Текст книги "Человек с горящим сердцем"
Автор книги: Владимир Синенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)
«ЭХО АВСТРАЛИИ»
В канун рождества, в разгар летнего зноя, работы на дороге свернулись, и Федор с Наседкиным отправились в Брисбен. Сюда на праздники русские съезжались со всех концов штата.
Сняв комнату на Вуллонгаба, в северной части города, где обосновалась русская колония, они отправились в роскошный магазин Логана и там оделись во все новое. Деньги Федор тратил осмотрительно, костюм выбрал поскромнее, чем удивил Володю.
– Не ферму ли хотите купить?
Сергеев загадочно усмехнулся.
– Что ферма? Другое задумал. Но... Поживем – увидим!
В Брисбене давно уже хирел Союз русских эмигрантов – «Унион». Многие склонялись к тому, чтобы вовсе закрыть его: взносы плати, помещение содержи, а ни кружков, ни интересных лекций...
Собрание в клубе на Стенлей-стрит назначили на рождество. Настроение было похоронное – многие сожалели, что приходится ликвидировать организацию, объединяющую русских.
Мнения выступавших разделились, как сохранить «Унион».
На трибуну вышел Сергеев. Загорелый, широкоплечий:
– Земляки! Не закрывать надо союз, а укрепить его. Нас в штате Квинсленд порядочно, но мы разобщены, слабо знаем английский язык. А впереди упорная борьба с предпринимателями. Так сделаем же союз нашей опорой, а работу его интересной. Создадим свою газету. Да, газету на русском языке!
В зале шум, возгласы недоумения, иронический смех:
– Спятил, парень! И эти-то взносы платим зря, без толку...
– Уж не надеется ли оратор на помощь правительства? Властям и без нашего союза русские поперек горла!
– Газета?! Не в России же ее печатать.
Сергеев спокойно всматривался в лица. До чего пестрый народ! Политические эмигранты и каторжане, искатели приключений и длинного рубля, дезертиры и мелкие лавочники... Даже у врагов самодержавия разные взгляды: эсеры, анархисты, социал-демократы двух течений. Но все – русские, всех объединяет неистребимая любовь к тому, что они вольно или невольно оставили в России.
– Земляки! – Голос его звучал проникновенно, зал утихомирился. – Рано или поздно, но мы вернемся домой. Еще понадобимся родине. Там зреет новая революция, и знамя ее было бы подло затаптывать в грязь... А раз так, будем готовить себя к служению в нашем отечестве и станем примером для передовых рабочих Австралии. Вот каким я вижу наш союз...
И Федор изложил собранию свой план реорганизации русского сообщества эмигрантов. План увлекательный и ясный.
– Но как же газета? – спросили у него. – Нужны не шиллинги и пенсы, а десятки фунтов стерлингов! А шрифт, типография?
– Денег нужно не так уж много. Соберем. Не станем скупиться. На чужбине родное слово особенно дорого. Лично я вношу в фонд газеты пятнадцать фунтов стерлингов.
Ропот изумления пробежал по залу.
– Да ты, парень, не миллионер ли? – спросил кто-то.
Федор задорно сверкнул глазами.
– Угадали! Я и впрямь миллионер. Но только я богат сознанием, что принадлежу к многомиллионной армии тружеников всего мира!
Все засмеялись, захлопали, а Федор продолжал:
– Это мой двухмесячный заработок. И вы внесите на газету кто сколько может. Владелец писчебумажного магазина Миргородский обещал мне выписать из России шрифт и открыть типографию. Он здесь в зале и подтвердит свое согласие. Редакция? Пока что я сам буду редактором, репортером и корректором. Безвозмездно. Дело не новое! Кто еще сомневается?
Собрание не успело опомниться, как дружно избрало Сергеева главой Союза русских эмигрантов и приняло его план. Утвердили и предложение о создании в Австралии первой русской рабочей газеты.
Встречаясь с земляками из угольных шахт Ньюкасла и сахарных плантаций Бандаберга, с рабочими медных рудников Нового Южного Уэлса и золотых приисков Чарлевиля, с дровосеками Таунсвилл и рыбаками Рокгемптона, Федор привлекал их к общему делу: надо создавать отделения союза, собирать деньги на газету. Он поставил в русском клубе «Женитьбу» Гоголя и сам сыграл Подколесина, да так, что все смеялись до слез. В новогоднюю ночь состоялся концерт. С особым воодушевлением хор исполнил «Красное знамя»:
Долой тиранов! Прочь оковы!
