Текст книги "Человек с горящим сердцем"
Автор книги: Владимир Синенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)
БЕССЛАВНЫЙ КОНЕЦ ПРЕДАТЕЛЯ
Дня через три Шкреба вручил Федору две измятые бумаги. Тот прочитал их под тусклым уличным фонарем, и лицо его помертвело. Надежда на то, что Котелевец оклеветан филерами, рухнула... Не станут эти гады за здорово живешь подписывать себе смертный приговор!
– Ну? – угодливо извивался Шкреба. – Сгодится такое?
– Вполне, – с ненавистью процедил Федор. – Теперь, ваше шпионство, можете бастовать до скончания веков!
– То есть? – недоумевал Бородавка. – Нам бы поскорее выиграть забастовку, получить прибавку и прочее... Ты в каком смысле говоришь?
– А в том, господа филеры, что сматывайте удочки из Николаева! Распрощайтесь навсегда и с охранкой и с революционерами.
– Нарушаешь обещание?
– Бровастый уже не конкурент филерам на этом свете! Но и вам не работать у господина Еремина.
– Так это же нечестно! – возмутился Шкреба.
– Вам ли болтать о чести? Запомни: если хоть один филер вернется к старому корыту, я вручу охранке ваше письмо.
Шкребу словно паралич разбил. В таком состоянии Федор покинул агента охранки.
Оставалось разоблачить Котелевца перед Борисовым, Уховым и другими товарищами. Они вправе подумать, что расписка и письмо сфабрикованы охранкой, чтобы разрушить подполье руками самих революционеров.
Утром Федор нашел изменника на городской электростанции,
– Не удивляйся моему появлению... Я только что из Одессы. Согласовал там созыв общегородской сходки и выборы в комитет.
– Да ну?! —обрадованно взлетели брови Семена. – А я уже думал: куда пропал наш Виктор? А где и когда собрание?
– Завтра в девять вечера в саду дачи Барбье предварительно соберутся районные организаторы и актив. Будет представитель из Центра... – подчеркнул Федор. – Но ты никому об этом ни слова! Остальных товарищей я сам извещу. Пароль: «Который час?» Отзыв: «Пробил последний!» Жди меня в восемь на Молдаванке у ночлежки. Вместе пойдем.
Ухову, Борисову и Чигрину Федор не сообщил о «собрании», а лишь попросил их ждать его завтра в лодке вблизи от ночлежки.
Но тестомесу Петрусю и матросу Павлу Сидорову из 37-го флотского экипажа он поручил следить за дачей Барбье и ее окрестностями. Если патрульные увидят, что вечером к даче подбираются городовые, пусть Петрусь Залыгин ровно в девять вечера запустит ракету со двора пекарни. Если же у дачи полицейские не появятся, сигнала не давать.
Семен Котелевец пришел к ночлежке купчихи Кореневой раньше назначенного часа. Сюда вереницей тянулись нищие, тряпичники, безработные – бездомный люд. За пятак спят вповалку на полу, а за гривенник – на нарах. В дом набивается до пятисот человек. Духота, вонь, насекомые.
Котелевец еле дождался Виктора. Тревожно переминаясь, он бросал беспокойные взгляды по сторонам, словно что-то предчувствуя. Федор подошел суровый, тоже взвинченной.
– Пошли... Вернее, поедем на лодке. Товарищи ждут нас.
Федор сел на корму у руля. Спиной к нему нахохлился, как ворон, Иван Чигрин. На второй скамейке дружно гребли в два весла Борисов и Алексей. Котелевец устроился на носу. Вскоре лодка была уже на середине полноводного Ингула. Река плавно катила навстречу холодные волны. Справа мерцали огоньки города.
Мрачное настроение Федора передалось остальным. Что с веселым Виктором? Все, кроме Котелевца, не знали, куда они плывут.
А Федор, поглядывая на берег в сторону дачи, время от времени вытаскивал часы и присвечивал спичкой. Наконец нарушил молчание:
– Суши, ребята, весла. Постоим чуток на фарватере...
Котелевец забеспокоился.
