Текст книги "Человек с горящим сердцем"
Автор книги: Владимир Синенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)
ПОЕДИНОК С ПРОФЕССОРОМ
Харьков посетил профессор истории Милюков. Павел Николаевич иногда позволял себе благонамеренно журить правительство и уж совсем ласково – царя. Он согласился выступить в земской управе с обзором событий, поговорить о будущем России.
Узнав об этом, Шура Мечникова сказала Федору:
– Профессор – монархист, но именует себя демократом. Покажи земцам, нашей полуслепой интеллигенции, его истинное лицо.
Земская управа, земцы, земское движение... Свыше сорока лет уже благоденствует в России эта умеренная оппозиция помещиков и дворян. Самодержавие легко мирилось с земцами и даже уступило им местное самоуправление. Земцы разглагольствовали о конституции и страшились революции, предостерегали от нее царя.
Однако военные неудачи в Маньчжурии заставили земских деятелей заговорить об ограничении высочайшей власти и даже требовать уступок народному движению. Право на забастовки, восьмичасовой день? А почему бы и нет! Можно продать мужикам и какую– то часть помещичьей земли. Всех ублажить, всем чего-то наобещать!
На лекцию в здание земской управы по Сумской улице Артем явился с рабочими паровозостроительного завода. Дружинники во главе с Васильевым, Пальчевским и Димой Бассалыго уже сидели в разных концах сияющего огнями зала. В партере – земцы, служилая интеллигенция, в ложе – сам городской голова Погорелко и князь Голицын – председатель земской управы.
Маститый профессор рисовал картину внешнего и внутреннего положения России. У царя плохие советчики-министры. Искажая его предначертания, они орудуют силой полиции и войск. Везде лихоимство и произвол, стране грозит междоусобица. Как ее предотвратить, как спасти империю? Лишь отменив законы, противные началам свободы личности. Вопрос о войне, насущные нужды страны монарх должен обсуждать с депутатами от всех слоев общества. И тогда в России наступит эра справедливости. Конституция и демократия! Демократия и конституция! Демократия и народ!
Пустозвонство Милюкова утомило Мечникову, и она вышла из зала. Зря она подбила Федора на выступление. В зале масса переодетых полицейских.
Шура высказала свои опасения Пальчевскому.
– Не видать этим скорпионам Артема! – сказал Николай и вернулся в зал.
Шура вышла на шумную Сумскую. Стоклицкая и Фрося Ивашкевич, патрулировавшие возле земской управы, сообщили, что в соседних дворах разместилась полиция.
Послышались рукоплескания – лекция окончилась. Сейчас Артем возьмет слово. Выступление будет коротким, но сильным.
Милюков благодушно обратился к публике:
– Нет ли желающих высказаться, господа?
Кто отважится состязаться в красноречии с петербургской известностью? Но в конце зала раздался уверенный басок:
– Позвольте, профессор!
Партер проводил храбреца до кафедры неодобрительным шепотом.
– Пожалуйста, – развел руками Милюков. – Каждый волен...
– Вот именно, – кивнул Федор. – Вы сами очень напирали на демократию, свободу личности и слова. – Стоял перед собранием в рабочей одежде, слегка раздвинув ноги. Крепко сбитый, с непокорным ежиком на лобастой голове, Сергеев всем своим видом делал вызов респектабельному партеру. – Слушал я профессора и до слез умилялся. Какая забота о благе народа, о нашей земле! Но всем известно: господин Милюков самый настоящий монархист. Он и его единомышленники, именующие себя сторонниками ограничения власти дома Романовых, сами спешат оседлать рабочих и мужиков. Мечтают о рае для помещиков и фабрикантов под той же сенью самодержавия!
Профессор растерянно привстал. В партере послышались возгласы возмущения. Но протест одиночек утонул в одобрении большинства:
– Пусть говорит! Пусть го-во-рит!
Часть «чистой публики» демонстративно направилась к дверям, но у выходов плотно стояли дружинники.