Не нужно гнета, рабских пут.
Мы путь земле укажем новый.
Владыкой мира будет труд.
Весь зал дружно подхватил песню.
Лейся вдаль, наш напев, мчись кругом!
Над миром наше знамя реет...
Оно горит и ярко рдеет, —
То наша кровь горит огнем...
Назавтра буржуазные газеты завопили о «русских нигилистах». Они грозят расшатать государственные устои Австралии, преданной английской короне!
На стройку за Уориком Федор не вернулся. Брисбен требовал его присутствия. Раньше он не думал задерживаться в Австралии, а теперь с головой окунулся в свою стихию. Кончилось его невмешательство в рабочее движение Австралии.
В эти дни Сергеев писал в Россию Е. Ф. Мечниковой:
...Я никогда, я так думаю, не стану изменником движению, которого стал частью. Никогда не стану терпелив к тем, кто мешает успехам этого движения. Я был, есть и буду членом своей партии, в каком бы уголке земного шара я ни находился. Не потому, чтобы я дал аннибалову [6]6
Анпибал, Ганнибал (около 247—188 гг. до н. в.) – знаменитый карфагенский полководец. Перед военным походом поклялся, что всю жизнь будет врагом рабовладельческого Рима.
[Закрыть] клятву, а потому лишь, что не могу быть не собой...
Слова, в которых сказался весь Сергеев – прямой, правдивый, неподкупный. Он везде солдат партии и революции. Днем работал грузчиком в порту, а свободное время отдавал общественным делам. В союзе и редакции не было платных должностей. Домой являлся поздно, когда Наседкин уже спал. Володя мыл посуду в кооперативной столовой.
Наконец денег на газету набралось. Прибыл шрифт, написаны статьи, художнику заказаны заголовок – «Эхо Австралии». Вот что сплотит всех, не даст позабыть о родине!
Неожиданные события отодвинули выход газеты.
В феврале в Брисбене вспыхнула забастовка трамвайщиков. Вскоре она переросла во всеобщую. Некоторые земляки Федора говорили:
– Моя хата с краю! Мы не скэбы, но нас она не касается.
Сергеев и его друзья знали: австралийские трудящиеся боялись русских – как бы они не сорвали забастовки! И Федор настоял:
– Плечом к плечу с трамвайщиками! Мы – докеры, железнодорожники, весь Союз русских эмигрантов – должны присоединиться к стачке.
Сергеев писал воззвания, выводил на улицу демонстрантов. Все вокруг него бурлило. Налетела полиция, забастовщиков били дубинками, надевали на них наручники и увозили в тюрьму. Средства союза исчерпались, но русские держались стойко.
Австралийцев поразила дисциплина эмигрантов из далекой северной страны. И слово «русский» стало пропуском на любое собрание, а Большой Том стал признанным вожаком брисбенских пролетариев.
Буржуазные газеты обрушили на русских море лжи и клеветы.
– Разве это рабочие? Это замаскированные бомбисты. Они принесли дух мятежа в счастливую Австралию!
Кампания травли с треском провалилась, но Союз русских эмигрантов сильно пострадал от забастовки – касса его опустела. Ушли и средства, собранные на издание газеты. Федор не жалел. Зато престиж его земляков в глазах австралийских рабочих поднялся неизмеримо.
О событиях Федор не преминул сообщить в Москву:
Дорогая Екатерина Феликсовна! Времена Sturm und Drang [7]7
Бури и натиска
[Закрыть] которые мы переживали, сменились тихим и мирным, но не менее упорным и настойчивым залечиванием ран, нанесенных забастовкой...
Вам, разумеется, интересно знать, каково положение вашего покорного слуги, в частности?.. Истратился, разъезжая с целью организовать русских и подписку на газету. За время забастовки я влез в неоплатные, как казалось, долги. Теперь же я вполне чист. Много хлопот с русским союзом, с кружком англичан, который сформировался под конец стачки для изучения экономического и исторического материализма (К. Маркса). Из-за них нам отказали в квартире для клуба... Само собой, поднялся вопрос о 1 Мая.