– Зачем? На собрание опоздаем. Нехорошо! Правила конспирации требуют точности, а мы прохлаждаемся. Греби, Лешка!
Иван Чигрин повернулся к Федору, недоуменно подняв плечи.
– Собрание? Что за собрание?
В неверном свете звезд было видно, как забегали глаза Котелевца.
– Не знаете, что ли? Скажи им, Виктор!
Две минуты десятого, а сигнала нет... Что он сейчас скажет товарищам, Котелевцу? Неужели предатель не доложил охранке? А может быть, там решили пока не трогать организацию, выждать. Нет, уж слишком велик соблазн схватить актив, и особенно «представителя Центра»! Тогда что же? Котелевец чист, а его, Федора, разыграл Шкреба...
– Чого мовчишь, Виктор? Кажи, що задумав? – сказал Чигрин. – Чого ты нас покликал сюда?
И в этот миг на берегу с шипением взлетела ракета. Вычертив в небе огненный след, она поднялась в черный зенит.
– Сейчас скажу, – произнес Федор и нащупал в карманах смит-вессон. – Какой у нас сегодня пароль, товарищи комитетчики?
Чигрин начал кое-что понимать, но Борисов и Ухов лишь недоуменно переглянулись. Пароль? А Котелевец торопливо ответил за всех:
– «Который час?» А ответ...
– «Пробил последний!» – воскликнул Федор. – Твой последний. Бровастый! Ты изменил делу рабочего класса, нашей партии, и мы будем тебя судить по законам подполья. Твое последнее слово!
Но Бровастый молчал. И его безмолвие было яснее признания.
Федор рассказал, как шпики выдали своего «конкурента», как ракета подтвердила эти сведения.
– Нет, нет! – взвизгнул Котелевец. – Все не так... Я не выдавал... я... Они сами, все сами! А я...
– Не винен, клята душа?! – выдавил из себя Иван Чигрин. – Значит, не ты, подлюга, наслал в хатыну мадамы Барбье полицаев, а я, чи Олекса з Сашком, або наш Виктор? – Он засучил рукава. – Хлопцы! Дозвольте мне замарать руки, чтобы наш приговор над этим предателем привести в исполнение? – И, не ожидая ответа, двинулся к провокатору.
Челн заколыхался; Котелевец опомнился, вскочил. Взгляд безумный, волосы дыбом. За спиной черная вода, а к нему приближался Чигрин – неподкупная совесть подпольной организации.
То ли сильно качнулась лодка, то ли Котелевец сам выбрал смерть, но он кулем свалился в реку и сразу пошел на дно.
Леша Ухов не выдержал и закрыл лицо руками.
Лодку сносило назад в Южный Буг.
Федор сказал:
– Леша, бери весло... И ты, Сашко, очнись! Нам предстоит еще плыть и плыть против течения.
ЧЕРНОРАБОЧИЙ ТИМОФЕЕВ
Весть о том, что царь расстрелял девятого января 1905 года в Петербурге шествие рабочих, направляющихся к нему с петицией, застала Федора Сергеева на харьковском вокзале. О воскресной трагедии все говорили, но газеты писали туманно и скупо.
Зал третьего класса был полок переселенцами, безработными, мыкающимися по стране в поисках куска хлеба. Оборванные и голодные, они теснились на скамьях в ожидании поездов.
Баюкая измученных дальней дорогой детей, бабы тихо кляли судьбу, а их мужья внимали бойкому усачу в потертой тужурке:
– Пошла это, значит, мастеровщинка питерская к царю хлебушка просить. Ну, известно, взяли с собой патреты его да хоругви церковные. Попереду, стало быть, поп Япон...
– Гапон, – поправил Федор.
– Пущай Гапон, – согласился рябой усач. – Куда нам без долгогривого? Подошел народ, стало быть, ко дворцу государеву, а он, наш-то миропомазанный, возьми да прикажи палить по жалобщикам. Дескать, куда прете? Кого убили, кого покалечили... Правда, и живых, сказывают, маленько осталось. Робить кому-то надо?
