Текст книги "Человек с горящим сердцем"
Автор книги: Владимир Синенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)
КТО ЖЕ ИУДА-ПРЕДАТЕЛЬ?
Федор злился. Ну и Николаев, будь он неладен!
Уйма заводов и фабрик, тысячи рабочих, и все народ боевой. Но проклятая охранка здесь особенно коварна и хитра. В апреле полиция накрыла отлично налаженную типографию, а в мае снова обезглавила городской комитет.
Третий день Федор (здесь он – Виктор) мается на чердаке домика на окраине. Через одно слуховое окно видно купола церквей, элеватор и корабельные мачты, в другом – желтеет скучная степь.
На эту «чистую» квартиру Сергеева поместили товарищи с явки, пока без права выхода в город. Вечерами его посещает Алексей Ухов, разметчик с Адмиралтейского судостроительного завода. Недавно вернулся из ссылки.
Он советует Федору:
– Надо выждать, Виктор... Сперва всё взвесим и обдумаем.
Федор нетерпеливо вышагивал по тесному чердаку. Солнце накалило крышу, дышать нечем.
– Известно, комитет предан провокатором. Но кто этот иуда? – спрашивает Виктор. – Надо разворачивать работу, а тут...
– Не торопись... – уговаривает его Ухов. – На воле из комитетчиков, кроме меня, остались трое. Саша Борисов – слесарь с французского завода. Еще мальчишками дружили. Теперь Семен Котелевец, монтер электростанции. Дважды был задержан с листовками. Уехал к больной матери в Херсон, только потому и спасся от ареста. Третий – Иван Чигрин, или Чумак. Тот, что на явке... Человек железный!
Все вне подозрения, и, однако, один из них предатель. Ухов прав: только начни сколачивать комитет – осведомитель сразу выдаст его жандармам. Кто же из этих троих? Как вывести провокатора на чистую воду, если город «прошпикован» агентами охранки, во главе которой прожженный царский опричник поручик Еремин? Задача!..
– Ладно, – сказал Федор, присаживаясь на кирпичный дымоход. – Посмотрим на дело трезво. Жандармы не зря оставили на свободе трех комитетчиков. Расчет простой – вызвать у подпольщиков взаимное недоверие. Допустим, мы не клюнем на их удочку и пополним комитет. Тогда господин поручик снова пустит в дело провокатора, и всех нас...
– Что же ты предлагаешь?
Федор вскочил и снова зашагал по чердаку.
– Минуточку, минуточку! – потирал он пальцами виски, словно ловя ускользающую мысль. Увлекшись, налетел на перекладину меж стропил. – А, черт! Тут и выпрямиться нельзя... – Ощупал на лбу шишку. – Слушай, Алеша, внимательно. Возникла одна забавная идейка!
Федор выглянул в слуховое окно. Рабочая слободка уже погружалась в густые сумерки.
Ухов внимательно слушал. По мере того как Федор развивал свой замысел, менялось и выражение лица Алексея.
– Такое придумал... Тебе – жить легально?! Не выйдет.
– Ты только достань деньги и необходимую одежку. Обманем жандармов – ручаюсь! Другого выхода нет.
Сергеев так убеждал и доказывал, что Ухов скоро сдался, поверил в его план.
– Сколько же надо пробыть на легальном положении?
– Пока не выведем предателя на чистую воду, – ответил Федор. – Мы успеем укрепить организацию и обезвредить провокатора. А нырну я в спасительное подполье лишь в самый последний момент. Думаю, что с месяц продержусь. Важно на первое время притупить бдительность жандармов. Надеюсь, Осип благословит нашу идею... Пригласи завтра сюда Ивана Чигрина.
«Осип»... Так революционеры шифровали в своей переписке и разговоре Одессу и Южное бюро ЦК «большинства».
Утром пришел Иван Чигрин. Лет тридцати, высокий, он казался суровым, но обладал чисто украинским чувством юмора. Выслушав Федора, он насупил черные брови, разгладил висячие усы.
– Ну-ну, побачимо, что из этой штуки выйдет! Сегодня же запрошу Осипа. Если одобрит – действуйте...
Дня через два он передал Федору через Ухова одесское «добро», и Алексей в тот же день приволок узел одежды и пятьдесят рублей.