Мысли о выпуске газеты Федор не оставил. Он колесил по всему Квинсленду – где пешком, а где и «зайцем». Резал на плантациях сахарный тростник, промывал золото, рубил эвкалиптовый лес, не гнушался никакой работы. Деньги, деньги на газету!
В мае 1912 года Брисбен снова всколыхнулся. Прибыли рабочие, уцелевшие после царской расправы на Ленских приисках. Их встречало в порту все землячество и коренные австралийцы. На митинге выступили приезжие и их брисбенские соотечественники. Проклиная самодержавие, один эсер предложил:
– Возвратимся на родину и будем убивать палачей, как крыс!
– Друзья, террор ничего не изменит! – возразил Федор. – И разве капиталисты, враги пролетариев, существуют лишь в России? С этими хищниками надо бороться всюду, в том числе и в Брисбене. Помните, как они хотели расправиться с нами в дни забастовки? Нам нужна своя газета и крепкая дружба с австралийскими рабочими.
В конце июня вышел первый номер «единственно русской газеты в Австралии, издающейся еженедельно по четвергам» – так сообщалось вверху, рядом с заголовком.
«Эхо Австралии», всего за четыре пенни!
Федор держал газету, и руки его тряслись от волнения. Наконец-то! Много вложено в эти печатные полосы его бессонных ночей, энергии и трудовых денег! Теперь голос правды дойдет, до самых далеких окраин Квинсленда, а может, и всей Австралии. Ради этого стоило ограничивать себя во всем...
Он снова с любовью перелистал первый номер. Особенно хорош рисованный заголовок. Рамка, а в ней австралийский пейзаж. Слева гористый берег с пальмой, кактусами и с катамараном на песке. Справа корабль в бушующем море и зажженный маяк. Посредине часть глобуса с южным полушарием, всплывшим из пучин океана. В контурах пятого континента крупно – «Эхо Австралии».
Все, как в настоящей газете! Политические статьи, заметки, письма читателей, местная хроника. Есть вести с родины, помещена реклама и даже стихи брисбенских поэтов.
Однако пора и за дело! И, придвинув к себе книгу с адресами подписчиков, Федор стал готовить бандероли с газетами.
До самого утра горел свет в редакции, где, склонившись над столом, работал ее единственный сотрудник.
ФАЙТ ЗА ФРИ СПИЧ
Минуло полтора года. Давно уже закрыто «Эхо Австралии». Но все же номеров двадцать выйти успело... Властям поперек горла эта газета – она живописала острые классовые бои, разоблачала правительство.
Права австралийца, если он небогат, ничтожны. Судиться может лишь человек состоятельный. Митинги на улице? Только с разрешения полиции. Свобода печати? На словах.
Федора не обескуражил запрет «Эха Австралии». Вместо него стала выходить «Жизнь рабочего». Но и эта газета висит на волоске—очень уж допекли властей штата статьи Тома Сергеева. Он утверждал, что Австралия управляется не господствующей в парламенте лейбористской партией, а толстосумами. Пора, давно пора основать настоящую социалистическую партию марксистского типа!
И такая партия была создана. Сергеев одним из первых вступил о нее. Чтобы активнее участвовать в жизни страны, он и его товарищи приняли австралийское подданство. Теперь ничто не помешает их деятельности. Правда, и отвечать за все будут по строгим законам страны.
Но с родиной Федор не порывал – переписывался со старыми друзьями, больше всего с Мечниковой.
У меня тьма дел. Работаю снова грузчиком на пристани. Лучше и легче, чем в лесу. Никогда сильно не занят, но никогда и не имею свободного времени. То работа, то деловые собрания, то агитационные... Потом рефераты, которые приходится читать в нашем социалистическом клубе по-английски, прямо убивают меня. Говорить речь – не то что просто говорить. А когда приходится говорить по 3 часа подряд – его совсем убийство. Тут уж надо быть артистом, чтобы не усыпить публику. Но англичане удивительно терпеливый народ...