– Дела-а... – протянул шахтер, с лицом, усеянным синими крапинками угля. – Дела как сажа бела. И чего его-то величество мог посулить людям, окромя свинцового гороху?
Поправив пестрый платок, одна из баб печально вставила:
– И детишек ироды не пожалели. Несмышленышей-то за что?
– Вот глупая, – высунулась из-за спинки соседней скамьи чья– то бородатая голова. – Пуля кроет всех подряд. И чего по улицам зря шататься? Бог-то вознаграждает прилежных!
– «Всех подряд»... Ишь какой разумный! Небось сам первый дармоед-лавошник, – рявкнул на него рассказчик и снова обернулся к слушателям. – А говорили, царь за народ, только министры его обманывают.
– Так и есть, – опять вставил защитник «неразборчивой пули».– Царь-батюшка непричетен – не его вина.
– Сгинь, анафема! – замахнулся на бородача шапкой шахтер. – Раскусили! А ведь политики упреждали нас: не верьте коронованному – сущий кровопивец.
Бородач нырнул за спинку с резным орлом. Теперь уже Федор знал: шахтер и усач сами все разъяснят.
Ему сейчас никак нельзя ввязываться в беседу и обращать на себя внимание шпиков. Партия поручила ему укрепить харьковское подполье, дать бой здешним меньшевикам! А с Николаевым и Елисаветградом, вероятно, распрощался навсегда...
– Ты тоже скоро политиком заделаешься, – грустно вздохнула женщина в пестром платке, робко поглядывая на своего мужа-усача.
– Ну и стану. А ты, темнота, молчи!
– Знайка-то по полю бежит, а незнайка на печи лежит.
– Ну и пущай лежит. Мне-то что за дело до него?
– А кого с одной фабрики на другую гонят? Разуты, раздеты, крыши над головой нет. Робенка бы хоть свово пожалел...
– Все одно не стану кланяться хозяевам и к царю христарадничать не пойду.
К вечеру мороз усилился. Снег искрился в свете газовых фонарей и звучно скрипел под валенками. В конку Федор не сел, а от вокзала в центр зашагал по Кацарской. Миновал церковь Благовещенья в ложно-византийском стиле, зашагал по мосту через Лопань.
Харьков – город большой, промышленный, в нем тысячи рабочих. Есть среди кого развернуть революционную работу. И еще хорошо то, что сюда партией направлена москвичка Шура Мечникова – милая девушка из интеллигентной семьи. Она племянница ученого Мечникова, с которым Федор познакомился три года назад в Париже.
А вот и Рымарская! Но где же аптека? Конечно, на углу, как и подобает сему заведению.
Федор толкнул дверь, и в аптеке задребезжал колокольчик.
– Что вам угодно, сударь? – спросил его юноша в белом халате.
– Порошки от простуды. Банки бы лучше, но... поставить некому. Один живу.
Юноша порылся в ящичках и вынул пакетик:
– Вот аспирин. Двенадцать копеек. А насчет банок... Зайдите к Стоклицкой. Это близко – на Сумской. – И, объяснив дорогу, добавил:– Уверен – не откажет.
Аптека – передаточный пункт для приезжего подпольщика. Здесь он получает адрес надежной явки.
Сумская, номер 50. Небольшой двухэтажный дом. Федор чиркнул спичкой и увидал кнопку звонка под медной табличкой:
Доктор И. В. Стоклицкий
Прием больных от 7 до 9 часов вечера
Дверь открыла хрупкая брюнетка. Федор спросил:
– Мне рекомендовали мадам Стоклицкую. Насчет банок...
– Это я, – потеплели черные глаза хозяйки. – Можно поставить банки. У мужа они получаются лучше, но он на войне в Маньчжурии. У вас воспаление легких?
– Только бронхит, сударыня. Отчаянный кашель!
Лишь теперь Стоклицкая радушно протянула Федору руку:
– Вильгельмина... А проще —Мина. Вы, конечно, Артем? Нас предупредили.
– Да, это я.