Виктор переоделся и глянул в зеркало. Не то приказчик, не то коммивояжер солидной фирмы. Даже трость с модным набалдашником! Поправив соломенную шляпу-канотье и подкрутив реденькие, недавно отросшие усики, Сергеев подбоченился перед кривым хозяйским трюмо.
– Ну как? – спросил он. – Поверят?
Ухов придирчиво осматривал его, наконец сказал:
– Артист! Вполне хорош. – И озабоченно нахмурился. – А как у тебя насчет сапог? Не грязноваты?
Не посвященный в нелегальные дела удивился бы такому вопросу. При чем тут сапоги, если у Федора на ногах элегантные штиблеты? Но подпольщики знали – речь идет о паспорте. Чисто сработан вид на жительство или подделан неумелой рукой, «грязный»? На этот счет Федор был спокоен. В Одессе наловчились мастерить отличные паспорта со штампами прописки, но у Федора Сергеева не липовый «сапог», а подлинный документ на имя Виктора Ивановича Хлястикова.
– С сапогами полный порядок, – заверил Федор. – Действуй, как условились. Скажи Котелевцу и Борисову, что комитет из-за преследований полиции временно пополняться не будет. Пусть ведут пропаганду пока на свой риск, подбирают сочувствующих партии и ждут сигнала. Обо мне – ни слова. Дескать, насколько тебе известно, организатор не приехал. Ну, а мы... Посмотрим, господин Еремин, кто кого!
День стоял нестерпимо знойный. Все живое попряталось в тени. Федор шел по городу. Заглянул в присутственные места, где разомлевшие чиновники сидели над казенными бумагами. Закусил в трактире «Китай», против Гостиного двора. Бойкий порт, торгово-промышленный город. Много матросов и новобранцев. Здесь обучали и комплектовали экипажи для военных судов. Корабли ошвартованы у достроечных пирсов, но еще больше их на стапелях судостроительных заводов.
Ну, а то неотложное, ради чего нынче ходит он по городу? Жилье, прежде всего удобное для дела жилье! Гостиница не годится. Поигрывая тросточкой и насвистывая, Федор с видом обеспеченного бездельника фланировал по улицам Николаева. Херсонская, Спасская, Соборная... Слишком многолюдны, и тылы у них не надежны.
Заглядывая в окна первых этажей, где на стеклах наклеены писанные от руки объявления: «Сдаю в наем особняк. Плата вперед», «Сдаеца угол...» Не то, не то! Конура или подвал для «делового человека» так же не подходят, как и богатые апартаменты.
Под вечер Сергеев, он же Хлястиков, набрел на то, что искал. В конце Херсонской улицы ответвилась Десятая Военная и уперлась в Ингул, приток Южного Буга. Обе реки, сливаясь, омывают огромный полуостров. На нем и разместился Николаев.
Там, где кончалась Десятая Военная улица, стоял домик-дачка мадам Барбье, владелицы паровой мельницы. Дворник рассказал, что хозяйка уехала в родной Париж, но доходами мельницы пользуется. А дачка пустует. Обветшала, вокруг вечная пелена заводского дыма. Кому охота ее снимать?
Удача! Дом с подвалом, запущенный сад спускается к Ингулу, а дворник живет в своем домике по соседству. Справа от усадьбы мадам Барбье – пекарня с ржавой вывеской: «ТРЕШИН и с-я», за ней казармы 37-го флотского экипажа. Напротив дачи Старое кладбище с церковью и пустырем на задах.
Федор ткнул тросточкой в облупленную стену дома.
– Во сколько же обойдется мне жизнь в этой развалине?
– Тридцать целковых в месяц, сударь, – сказал дворник. – Цену назначил управитель мельницы.
– Дороговато.
– Две-то комнаты меблированы? К тому же сад.
– Ну, бог с вами! Что торговаться?
– Деньги наперед, и пачпорт позвольте. Завтра возверну. Только пропишу в полицейском участке. А вещицы ваши где?
– На вокзале. Вечером привезу.
Переночевав, Федор с утра занялся «делами»: посетил духовную консисторию и городскую управу.
Всюду представлялся доверенным лицом подрядчика-строителя господина Сергеева. Не намерены ли городские и духовные власти возводить в Николаеве новые божьи храмы, епархиальные училища или церковноприходские школы? Господин Сергеев – подрядчик опытный, строит быстро, отменно и дешевле прочих. Есть благодарности, рекомендации.