Федор давно уже любимый оратор брисбенцев. Слушать Большого Тома они готовы часами. Им нравился оптимизм русского, его веселый характер.
Долго не получая ответа из Москвы, Федор стал беспокоиться. Почему молчит Фрося и другие товарищи?
На исходе второго месяца от Екатерины Феликсовны пришла огромная посылка. Вместе с революционной литературой для клуба эмигрантов и партии – книги Толстого, Горького, Бунина, последние новинки. Федор сразу откликнулся, не забывая, однако, о конспирации.
...Получил газеты и успокоился. Значит, живы! Меня, как видите, еще не придушило ничем. При работе грузчиков это такая обыкновенная вещь. Придушить, может быть, еще и не придушит, а вот в тюрьме, кажется, придется посидеть.
У нас сейчас в самом разгаре файт за фри спич, а по-русски: борьба за свободу слова. Как видите, такая борьба возможна и в Австралии. Уже около дюжины тюремных приговоров вписаны в историю квинслендского суда... И как вы думаете: за что?
За то, что люди осмеливаются говорить, не имея писаного разрешения от начальника полиции...
Мы думаем, что мы выиграем в этой борьбе очень много1 нас здесь почти не знали раньше. Нам очень многие сочувствуют сейчас... Нас здесь в городе, русских, какая-нибудь сотня, а шума и суеты больше чем от десяти тысяч англичан... На русских рабочих Австралия действует много лучше Америки... Здесь они почти все учатся, почти все сразу примыкают к сознательному рабочему движению.
И снова, лишь из присущей ему скромности, Федор не написал о том, что общественная деятельность брисбенцев оживилась именно с его появлением в городе. И насчет тюрьмы зря высказался лишь предположительно. Знал наверняка – угодит туда в ближайшее же воскресенье.
Этого дня Федор ждал, готовился к нему. В тюрьму надо попасть с громкой оглаской, с наибольшим позором для властей и с пользой для социалистов.
Излюбленное место выступлений социалистов – перекресток Квин-стрит и Георг-стрит. Улицы тут оживленные. Главное – успеть побольше сказать, пока не схватит полиция.
Кончался октябрь, начиналось лето. Жаркий и солнечный день. На улицах море людей.
Сегодня Федор применил свой давно задуманный прием. Митинги на улице с тумбы или с ящика запрещены? Ладно. Но ведь можно, не нарушая закона, иначе привлечь внимание публики и заставить ее слушать себя.
И он, идя медленно вдоль Квин-стрит, стал громко говорить:
– Где же свобода слова, брисбенцы? Ее нет, ее душат. Наше право на фри спич записано в конституции. Но тех, кто высказывает свое мнение об австралийских порядках, сажают за решетку. Неправда? Сейчас убедитесь сами. Шесть месяцев каторги, если полицейскому не понравятся мои слова. В суде верят лишь полисмену, а не вам, если вы пожелаете стать моими свидетелями. Кто я? Я социалист и борюсь за демократию. Каждый из нас должен требовать свободы слова. Мы все хотим социализма и настоящей свободы... Мы их требуем, мы требуем!
Сперва за Федором шло несколько любопытных, но вскоре образовалась толпа, которую затронула эта необычная речь на ходу.
К оратору пробился полисмен:
– Есть у вас разрешение комиссара полиции на воскресный митинг?
– Комиссар? Впервые слышу о такой особе... – пожал Федор плечами и снова обратился к людям: —Простите, меня перебили! Итак...
– Заткнись, не то я тебя арестую! – зарычал полисмен.
– Сержант Коллинз! Не трогай Большого Тома! – крикнул кто-то из толпы. – Мы хотим его слушать! Он говорит правду.
– Да, да! Это честный и порядочный человек.
– Если не разойдетесь, заберу вашего приятеля в участок.
Толпа разошлась, и Федор растворился в ней. Но вскоре голос его услышали в сквере. Взобравшись на вечнозеленую казуарину с поникшими ветвями, он говорил оттуда:
– Дорогие брисбенцы! Я расскажу вам о социализме, об учении Карла Маркса... Не знаю только, дадут ли это мне сделать! «Отцы» штата – Денхам, Аппуль и комиссар полиции господин Кахиль усердно душат всякую свободу. Вот-вот меня поведут в бесплатную королевскую гостиницу. Но я не боюсь. Рабочие ничего не добивались без жертв. Святая троица – Денхам-отец, Аппуль-сын и Кахиль – дух святой за нас решают: кто из нас что и когда может говорить. Кто дал им такое право? Во всяком случае, не народ...