Хозяйка вкратце рассказала о харьковском подполье. В городском комитете есть группа сторонников Ленина: статистик Борис Авилов, он же «Пал Палыч». К сожалению, недавно арестован. На свободе – учитель Григорий Мерцалов. Дора Двойрес и студент Михаил Доброхотов. Конечно, есть большевики и среди рабочих...
– Да! – вдруг вспомнила Мина. – Вами интересуется товарищ Мечникова. Она тоже прислана в помощь нам из Москвы. Знаете ее?
– А как же! Где ее найти?
На Епархиальной, семьдесят три. У Александры Валерьяновны часто собирается наш актив. Но социал-демократическим подпольем заправляет меньшевистский комитет. Мы очень надеемся на вас...
– Значит, эти раскольники-болтуны еще в силе?
– К сожалению. Мы... – Она прислушалась к детскому плачу за дверью. – Извините, Артем! Что-то мой Сержик раскапризничался.
К Шурочке поздний гость ворвался буйным ветром. Прямо с порога закружил девушку в танце. Огромный, плечистый, чуточку неуклюжий. Мечникова смущенно высвободилась из объятий гостя.
– Ну, Шурок, убежден – самодержавию крышка. Что делается на Руси! Питерское побоище, волна забастовок и поражения в Маньчжурии... Обстановка ясная. Давай бумагу – буду листовку сочинять.
– Медведь! Ну чем не медведь? – вздохнула Мечникова. – Нет чтобы прежде поздороваться – два года не виделись. Мама очень беспокоилась...
Федор слушал ее рассеянно, нетерпеливо ерошил свои волосы.
– Ладно, Шурок, – сажусь за листовку! Понимаешь, какие замечательные дни наступают? Нельзя терять и минуты.
– Где уж мне понять! Вот перо... На пожар, что ли, спешишь?
– Да, на пожар революции.
Сперва подкрепись. Ведь голоден, знаю. И с комитетом бы сперва познакомился...
– Потом, потом!
Листовку написал за один присест.
Товарищи! Рабочие Питера поднялись на борьбу с царизмом,
и мы обязаны ее поддержать. Призыв их – «смерть или свобода» – отдается грозным эхом в самых дальних углах России. Революция разрастается, пора действовать! Царь дал нам наглядный урок...
Поставив точку, Федор потребовал:
– Ну, Шурок, вытаскивай гектограф! Оттиснем хотя бы сотню прокламаций, я потащу их утром на заводы.
– Держать на «чистой» квартире станок? – возмутилась Мечникова.– Оставь текст. Утром передам его «техникам», а листовки будут завтра к вечеру. Густой бас паровозостроительного – «отца» харьковских заводов—застал Сергеева в проходной. Шутка, острое словцо, табачок на папиросу – и Федор уже за воротами, в потоке рабочих, бредущих к своим цехам. В какой же из них податься? Надо устроиться на работу. Так удобнее подпольщику: будешь знать нужды пролетариата, его настроения, так проще вести революционную деятельность.
Грохочущий, до адской черноты задымленный кузнечный цех. Тут пахнет серой, горячим железом, чертовым пеклом. Под закопченными фонарями крыши бьются багровые сполохи горнов и нагревательных печей. В их огненных зевах раскаленные добела стальные болванки. Тут формуют дышла, шатуны и более мелкие части паровоза.
Тяжко ухая, молоты сотрясают кирпичные стены и пол. Под их ударами с поковок отслаивается окалина, веером разлетаются искры. Из огненно-белой железина становится красной, потом вишневой. И снова ее суют в горн или печь.
Кузнечное дело знакомо Федору – приходилось помогать сельским ковалям. Но здесь не подковы гнуть, не лемеши наваривать. Здесь кованцы в десятки пудов.
Долго любовался громадиной, грозно опускающей тяжелый молот на вязкий металл.
Раз и – раз! Раз и – раз! Силища...
Надо с чего-то начать. И Сергеев, хотя его никто не просил об этом, уже помогает чернорабочему сдвинуть вагонетку с деталями, закатить ее в соседний цех.