Солидные манеры доверенного покоряли собеседников. Молод, а по всему – инженер! С малых лет Федор слушал дома перебранки отца и брата с заказчиками – о торгах на строительство, о тяжбах в судах. Сгодилось!
Отец Агафон, секретарь консистории, долгогривый попик в фиолетовой рясе, обнадежил посетителя. Да, попечением городской думы и епархиального управления намечено соорудить церковь Николая-чудотворца, покровителя моряков. Безбожие и предерзостные посягательства крамольников на миропомазанника превзошли все пределы. Надо спасать народ от покушений антихриста и сатаны! А школы лишь насаждают неверие, богохульство... Их впору закрывать.
– Воистину так, отец Агафон, – смиренно вздохнул Федор. – Школы подождут. Так что же, отче, вы присоветуете мне сообщить господину Сергееву? – Он понизил голос:—Не сомневайтесь... Мы в долгу у служителей церкви не останемся! Мой хозяин щедр...
Чиновный попик стал еще любезней:
– Дело за святейшим синодом. Как только он соизволит утвердить смету и архитектурный проект, мы тотчас же опубликуем в губернских «Епархиальных ведомостях» торги. Получите преимущество... Конкурентов солидных нет. Однако необходимы подтверждения о надежности подрядчика, господин Пля... Хля... Простите?
– Хлястиков. Виктор Иванович Хлястиков. Бумаги представлю.
– Итак, господин Хлястиков, наведывайтесь.
Радуясь первым успехам, Федор посетил на Безымянной явку и через Ивана Чигрина сообщил Ухову о своем местонахождении.
Вернувшись на дачу, он снял со стены запыленную гитару и, распахнув окно, оседлал подоконник.
Выл душный июльский вечер. За забором в пекарне месили тесто, делили его на куски. В печах полыхал огонь, и запах свежеиспеченного хлеба вызывал аппетит. Надвигалась гроза, на горизонте сухо поблескивали зарницы. Федор задумчиво перебирал пальцами семиструнную :
Возмой, туча, ты возмой,
Туча грозная, ох ты!
Ты пролейся, ты пролей
Силен дождичек...
Пекари сгрудились у выхода во двор и слушали.
Ты размой-ка, размочи
Белу каменну тюрьму.
Бела каменна тюрьма,
Эх, раэвалилася...
Старинная русская песня. Ее любил дед Федора, могучий старик Арефий. Пел ее под хмельком, а сейчас она вспомнилась внуку.
Все невольнички из ней.
Они разбежалися
По долям и по горам,
По темным по лесам...
Песня лилась широко и вольно, а затем внезапно оборвалась. Молодой пекарь Петрусь восхищенно произнес:
– Ловко барин играет... А слова-то, слова какие!
Барин? Федор и позабыл, что, сняв шляпу, поставив в угол тросточку, он все еще оставался в манишке и визитке. Ох уж эта конспирация!
Скинув пиджак и развязав галстук, он весело ударил по струнам:
– А не сыграть ли вам, хлопцы, гопака? Пляшите, коли не всю силенку потратили на своего Трешина! А то грянем вместе «Славное море – священный Байкал».
Через час Сергеев знал по имени всех пекарей. Развеселый жилец угощал рабочих песнями, а они его – кренделями, сайками и рассказами о жадном хозяине.
В полночь Федор вышел в сад. Черную тишину будил собачий лай, далеко в небе громыхало. Тучи так и не пришли, не напоили сухую землю.
Ветви яблонь цеплялись за плечи Федора, словно не пуская его к сонной реке. Вода мягко плескалась о крутой берег и колыхала лодку, привязанную к столбику цепью. Замка не было. Нащупав в лодке весла, Федор обрадовался. Путь к внезапному отступлению обеспечен. Слева звякнули уключины. Сергеев коротко свистнул, и челн резко повернул к берегу.
– Ты, Виктор? – спросил Ухов. – Заблудил я чуток...
Долго они беседовали, сидя на кладке.
Начиналась новая жизнь – ночью работать, а днем... тоже работать и немного отдыхать. На плечи Сергеева, Чигрина и Ухова легла организация здешнего большевистского подполья.
Добыв с Иваном Чигриным гектограф и бумагу, Ухов доставил их лодкой на дачу. Нехитрую «типографию» укрыли под верандой. После полуночи ее вносили в подвал, а утром возвращали в тайник. Алексей снабжал Федора свежими заводскими новостями, и тот писал листовки.