Сквер запрудила тысячная толпа, и сержант Коллинз, даже орудуя дубинкой, с трудом протискивался к дереву с оратором.
– Сейчас же слезайте! – заревел он. – А, это опять ваша милость?
– Хотите арестовать? Не подчинюсь. Мне здесь удобно!
Под смех и улюлюканье толпы полисмен полез на дерево. Когда он добрался до Сергеева, сук, на котором тот сидел, затрещал.
– Не желая подвергать драгоценную жизнь полисмена смертельной опасности, я спущусь на землю. И вы, сержант, еще смеете называть ее раем? – сказал Федор, и толпа сочувственно загудела. – Видите, граждане, человека, который высказывается свободно, хотят арестовать.
Толпа дружно освистывала сконфуженного сержанта. Подошел инспектор полиции и спросил у Сергеева:
– Кто такой, где живете?
Федор назвался, сказал адрес. Считаясь с настроением толпы, инспектор приказал оратору убираться отсюда подальше.
Минут через десять Федор уже выступал на другом многолюдном перекрестке. На этот раз голос сержанта прозвучал непреклонно:
– Теперь я тебя так просто не отпущу! Где разрешение на устройство митинга?
– Вот оно, – подал Федор полисмену одну из своих прокламаций. Остальные бросил в толпу.
Сержант, не глядя на листовку, сунул ее в карман, надел на Федора наручники, но увести не смог. Оратор был прикован цепью к фонарному столбу. Это сделал Володя Наседкин.
Толпа потешалась над красным от злости полицейским:
– Молодчага, Большой Том!
– Сержант, выдерни столб и заодно отнеси его в участок!
Пока второй полисмен ходил куда-то за молотком и зубилом, Федор продолжал говорить. Тысячи людей заполнили обе улицы. Движение остановилось. Автомобили гудели, звенели трамваи, чертыхались кучера, сдерживая лошадей. Толпа время от времени кричала: «Браво, Большой Том, браво!», а Сергеев говорил и говорил.
Наконец цепь упала, и Коллинз облегченно произнес:
– Ну, а теперь пошли! Ответишь перед королевским судом.
– Не спеши, – произнес Федор. – Левая нога тоже прикована. Пока стражи порядка возились со второй цепью, Федор успел высказать все, что хотел.
По дороге в участок он несколько раз обращался к людям:
Приглашаю желающих на суд! Будьте моими свидетелями. Там вы увидите, как затыкают социалистам глотку. – И он запел во весь голос:
Пусть слуги тьмы хотят насильно
Связать разорванную сеть, —
Слепое зло падет бессильно,
Добро не может умереть!
Почитатели Сергеева подхватили «Красное знамя» и с этой песней дошли до порога участка. Федор обернулся к ним:
Дорогие товарищи! Продолжайте без меня файт за фри спич! Через два часа арестованного выпустили под залог в десять фунтов, приказав явиться в понедельник на королевский суд к полковнику Муру. Залог внесла социалистическая партия.
«ПРАВОСУДИЕ» ПОЛКОВНИКА МУРА
Брисбенский судья Мур уже знал манеру местных социалистов: они нарочно затягивали процессы, чтобы привлечь внимание общественности. И когда полковник увидел дело, заведенное полицией на Сергеева, он простонал, обращаясь к судейским чиновникам:
– Помилуйте, господа! Эти социалисты меня в гроб загонят. Что ни воскресенье – новое дело!
Но как жрецы юриспруденции могли облегчить положение судьи? А он, страдальчески поглядывая на прокурора, решительно добавил:
– Я больше не могу. Пусть дела социалистов рассматривает особый суд.
– Ваша честь, это невозможно. Такие суды в нашей стране еще не учреждены. Этот крест возложен на нас...
Полковник Мур только вздохнул. Надо взять себя в руки.