Паровозосборный. Под его просторной крышей рыжеют неуклюжие туши котлов. Вот мостовой кран поднял один, потащил его в конец цеха и там бережно опустил на раму с тележками. А рядом такой же котел на колесах. На него ставят будку, прилаживают арматуру. У ворот цеха готовый нарядный паровоз поблескивает черным лаком, веселит глаз красными колесами.
Вторую вагонетку Федор выкатил уже один. Чернорабочий отлучился, и мастер прикрикнул на «новичка»:
– Чего, деревня, рот разинул? Доставь кованцы строгальщикам, да единым мигом, а не то... зубы посчитаю.
– Смотри, городской, как бы я тебе не дал сдачи, – огрызнулся Федор. Кажется, его приняли за чернорабочего? Тем лучше.
Опешив от дерзкого ответа, мастер плюнул вслед озорнику, а парни-молотобойцы одобрительно загоготали:
– Получил Попелло сдачи? Налетел топор на сук...
Федор вернулся в цех, и кузнецы стали его подзывать:
– А ну, молодой, подвези-ка к горну тачку уголька!
– Прибери шлак, подмети окалину у наковальни.
В свободные минуты Федор стоял у большого парового молота. Тут работал кузнец Егор Щербаков, а по-цеховому просто «Щербак».Таких рослых и толстых рабочих Сергеев сроду не видывал. Дирекция платила этому искуснику пять рублей в день, дала казенную квартиру. «Аристократ... – подумал Федор. – Такого на забастовку не подбить».
Щербаков играючи управлялся с раскаленным, подвешенным на цепи дышлом, в котором было пудов тридцать. Ухватив заготовку длинными клещами, кузнец ворочал ею под ухающим молотом, словно шпагой, и только покрикивал помощнику, – тот регулировал Удары:
– Гэп, гэп!..
Басовитые «гэп» имели разные интонации, но помощник отлично в них разбирался. Обработав под молотом дышло, Егор Щербаков произносил последнее «гэ-эп!». Это означало конец ковки. Затем кузнец откупоривал бутылку пива и тут же залпом ее выпивал.
Закадычным другом Щербакова был пожилой кузнец на ручной ковке – Яков Фомич Забайрачный. Тоже золотые руки, но зарабатывал вдвое меньше.
В конце дня у Фомича вдруг заболел молотобоец, и Федор решил, что сейчас самое время попроситься в помощники.
– А справишься? – глянул на него и оценивающе прищурился бородатый кузнец. – Коли не коваль, так и рук не погань. В нашем деле одной силы мало – нужна сноровка. Еще убьешь ненароком!
– Останетесь живы. Помахивал и я когда-то кувалдой.
Забайрачный сваривал толстые стержни. Накалив стержни до белого жара, он быстро выхватывал их клещами из горна. Железо горело бенгальским огнем, рассыпая трескучие искры. Сбив ударом о наковальню с раскаленных концов стержней окалину, кузнец накладывал их один на другой.
– Давай! – приказывал он Федору и ставил свой «ручник» на место сварки стержней. – Не молот кует железй, а хороший кузнец!
Уверенно ахнув полупудовой кувалдой, Федор завел ее за плечи, чтобы снова влепить по раскаленным стержням. Удары короткие, но меткие. Железо сваривалось чисто. Звонкий перестук кузнецов мог показаться постороннему веселой забавой. Но Забайрачный видел, какая сила таится в этой легкости ударов помощника. Эх, еще бы одного молотобойца, сыграть бы с ними в три руки!
Вытерев рукавом пот со лба, кузнец покосился на плечи и грудь Федора:
– Годится... Какого лешего за метлу держишься, коли знаешь стоющее дело? Ладно, заменишь моего слабачка Ванюшку Слюсарева.
– Поработаю, пока парень очухается, – согласился Федор.
– Как звать-то, герой? Силой бог тебя не обидел.
– Артем. По царскому паспорту Артемий Тимофеев.
– Ладно, Артемий, уговорю нашего мастера перевести тебя в молотобойцы. – И подмигнул. – А мне магарыч! Такой у нас золотой порядок.
Федор кивнул, как бы согласился:
– Золото не в золото, не побыв под молотом. Ведь я покуда не зачислен даже в чернорабочие. Хожу да щурюсь – кому пригожусь! Выходит, вам, батя, первому повезло. А раз такой порядок, то и я от магарыча не откажусь!