КО ВСЕМ РАБОЧИМ И РАБОТНИЦАМ ГОР. НИКОЛАЕВА
Товарищи!
Пал Порт-Артур! Пала крепость, казавшаяся неприступной, как само самодержавие. Под напором японских пушек грозное военное могущество российской державы лопнуло как мыльный пузырь.
Товарищи! Раззолоченный, но весь источенный временем престол царизма затрещал и накренился. Лакеи самодержавия всеми силами его поддерживают, но что они против пролетариата? Перед нами славная работа, и награда будет на редкость хорошая. Возьмемся же дружно за ветхие столбы, подпирающие власть Романовых-Обмановых, и под рабочую песню «Эй, ухнем» уничтожим позорное иго русского народа!
Эй, ухнем, товарищи, сама пойдет!
Долой войну!
Да здравствует свобода!
Комитета, в сущности, не было, но Иван Чигрин уверенно пришлепывал каждую листовку красной печатью со словами «Николаевский комитет», а в центре печати крупно значилось: «РСДРП». Комитета не было, но он будет! Непременно будет.
Прокламации разлетались по мастерским и казармам. Ухов вечером рассказывал Федору Сергееву о событиях дня:
Снова казачьи патрули у проходных заводов, опять шпики зашныряли по городу. Но у меня им не поживиться – ниточки в руки не даю. Ты правильно придумал, Виктор! Зато Котелевец и Борисов меня попрекают: «Кто-то печатает воззвания, а мы в стороне. Коли струсил – посторонись». Обидно слышать такое от товарищей... Может, приобщить ребят? Не предатели они!
Федор хорошо понимал чувства Ухова, однако возразил:
– Но не губить же наш план. Без провокатора у вас не обошлось. Вот что скажи им: «Ладно, начнем активно действовать! Ты, Котелевец, берись за ремесленников; Борисов займется матросами и новобранцами, а я, мол, поведу агитацию среди рабочих верфей и порта. Не завалимся через месяц – доизберем комитет». Даст бог, к этому времени Осип подкинет нам обещанного пропагандиста. – Затем, после небольшой паузы, Федор добавил: – А кто из них особенно настаивает на создании нового комитета, интересуется связью с Одессой?
– Оба кипят! Пожалуй, Саша сильнее... Неужели?!—И Ухов помрачнел. – Тогда и меня бери на подозрение, и Ивана Чигрина... И учителя Ходоровского, хозяина конспиративной квартиры, где живет Чигрин.
– Ну-ну, не увлекайся! – невесело усмехнулся Федор. – Кому– то надо верить безоговорочно. Ты, Алеша, не спеши с выводами... В общем-то, приятели твои рассуждают как честные люди, которым дороги судьбы революции. Говоришь, не терпится им развернуть работу? Так ведь и я к тому же стремлюсь! Ты вот что, покажи-ка мне хоть издали этих парней. Присмотрюсь и, может, мысли их прочитаю! – пошутил он.
– Отчего же... Покажу.
БЛАГОНАДЕЖНЫЙ ГОСПОДИН ХЛЯСТИКОВ
Воскресный день за городом на берегу широкой реки.
Любят николаевцы урочище Спасское. Здесь, на крутом изгибе Буга, тенистые вербы, зеленые лужайки и серебристо-песчаные отмели. Сюда идут и едут любители покупаться и поплавать, понежиться на янтарном песке под жгучими лучами южного солнца. А как приятно вдохнуть полной грудью пряный запах привялой травы! На лугах за рекой идет сенокос. Все хотят отдохнуть от городского шума и суеты. Здесь и звуки мягче – они далеко разносятся по сверкающей глади реки. Визг купающихся детей, говор и смех взрослых, а где-то рядом за кустами шумит закипающий самовар и хлопают пробки из бутылок с шампанским: купечество гуляет. Поодаль мастеровые: скромные закуски, пиво и танцы под гармонь.
Закрыв глаза, Федор млеет под солнцем на горячем песке. Хорошо! Но дремать нельзя...
Вскоре послышался знакомый голос Ухова.
– Там, где брошу ракушку, – одежка Семена... – сказал он тихо и, не замедляя шага, прошел мимо.
Федор повернулся на бок и проводил Алексея взглядом. Обогнув четверку азартных картежников, Ухов как бы невзначай уронил ракушку на чьи-то аккуратно сложенные брюки и ушел в заросли ивняка.