Дом правосудия полон публики и репортеров, везде снуют полицейские. Сюда, в царство австралийской Фемиды, пришел Сергеев с друзьями. Он хорошо продумал тактику поведения.
– Ваша фамилия, имя? – спросил судья.
– Виктор Хлястиков – Артем Тимофеев – Артамонов – Павел Кречетов – Иван Громогласный – Том Сергеев, – без запинки выпалил Федор.
Судейские недоуменно переглянулись. У этих выходцев из России удивительно длинные имена!
– Вы обвиняетесь в устройстве на улице воскресного митинга, не испросив предварительно разрешения. Признаете себя виновным?
– Конечно, нет, господин судья! Это полисмен нарушил конституцию.
– Свидетель Коллинз, подойдите к библии и примите присягу.
Поцеловав священную книгу, сержант подробно изложил воскресные события, а затем добавил:
– К тому же подсудимый, уже арестованный мною, пел «Красное знамя».
– Господин судья! – поднялся со скамьи Федор. – Что плохого в словах песни? Пусть полисмен повторит их.
– Это к делу не относится, – подал голос прокурор.
– Раз свидетель обвинил меня в произнесении речи и изложил ее содержание, пусть он перескажет и песню.
– Свидетель Коллинз, прочитайте песню, – приказал судья.
– Я помню лишь часть... В ней говорится: «Поднимите же все красное знамя! Под его сенью мы живем и умрем. Прочь, трусы, долой изменников нашему делу! И здесь мы взметнем красное знамя. Смотрите на него все! Его цвет по сердцу французу, и сильный немец славит его. В московском подполье поют ему гимн, и в Чикаго люди идут за огненно-красным флагом...»
Репортеры строчат в блокнотах, публика одобрительно покачивает головами. И Федор доволен. Запомнил полисмен песню! Понравилась.
– Просьба к свидетелю, – сказал Сергеев. – Когда вы, сержант, потребовали у меня бумагу на проведение митинга, я ответил: «Имею разрешение здравого смысла» – и дал вам нашу листовку. Прошу ее прочесть!
После нового возражения прокурора и препирательства Федора с судьей Коллинз получил указание прочитать прокламацию.
Публика и обвиняемый торжествовали. Судья сидел с отсутствующим видом. Как надоела эта комедия! Приговор предрешен, это всем известно, но процесс надо вести по всем правилам.
На следующий день допрашивали свидетеля со стороны подсудимого, Володю Наседкина. Библию он отказался целовать.
– Во что же вы верите? – спросил судья.
– В социализм, свободу и красное знамя.
– Допустим. Повторяйте за мной: «Я буду говорить правду, только правду, и ничего, кроме правды...»
Когда Володя присягнул, Федор спросил у него:
– Говорил ли я что-нибудь плохое о народе? И как вела себя толпа, слушая мои слова. Был ли нанесен кому-либо ущерб?
– Людей было сотни! Захоти они – растерзали бы сто полисменов. Толпа симпатизировала оратору, но инцидентов и насилия не было. Обыватели думали, что произошло убийство. Так оно и было – власти убивали свободу слова!
– Порочил ли я полицию? – спросил Сергеев.
– Вы лишь сказали: «Я не обвиняю в жестокости невежественных полисменов. Они – только орудие властей!»
Прокурор перебил Наседкина:
– Вас привлекали где-либо по делу, схожему с делом обвиняемого?
– Я отсидел полтора года в царской тюрьме. Говорит ли это против меня, господин судья?
– Нет, – с напускным беспристрастием ответил тот.
– Вы социалист и поэтому не считаете нужным повиноваться законам? – спросил прокурор.
– Вопрос серьезный. Приходите вечером в наш клуб, и там охотно вам все разъяснят.
Прокурор пожал плечами и стал внимательно слушать полицейского инспектора, который подсел к нему. Федор поднялся:
– Господин судья, обратите внимание! Может быть, и я возьму в советники кого-либо из моих товарищей?
– Они не входят в состав суда. Почему вы нарушили закон, устроив митинг без разрешения властей?
– Народ не утверждал драконовых законов.
– Вот как! А я полагал, что Квинсленд управляется народом.
– Тем хуже для вас, если вы так считаете.
–На третий день процесса Дом правосудия ломился от публики.