Кузнец изумленно крякнул. И где только берутся такие?..
БАСТУЕМ, НАШ ПРАЗДНИК НАСТАЛ!
Однажды утром, не успели в кузнечном цехе приступить к работе, как прерывисто забасил заводской гудок.
Новый молотобоец будто ждал его. Приставив к наковальне свою кувалду, он весело подмигнул Фомичу:
– Все, отец, пошабашили! Бастуем, наш праздник настал!
– Глупости мелешь. Бери молот!
Федор обеспокоенно глянул на Егора Щербакова. А этот тем более заартачится! Сорвут старики да мастера забастовку...
Но Щербак снял фартук, аккуратно свернул его и голосом громким, как гудок, протрубил:
– Тушите, болезные, горны, перекройте воздух. Али не слыхали – кличут на митинг у заводской конторы! Дружно, братцы, дружно!
Этого Федор Сергеев никак не ждал от «аристократа».
Фомич вышел во двор и ахнул. Его молотобоец Артемий, с ним еще кто-то вылезли на платформу с колесными бандажами. Кузнец пригляделся: все известные заводские смутьяны – котельщик Куридас, рыжий как огонь Сашка Корнеев из арматурной мастерской, Забелин. Таким море по колено.
Вокруг самодельной трибуны колыхалась толпа. Из окон конторы выглядывали служащие. Внезапно на втором этаже распахнулась дверь, и на балкон вышел директор Риццони в теплой шубе и бобровой шапке.
– В чем дело, мастеровые? По какому случаю сборище?
Из толпы всплеснулись свистки и возгласы:
– Сочувствуем товарищам питерским рабочим!
– Уменьшите рабочий день и сделайте прибавку...
Из горла Якова Фомича вырвалось как-то само собой:
– Турните из кузнечного мастера Попелло! Грубиян и хамло...
Кто-то потребовал:
– Пускай выпустят наших рабочих, арестованных в декабре.
Риццони стал мягко увещевать забастовщиков:
– Требования эти я сам удовлетворить не могу. Возвращайтесь в цехи, а я запрошу депешей наше правление в Петербурге.
Федор перекрыл ропот толпы своим густым баритоном:
– Перво-наперво, господин Риццони, прикажите убрать казаков, которых вы изволили вызвать к проходной! Зачем они там?
Рабочие возмутились. Снова казаки?! Люди протестующе загудели, и кто-то пронзительно свистнул.
Директор смущенно топтался на балконе. Хотел что-то сказать, но рев толпы не дал ему говорить, и он скрылся за дверью. Вскоре все услышали удаляющийся цокот лошадиных копыт. Народ приободрился.
Александр Корнеев, крепыш под стать Федору, с огненно-рыжей волнистой шевелюрой, поднял руку, и толпа утихла:
– Слыхали, что случилось в Питере?
– Знаем, знаем! Что дальше-то делать нам?
– Сперва выступит уже знакомый вам товарищ Владимир. Пусть обскажет свою мысль... – И он подтолкнул студента: – Начинай!
Речь у меньшевика горячая, но туманная. Бороться за свержение царя вместе с либеральной буржуазией. Но для всенародного бунта еще не время. Пока надо вырвать у властей хоть часть уступок.
– Молиться богу, который не милует?
– Царь на наш спрос уши заткнул.
– Хватит балачок – кажи дело! – оборвал его кто-то из толпы.
Владимир растерялся и спрыгнул с платформы.
Социалист-революционер Забелин напирал на сельскую общину. На ней издавна держится Русь. Что заводы? Земледелие – вот будущее народа. Забастовки? Ими не свергнуть царя! На выстрелы в Питере ответить уничтожением министров, губернаторов, экспроприацией богачей...
Забелин – рабочий, недавно был выпущен из тюрьмы и ходил в ореоле мученика. Его речь вызвала громкие аплодисменты, и Корнеев встревоженно глянул на Федора.
Эсера сменил Сергеев.