Федор перевел взгляд на реку. Там плавали, бултыхались и ныряли купальщики. Который же?
Рядом с Федором, покряхтывая, грузно опустился на песок усач в соломенной шляпе. На щеке его чернела бородавка. Сняв рубаху и башмаки, он с наслаждением прилег, вытянув ревматические ноги.
– Господи, ну и жара! – простонал незнакомец. – Уходился.
– Окунись, папаша, – посочувствовал Федор. – В воде сразу полегчает! Всю усталость как рукой снимет.
– Нельзя, – сказал тот, разглядывая из-под широких полей брыля резвящихся в воде купальщиков. – Кабы мог!
«Чудак! – дивился Федор. – Воды боится, а притащился сюда. Любоваться рекой? Она и в городе выглядит не хуже... А вот, должно быть, и Семен Котелевец!»
Поджарый чернявый парень сбросил со своих штанов ракушку и стал поспешно одеваться. «И чего он опасливо косится на соседа– ревматика и на безобидных картежников? С таких подпольщиков, запуганных охранкой, толку как с козла молока! Арест – не мед, но каждого из нас ждут еще большие испытания... Ишь как сводит брови, а они и так срослись у него на переносице».
Внимательнее разглядеть Котелевца Федор не смог... «Да и зачем? Узнать при встрече узнаю, а чем он дышит, сейчас все равно не пойму!»
Одевшись, Котелевец скрылся в кустах – догоняет Ухова.
И сосед-чудак вдруг заторопился. Сунув ноги в башмаки, он подался в том же направлении, где исчезли Ухов и Котелевец.
Утопая по щиколотку в песке, он с трудом волочил свое рыхлое тело. Поравнялся с картежниками. Звучно шлепали засаленные карты. Один из парней, не вставая, сделал пожилому бедняге подножку. Мужчина зарылся носом в песок. Шляпа его покатилась к реке.
Компания заржала. Злорадно, вызывающе.
– Гуляй, Шкреба, осторожнее – тут не тротуарчик!
– И сопли утри, – добавил второй парень, тасуя колоду. – Жаль, что из твоего румпеля потекла не красная юшка!
Обернув к парням искаженное злостью лицо и выплевывая песок, усач погрозил им кулаком и перевалил через пологую дюну.
На скулах Федора заиграли желваки, руки стали чугунными. Не терпел он разухабистых «шуток».
– Бессовестные! – пристыдил озорников. – Человек старше вас, а вы над ним измываетесь. Негде силу применить?
– Зря, мил-человек, за гниду заступаешься, – лениво бросил долговязый парень. – Шкреба – полицейская шкура! Выслеживает добрых людей и сажает в тюрьму, а ты... Не его ли поля ягода?
Федор покраснел. Шпик! Самый настоящий... И как он не сообразил? Искал провокатора, а проморгал полицейскую ищейку! Так вот почему Котелевец засуетился и удрал. Но парни – молодцы! Пока сыщик барахтался в песке, Ухов с Котелевцом успели скрыться. Итак, Семен не провокатор. Остается Борисов.
– Обмишулился, братцы... – сконфуженно молвил Федор и подсел к дружной четверке рабочих с Французского завода.
Минут через пять он уже играл с ними в «дурачка», а потом читал им «Южную Россию», по-своему толкуя напечатанное в газете. К вечеру Сергеев и парни расстались друзьями. Федор быстро находил путь к сердцам даже старших по возрасту. А эти ему почти ровесники, открытые души. Токарь Гордейчук, слесарь Кузьма Рудковский, литейщик Арсений Минеев, четвертый, Ваня, со смешной фамилией Седьмой, тоже литейщик, недавно приехал из Тулы.
Вечером Ухов подтвердил: верно, есть у поручика Еремина филер Шкреба. Выл мастером на Французском, наушничал на рабочих администрации, за что и был после забастовки по требованию стачечников уволен. Рабочие прозвали его «Бородавкой». Видели черную у него на щеке? Позже охранка приютила Шкребу, своего холуя.
Тип мерзкий, – поморщился Алексей, продолжая рассказывать о шпике. – Вчера он потерял наш след. Однако, Виктор, ты меня убил. Выходит, Сашка?.. Не представляю. – В глазах Ухова было столько муки, что и Федор расстроился.
