывал свое истинное лицо. Любая обмолвка поможет следователю добраться до правды. А придумать более удачную версию, чем та, что он лбовец, Сергееву не удавалось. Оставалось жить «Иваном Непомнящим» – таких было полно по тюрьмам и на каторге.

Но что там на воле, кто арестован, кому посчастливилось избежать этой участи? А он все еще подследственный... Не дают книг, бумаги, он лишен прогулок и права переписки. Стучал в стену, но ответили нечто малоразборчивое. Он в башне, общие камеры далеко. И все же из этого невнятного стука Федор понял: арестовано после собрания не много людей. Но если все же часть комитета взята, почему его считают лбовцем? Значит, товарищи не выдали его.

Ночь... Самое тяжкое время в тюрьме – ночь. Не спится Федору. Как вести себя дальше? Не с кем даже посоветоваться. Эдак до самой смерти просидишь под замком!

Тихо в одиночке, как в склепе, только солома шелестит в полуистлевшем тюфяке да сердце бухает набатом, словно зовет на помощь.

Под потолком камеры окно с кусочком неба. Оно темное, а на нем видны бледные звезды и отражается марево городских огней. Сергеев понимал: враг обезвредил его и теперь начнет подрывать и подтачивать его физические силы. Не бывать атому!

Федор сжимал кулаки и вскакивал. Бег на месте, глубокое дыхание и гимнастика. Съедать все, что приносят: омерзительно синюю кашу, пустую баланду и клейкий хлеб... Выцарапывал ногтем на сырой штукатурке формулы по механике, любимые стихи.

Днем минут десять отогревался в сводчатой комнате следователя. Тот задавал ему одни и те же вопросы:

– Имя, фамилия, откуда родом? Говори!

– Запамятовал, все запамятовал.

– Может, политик? Да еще из столичных штучек.

– Проверяйте, коли не лень.

Но сегодня следователь ошеломил его:

– Надоело с тобой вожжаться. Не один ты у меня! Засудим как бродягу.

Все внутри у Федора содрогнулось. Каторга вкупе с уголовниками! Вот чем обернулось его молчание... Что же делать?

Но вечером – неожиданная радость: перевели в общую камеру подследственных политических. Эсеры, анархисты и меньшевики, к счастью – и ленинец Гриша Котов. Федор сделал вид, будто не знает его, только подмигнул незаметно. Дескать, позже растолкую все, а пока – молчок! В камеру наверняка подсажен провокатор.

Когда все уснули. Котов рассказал, что в ту мартовскую ночь, после собрания, успели уйти все делегаты, избранные на Пятый съезд партии, в том числе харьковчане – Дима и Костя Бассалыго. Россохатский и Саша Васильев тоже избежали ареста. Протоколы собрания во время налета полиции успели выбросить в форточку, но городовые утром нашли их за домом в сугробе, и теперь следователь изводит арестованных: что за Артем фигурирует в протоколах и кто из них этот Артем? Все, конечно, открещиваются от протоколов и от «какого-то Артема». Выла обычная вечеринка, вот и все.

– Добро, – сказал Федор. – И впредь так держитесь.

То, что друзья и все делегаты съезда на воле, – просто отлично! Обидно только, что он, Сергеев, тоже избранный делегатом, не увидит Ленина. Но Ильич останется доволен: Урал крепко завоеван большевиками! В числе делегатов от этого пролетарского края и сам Владимир Ильич.

ОТЕЦ ОТРЕКАЕТСЯ ОТ СЫНА

В каждой тюрьме своя, особая жизнь. Узники отрезаны от мира. Но связь с ним не обрывается. Она поддерживается через поступающих в тюрьму и уходящих на волю, через подкупленных надзирателей.

Еще шире связи внутри самой тюрьмы. Перестукиваются из окна в окно, с этажа на этаж, опускают на ниточках письма, во время прогулок под ноги заключенным летят хлебные шарики с записками.

Партийные друзья настоятельно советовали Федору: «Назови настоящую фамилию, иначе с тобой расправятся как с бродягой. Да, ты политический, но улик-то против тебя нет?»

Сергеев и сам понимал бессмысленность дальнейшего поединка со следователем. Время выиграно, подполье снова окрепло, никто не пострадает от его признания, с него снимут клеймо лбовца.

На очередном допросе он заявил следователю:

– От прежних показаний отказываюсь. Я – Сергеев Федор Андреев из деревни Проваторовой, Фатежского уезда, Курской губернии.