– Первый оратор что-то мямлил о нежном обуздании самодержавия. Наивность или предательство? Спасение народа не в петициях, но и не в терроре против отдельных царских мерзавцев. Выход – в острой классовой борьбе масс против самодержавия и капитала. Так выйдем же на волю из мрачных цехов и подвалов, будем протестовать против произвола. – Федор сорвал с головы шапку. – Вечная память нашим братьям по труду, погибшим в день Девятого января! Их кровь стучится в наши сердца...
Стояла хватающая за душу тишина. И вдруг она взорвалась:
– Долой самодержавие! Смерть палачам!
– Отхватил ты, Яков, помощника на славу! – прогудел Фомичу толстый Щербак. – Молотом кует и языком горазд.
В конце митинга Федор попросил подойти к нему тех, кто хочет поднять на забастовку и другие харьковские заводы.
К нему протиснулось с десяток парней. За ворота завода вышли гурьбой. Федор замедлил шаг:
– Ребятки, надо бы где-то посовещаться.
Пошли на Балашовский вокзал, – сказал Миша Лазько, – Я видел в тупике станции пустую воинскую теплушку. С печкой!
– Смекалистый, – похвалил Федор. – Айда, соловьи-разбойники1
Разместились на солдатских нарах, закурили.
– А теперь, – сказал Федор, – у кого поджилки трясутся при словах «тюрьма», «полиция», «казаки»—в сторону! Трусы не для революции.
Таких не нашлось.
– Добро, – кивнул Федор. – Будем считать, что познакомились. А вот вы... – глянул он на двух молодых рабочих. – Как вас звать?
– Володька Кожемякин, – сказал один быстроглазый. – Ученик слесаря... – и толкнул в бок друга. – А это Федька Табачников. Вы не сумлевайтесь: мы надежные.
– Посмотрим. Давайте решать: кому что поручим.
Паровозостроительный оставили за Артемом и Сашкой Рыжим.
Лазько и Кожемякин пойдут на Гельферих-Саде, а студент Михаил Доброхотов – он тоже был на митинге – и слесарь Табачников организуют митинг на заводе Пильстрема.
Здорово! Значит, сперва забастовки, а потом и восстание.
– Дело идет к этому, – подтвердил Федор. – Встретимся здесь и завтра?
– Давайте лучше у меня дома, – заметил Лазько.
– Далеко живешь, – возразил Проша Зарывайко. – Может, к вам будем захаживать, товарищ Артем?
Сергеев почесал за ухом.
– Я пока без пристанища. Нельзя ли, ребята, – здесь на окраине снять комнатушку? Конечно, у надежного человека и чтобы от полиции было легко смыться. Не люблю, признаться, фараонов.
Все рассмеялись, а Табачников обрадованно предложил:
– Хотите ко мне на Молочную? У бати старые счеты с жандармами... Жить будете как у Христа за пазухой!
– Придумал! – возмутился Корнеев. – Хороша «пазуха» – рядом казармы Старобельского полка! Хата неконспиративная, – заключил молодой подпольщик, раньше Артема присланный сюда из Екатеринослава.
– Беру к себе! – заявил Володя Кожемякин. – На Корсиковскую. Дядька мой человек добрый, комната просторная, а в ней только я да мои дружки – Петро Спесивцев и Сашка Васильев. Они тоже за революцию.
– А для меня там уголка не найдется? – спросил Митя Доброхотов. Небритый, в шинели с оборванными пуговицами, похож на «вечного студента». – Тоже ночую где попало...
– Могу еще трех-четырех взять, – обрадовался Кожемякин.
В глазах Сергеева вспыхнул острый интерес:
– Пять постояльцев? А давайте-ка жить коммуной! Все общее – заработок, харчи, одежка и вечерние беседы по душам. И кто без работы окажется – с голоду не помрет.
И Володя Кожемякин повел товарищей к себе на Корсиковскую, 21. Его распирало от счастья. С ним будет жить не только студент Доброхотов, но и сам Артем! А о коммуне он слышал и от своего друга – Сашки Васильева. Значит, о таком не только в книгах пишут?