Борисова Федор увидел на квартире у Алексея Ухова: сидел в чуланчике, смотрел на приятелей в щель, слушал страстную речь Александра Борисова и поражался. В этом человеке, который продался жандармам, пропадает великий артист! Так искусно маскировать свои чувства? В глазах ненависть к самодержавию... Но если его искренность не наиграна? Тогда... Действительно, почему Алексей сегодня так вял и бесцветен?
Федор вздрогнул. Ухов?! Нет, и это никак не вяжется! За две недели не распознать человека? Интуиция его еще не подводила! И разве охранка, располагая осведомителем из недр самой организации, позволила бы столько времени водить себя за нос? Тогда... Тогда прочь все подозрения! Войти в контакт с Борисовым и Котелевцом, доизбрать комитет, развернуть работу. Одиночкам-подполыцикам, как бы они ни надрывались, революции не совершить.
У Сергеева был твердый распорядок времени. Как правило, с двух часов ночи до пяти часов утра печатал с Уховым в подвале дачи прокламации, намечал с ним, что делать в ближайшие дни. До двенадцати часов спал, затем отправлялся в город. Заглядывал в консисторию, в городскую управу. Там все еще, к счастью, разводили руками:
– Увы, о торгах пока ничего не слышно!
– Жаль, жаль! Что ж... Обождем еще.
Пообедав в ресторанчике при гостинице «Петербургская», он покупал в магазине еду на ужин и к семи возвращался домой.
У Сергеева свой расчет. Если за ним установили негласное наблюдение, слежка успокоит охранку. Маршрут у него однообразный, день расписан по часам, на связь с подозрительными лицами не выходит.
Первые дни пребывания в Николаеве Федор замечал за спиной какие-то неясные тени. Он не оборачивался, и шпики отстали.
Желая полностью отвести от себя внимание полиции, Федор решил «проветрить» свое жилье испытанным способом. На клочке оберточной бумаги сочинил на самого себя безграмотную анонимку.
Ваше высокородие! По нашей десятой Улице в порожнем домике мамзели Барбе обявился неизвесный мущина. Водку непёт гостей не водит. Неужто одними песнями жив? Дворник кажет звать ево по фамилии Хлюстиков имя забыл. Как бы не стрикулист которые Бонбы супротив властей с порохом мастерят худое на осударя-Батюшку замышляют. Пресеките христа ради непорядок потрусите дачку.
Мирные Суседи.
Таким же измененным, корявым почерком нацарапал поверх дешевенького конверта без марки:
Господину Миколаевскому полицмейстеру прямо в руки доставить.
Опустив письмо в почтовый ящик, Федор тщательно очистил свое жилье от всего подозрительного, перенес гектограф из-под веранды в конец сада и зарыл под яблоней. Придется пока не печатать.
На самом видном месте стола положил письмо. Грамотное, написанное другими чернилами и своим почерком:
Милостивый государь и мой благодетель, Андрей АрефьевичI
Надоело сидеть в богоспасаемом граде Николаеве и ждать обещанный протоиереем о. Агафоном подряд. Как я Вам уже отписал раньше, о возведении новой церкви Николая-чудотворца пока одни пространные разговоры, а надлежащего толку нет, и я лишь понапрасну проживаю Ваши деньги. Святейший Синод все еще не благословил здешние духовные власти на торги. Правда, сейчас консистория усиленно предлагает капитально ремонтировать иждивением здешних купцов Рождество-Богородицкий собор и церковь во имя св. Алексея, человека божьего. Всех работ тысяч на двенадцать, но выгода нам весьма сомнительна. Скряги, коих свет не видывал! Отпишите, какое будет Ваше согласие. С сим пребываю в почтении Вам покорный слуга и доверенное лицо.
Хлястиков В. И.
К приему званых гостей Федор был вполне готов. Ждать их пришлось недолго. Уже на второй день, вернувшись домой, постоялец дачи обнаружил, что тут кто-то побывал. Вещи на местах, но видно, что их трогали. Рылись в саквояжике, оставили след и на столе даже гитара на стене висела не как обычно.
Прощупывают после того, как получили анонимку... Именно в те часы, когда он отсутствует. Значит, им известен его распорядок дня? Тем лучше.
Двое суток близ дома торчали шпики, по вечерам маячили в дальних углах сада, а когда Федор вышел в город, за ним увязался филер. Ба, да это же Шкреба! Шпик неотвязно волочился за Сергеевым, а тот лишь посмеивался: «Мало, Бородавка, у тебя мозолей? Побегаешь да отвяжешься...»