Следователь не обрадовался этой новости:

– Скажите пожалуйста! С чего бы это на правду потянуло?

– Не хочу быть Иваном Непомнящим. В кошки-мышки играть.

– Хм-м... Значит, ты Сергеев? Федор? – задумчиво произнес судейский чиновник. – Это еще надо, чтобы кто-то подтвердил!

– Перестаньте тыкать! Записывайте адрес родителей.

– Ага! – оживился следователь. – Политический?

– Да, я противник самодержавия. И только.

– И только? Ну, это мы еще посмотрим! Кажется, вы и есть та самая персона, которую мы давно ищем...

Федор не обратил внимания на эти слова – так облегчило его признание. А следователь всполошился. Несомненно, задержанный– важная птица из пермского подполья!

В камеру Федор вернулся веселый:

– Уф-ф... Наконец-то сбросил чужую личину!

Теперь надо воспользоваться привилегиями, вырванными революцией для политических заключенных. Отныне ему перестанут «тыкать», дадут бумагу и книги.

Прошло два месяца. И снова в сердце тревога. Адрес родителей он дал правильный. Почему же отец не удостоверяет личность родного, хоть и не очень любимого сына?

Минуло еще недели три, и Федора наконец вызвали на допрос.

– Кто же вы в действительности – Александр Иванович или по-прежнему Непомнящий? – язвительно вымолвил следователь.– Уж, во всяком случае, не Сергеев!

– Как это так – «не Сергеев»?! – воскликнул Федор. – Я Федор Сергеев, и никто иной.

– Не валяйте дурака! Отцу показали в полицейском участке Ак– Булака вашу фотографию – фас, профиль и во весь рост. Но он ответил, что не знает такого.

– Неправда! – побледнел Федор. – Быть не может.

– То, что у него есть сын Федор, господин Сергеев подтвердил. Этого он не отрицает, но... Почему вы решили присвоить именно эту фамилию? Федор что – мертв? Рассказывайте все без утайки!

– Покажите мне письмо отца.

Раскрыв папку, следователь протянул Федору подшитую к делу бумагу.

Действительно, почерк отца. Он не признавал на снятой в тюрьме и показанной ему фотографии своего сына. Следователь наслаждался растерянностью арестанта. Раз нельзя его обвинить в политических преступлениях, надо судить по другой статье. По всему – опасный человек...

– Объявляю ваши последние показания ложными, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Возвратясь в камеру, Федор сел за письмо:

Здравствуйте, дорогие родители! Волею сил, от меня не зависящих, я оказался снова там, где Вы меня видели в Москве и в Воронеже. Вам это, вероятно, уже известно. Мне подали заявление, в котором Вы, на предъявление Вам моей фотокарточки, меня не признали... Эта история с Вашим отказом грозит принять неприятный оборот. Раз Вы заявляете, что я не Ваш сын, мне предъявят обвинение уже по уголовному делу, по ст. 951, которая грозит 3½ годами каторжных работ...

Федор так разволновался, что приписал на полях наивное:

Папаша, может быть, Вы меня не узнали, потому что пять лет назад у меня не было ни усов, ни бороды?

Теперь оставалось набраться терпения и ждать ответа. Время в тюрьме заполнял разумно. Читал, отсыпался за все свои бессонные ночи, а затем брался за учебники механики и английского языка. В тюрьме еще не наступила пора жестоких притеснений: позволяли навещать друзей в соседних камерах, устраивать диспуты. Вскоре Сергееву, любимцу тюрьмы, заключенные дали новую кличку– «Федя Громогласный». Федор громко протестовал против драконовских правил, ущемляющих и без того жалкие права арестантов и достоинство человека. Его голос слышен был на всех этажах тюрьмы.

Месяцы бежали за месяцами, а следствию не видно конца. Минула весна, настало лето, пожелтели и опали листья на березах, стукнули первые морозы, а отец все не присылал ни писем, ни спасительного признания в том, что на предъявленной ему фотографии действительно снят его родной сын.

Сперва Федор грешил на тюремную цензуру, а потом догадался: отец зол на него, непутевого, никак не может простить блудного сына, не пожелавшего стать «приличным человеком», его помощником. Но в душе Федора еще теплилась надежда: может, старик просто боится повредить ему своим признанием?

И Федор решил написать в Сурско-Михайловку. Как он раньше не сообразил?! Оттуда непременно откликнутся!

Милая сестра Дарочка, признай хоть ты меня, раз отец родной отказался и не признал. Но я на него не обижаюсь...