– Есть ли у вас еще свидетели? – спросил судья у Сергеева.
– Сколько угодно! Но сперва дайте для ознакомления протоколы предыдущих заседаний. Я кое-что забыл...
– Ваша честь! – взорвался прокурор. – Подсудимый просто затягивает процесс. У него отличнейшая память.
Судья согласен. Это известный прием социалистов. Но отказать обвиняемому нельзя. Сергеев не спеша листал дело, а полковник Мур и прокурор нетерпеливо ерзали в креслах. Возвратив протоколы судье, Федор попросил вызвать свидетеля мистера Арчибальда Чезвика. Появился элегантно одетый человек с интеллигентным лицом. Федор задал ему кучу вопросов. Оба использовали суд для пропаганды социалистических идей. Их шутки вызывали в публике оживление.
Нервно пощипывая рыжеватые усы, прокурор стал допрашивать свидетеля:
– Ваша специальность, мистер Чезвик?
– М-м... Я – легализированный вор.
– Что-о? Повторите.
– Ну, как бы вам это сказать... – щелкает тот пальцами. – Я – маленький паразит, эксплуататор. Я присваиваю чужой труд. Дело в том, что... у меня лавчонка и два приказчика.
Зал веселится, кто-то выкрикивает: «Браво, Арчи!» Улыбается даже судья, но прокурор серьезен.
– Что вам известно по поводу устройства обвиняемым митинга?
– Митинга? Мистер Сергеев его не организовывал. Он прогуливался по тротуару, за ним шла толпа, а он ей говорил: «Расходитесь! Я просто размышляю вслух – о свободе слова, о том, как полиция попирает достоинство человека!» Вот и все, сударь.
– Раз оратор говорил, а люди его слушали – значит, был митинг! – настаивал прокурор.
– Митинг? – удивился Федор. – Это слово имеет совсем иное значение! Загляните-ка в словарь! Я настаиваю.
Доставлена «Британская энциклопедия». Все роются в ней, отыскивая и обсуждая толкование слова «митинг».
Четвертый день процесса начался с показания свидетеля ирландца Гарри О’Даффи. Сергеев спросил у него:
– Много ли было на улице людей, слушавших меня? И скажите, где вы сейчас работаете?
– Много. Если бы каждый взял по кирпичу из Дома правосудия, от него не осталось бы и следа. Работаю? Я член прогулочной артели. Она утаптывает тротуары и шагами измеряет улицы Брисбена в поисках работы.
– А где вы работали в последний рае, мистер О'Даффи?
– В дармовом отеле его величества короля Англии – «Бога-Род». В эту тюрьму меня упрятали якобы за устройство воскресного митинга. За месяц я заработал там шиллинг... Есть на что разгуляться!
Прокурор не пожелал его допрашивать.
– Свидетель Вук Бранчич, где вы работаете?
– В железнодорожном депо. Здесь правительство в обмен на часть моих сербских сил дает немного денег.
– Вижу, вы сочувствуете подсудимому, – сказал прокурор. – Вы знали, что он будет выступать?
– Нет. Но я знал, что и в это воскресенье непременно найдется очередной храбрец. Не перевелись еще в Брисбене ценящие свободу люди!
Допрос свидетелей и подсудимого закончен. Судья сказал:
– Поскольку существует циркуляр комиссара полиции о запрете таких сборищ, я приговариваю подсудимого к штрафу в пять фунтов стерлингов или месяцу тюрьмы. Суд королевской скамьи окончен.
– Ваша честь! – запротестовал прокурор. – Случай безобразный, и подсудимому следовало бы дать по меньшей мере...
– Господин прокурор, – сказал полковник Мур, – вы свое право уже использовали. Суд окончен.
– Я отказываюсь платить штраф, – заявил Сергеев. – Предпочитаю отсидеть в тюрьме. Пусть это еще ярче подчеркнет насилие властей над личностью.
Зал зааплодировал мужественному поведению приговоренного, а судья провозгласил:
– Взять Тома Сергеева под стражу и доставить в тюрьму!
Два жандарма надели на Федора наручники и вывели на улицу.
Там уже стояла «Black Магу» – «Черная Мэри*. Так брисбенцы называли тюремную карету.