На третий день Федор объелся в саду фруктов, и его стало мутить. Пришлось отставить прогулку в город и прилечь на диван.
Уже сквозь дрему услышал у входных дверей какую-то возню и шорох. Кто-то осторожно ковырялся в замочной скважине. Выдержка изменила Федору, и он ринулся к двери. Но пока отпирал, неизвестный растаял в сумерках. И все же Сергеев мог поклясться: непрошеный гость – снова его препохабие Шкреба!
«Нет, господин Еремин, это переходит всякие границы приличия! Этого я так не оставлю...» – решил Сергеев и отправился в полицию.
Помощник пристава равнодушно внимал посетителю.
– Ужасно нахальные грабители! – жаловался тот. – Ключи подбирают, под окнами ночью бродят. Оградите, бога ради!
Но стоило Федору назвать свою фальшивую фамилию и адрес, как полицейский чин оживился. На ловца и зверь бежит!
– Господин Хлюстиков из домика Барбье? Тек-с, тек-с...
«Ага, и ты уже знаешь о подметном письме!» —отметил про себя Федор и поправил составителя протокола:
– Виноват, Хлястиков... Значит, я могу надеяться?
– А вы сомневались? – почти оскорбился помощник пристава.– Пройдемте-ка к начальнику сыскной части. Все николаевское жулье дрожит, заслышав имя господина Еремина.
«Фараон принимает меня за дурачка, – усмехнулся мнимый Хлястиков.– Знаем мы эту «сыскную часть»!»
Поручик Еремин раньше служил в гвардии, но оттуда его вытурили за какой-то неблаговидный поступок. Допрос вел в тоне задушевной беседы. Мимоходом поинтересовался занятиями Федора в Николаеве, местопребыванием его «хозяина». Тот охотно отвечал: – В Ак-Булаке, Оренбургской губернии, ваше благородие. Пишу своему благодетелю часто. А уж ответа на них... – Он беспомощно развел руками. – Когда дождусь?
– Далековато, – согласился Еремин, изучая лицо собеседника.– И в Ак-Булаке у господина Сергеева подряд на церковь?
– Что вы?! – всплеснул руками посетитель. – Там больше магометане. Хозяин мой железную дорогу из Илецкой Защиты в Актюбинск тянет. Пустыня, безводье и солнце немилосердное... Но что делать, ваше благородие, если в России стали забывать бога? Святые отцы жалуются на ничтожность доброхотных даяний мирян и скорбное безденежье.
– Незавидное у вас положение! – посочувствовал Еремин. – А если синод изыщет капиталы и благословит Николаев на строительство божьего храма? Неужто ваш хозяин оставит работы в Оренбургской губернии?
Федор с прежним простодушием ужаснулся:
– Боже упаси! Если я заполучу здесь выгодный подряд, церковь заложит старший сын господина Сергеева – Егор Андреевич. Ныне он заканчивает храм Воздвиженья в селе Федоровка, Александровского уезда, что на Екатеринославщине. А через год, закончив чугунку, прибудет со всей артелью и мой благодетель, Андрей Арефьевич... У Сергеевых, ваше благородие, фирма солидная! Не шаромыжники какие-нибудь.
Федор говорил горячо и так вошел в роль, что и сам почти поверил, будто он доверенное лицо своего отца. Впрочем, значительная часть его рассказа чистая правда. Захоти он, отец и впрямь доверил бы ему свое дело.
– Что ж... Пожелаю вашей фирме удачи! – сказал Еремин, утратив интерес к подметному письму и посетителю. Разумеется, для очистки совести запрос в Ак-Булак будет послан. Только когда же из диких песков ждать ответа? Консистория и управа подтвердили свои деловые отношения с Хлястиковым. Обыск и наблюдения филеров ничего компрометирующего не принесли. – Положитесь на полицию, господин Хлястиков:..– Еремин встал. – Преступников мы непременно изловим. Честь имею!
Теперь Федор знал: негласное наблюдение за его персоной будет снято как беспредметное. Конечно, до поры до времени... У охранки уйма иных забот. Николаевские рабочие бурлят, протестуют против войны и мобилизации запасных. Вот и получается: наложили фараоны на дверь печать, а мыши за ней хлеб точат!