Над головой Федора сгущались новые тучи. Следствие умышленно затягивалось. Но сколько можно держать в тюрьме человека, не предъявляя ему обвинения? Подследственный жаловался на произвол и уже порядком надоел губернскому тюремному инспектору Блохину. Этот главарь пермских черносотенцев стремился расправиться со строптивым заключенным. Повод вскоре представился.

На стене камеры Сергеева красовалась надпись: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Блохин не счел за труд стереть восклицательный знак и дописать угольком– «в тюрьме»! Инспектор ушел, а Федор продлил строку: «и на воле не давайте спуску кровожадным царским блохам!» Блохину доложили о дерзости острослова.

В тот же день Артема снова перевели в башню. Там уже сидел арестованный месяц тому назад Россохатский. Степана, с его чувствительной и поэтической натурой, тюрьма особенно подавила. Попал он в нее впервые. Федор всячески отвлекал товарища от невеселых дум, подбадривал его, но тот лишь печально смотрел сквозь решетку на октябрьское небо – то голубое, то затянутое снежными облаками. Иногда грустно мурлыкал сложенную им самим незатейливую песенку:

 
Тоскливо гляжу я на север далекий,
По полю Украины родимой бредя,
И мысленно вижу – сосновый, высокий,
Колышется бронзовый лес там, гудя.
Качаясь от ветра почти незаметно,
Немолчно шумит он и жалобно стонет,
Как будто бы плачет по-детски
Иль с небом далеким свой говор ведет...
 

Как-то на прогулке в крохотном дворике для «башенников» Сергеева окликнул знакомый девичий голос:

– Федя! Получил из дому ответ?

Он поднял голову и увидел в окне женской половины тюрьмы задорное личико.

– Ты, Клава? Наконец-то свиделись! – помахал он рукой Кирсановой. Эта пермская большевичка недавно тоже «села». – Молчат мои. А твое настроение?

– Терпимо... Привет от Оли Патлых. Она со мной.

Всю прогулку он разговаривал с Клавой, благо надзиратель попался из сносных.

У Россохатского появились признаки душевного расстройства. То был тих и молчалив, то начинал буйствовать. Федор как только мог успокаивал товарища. Но однажды Россохатский поразил его:

– Оставь. Я просто притворяюсь. Повидал я сумасшедших на своем веку, изучил их повадки. Может, выпустят? Не то и впрямь помешаюсь. Не по мне неволя, замки и решетки...

Сергеев недоумевал. На самом деле парень повредился умом или задумал перехитрить тюремщиков и врачей?

Как-то Клава сообщила, что у одной из подследственных чахотка и все женщины требуют, чтобы больную отдали на поруки. Но тюремщики не собираются освобождать человека со смертельным недугом. И арестантки решили объявить голодовку.

– Обещаю: и мы поддержим! – горячо заверил Федор.

Целый день тюрьма перестукивалась, всю ее лихорадило, а вечером она загудела, затряслась и загремела. Политические били в железные двери кулаками и сапогами. Артем требовал вызова прокурора и кричал вместе со всеми:

– Отдайте на поруки больную, освободите ее, палачи!

Прокурор не являлся, и в ход пошли койки, табуретки, параши.

Все это с ужасным грохотом летело в двери и окна камер.

Увлекшись обструкцией, Федор не сразу услышал запах дыма, а когда оглянулся, костер в углу камеры полыхал вовсю. В него Россохатский с сатанинским хохотом подбрасывал солому из тюфяков, бумагу, ножки от сломанных табуреток – все, что могло гореть.

Задыхаясь от горького дыма, Федор выбил оконное стекло. Загремели ключи, и в камеру ворвались разъяренные надзиратели. Сперва поволокли куда-то обезумевшего Россохатского, а затем и Федора. Били связками огромных ключей по голове, пинали ногами.

Очнулся Сергеев на полу в холодном карцере. Пощупал вокруг рукой. Один... Где же Степа?

Утром пришел прокурор. Он сказал:

– Больную временно выпустим. А вас обоих переведем в Николаевские арестантские роты. Там выбьют всю дурь.

– Не трогайте Россохатского. Костер зажег я... – сказал Федор. Знал: Степану не выдержать пребывания в «Николаевне».

Итак, судьба Сергеева была решена. Таких на волю не выпускают. В арестантских ротах – страшном застенке, упрятанном в глухой тайге, – заключенного ждут лишь пытки и мучительная смерть.

Об этом аде Федор давно был наслышан. Еще не предъявлено обвинение, еще не осужден, а закован в тяжелые кандалы...