В зале снова воцарилась тишина.
– Рано продаете революцию! Вы – политические мертвецы... Заметили, товарищи? Профессор и словом не обмолвился о республике. Без царя монархисты не мыслят жить, а народ дурачат «демократией», как приманкой. Но нас не обмануть. Сами завоюем волю! Здесь много состоятельных людей, недовольных самодержавием, сочувствующей рабочему люду интеллигенции и студенчества. Не хватит ли все клясться в своей преданности народу? Докажите ее на деле. Жертвуйте деньги, а уж мы добудем оружие и свергнем деспотию.
Публика оторопела, а дружинники уже ходили по рядам и собирали деньги. Одни не отказывали из боязни, другие искренне жаждали перемен, но не знали, как их добиться. Верно, одними разговорами царизм не одолеть!
Васильев и Пальчевский надеялись, что Артема удастся вывести черным ходом и через соседний двор в ближний переулок, где на козлах пролетки восседал Забайрачный. Но всюду была полиция. Пробиваться с боем Артем строго-настрого запретил. Еще до выступления Федора Стоклицкая шепнула Шуре Мечниковой:
– Съезжу с Фомичом в Мироносицкую церковь. Отец Евгений хоть и поп, а либерал, дочь его Аглая – социал-демократка. Неужто батюшка не одолжит рясу и наперсный крест? Артем уже однажды уходил, обряженный монахом. Парик и сейчас в моем саквояже... Вряд ли полицейские посмеют задержать священника.
– Не теряй времени, – поторопила ее Шура. У нее с Фросей Ивашкевич был свой план, как выручить Федора.
Стоклицкая ушла, Шура осталась дежурить на улице, а юркая Фрося Ивашкевич пробралась в зал и нашла там знакомого поручика Десятова.
Десятое не понимал, куда его тащит бойкая женщина.
Федор держался спокойно, подшучивал над волнением дружинников, окруживших его в курилке. Он перебирал в уме все возможные шансы на спасение, когда Фрося втолкнула сюда поручика.
– Вот... – произнесла она, запыхавшись. – Господин Десятов предлагает свой мундир. Переодевайтесь, не мешкайте.
Увидев офицера, дружинники сомкнулись еще теснее. Поручик растерянно молчал, а Федор шумно выразил свой восторг:
– Молодец, Фрося! Благодарю вас, господин офицер.
– Какой мундир, Ефросинья Васильевна? – отступил поручик Десятое.
– Ваш, разумеется! А вы оденете пиджак и сапоги товарища Артема.
– Позвольте, сударыня... – покраснел поручик. – В принципе я не против, но... В таких обносках неприлично! Честь офицера...
– Чепуха, – махнула рукой Ивашкевич. – Ничего вам не сделается. Я вас не узнаю. Кто всегда восхищался романтикой революционного подполья? Сейчас вы получили возможность приобщиться к ней.
Офицер стал расстегивать китель. Однако эта учительница весьма энергичная особа! Кто бы мог подумать...
А на улице волновалась Шура Мечникова: где же Мина?.. Нашла ли Фрося в зале Десятова? Что там происходит?
Полиция плотно окружила подъезд и осматривала всех выходящих из земской управы. Расступалась перед «чистой публикой» и пристально вглядывалась в каждого рабочего, студента. Некуда этому Артему деваться. Разве что на небо... Так ведь далеко не ангел!..
– Тпру-у! – осадил Яков Фомич жеребца у самого подъезда земской управы и обернулся к Стоклицкой: – Здеся, что ли, барыня?
Та вышла из экипажа и направилась к дверям.
Участковый пристав, франтоватый, в белых перчатках, преградил ей дорогу:
– Повремените, мадам! Видите, какой тут Вавилон?
– Да, но меня вызвали! Там в обмороке человек, нужна срочная медицинская помощь...
– Люди разойдутся – тогда пожалуйста. А сейчас – в сторонку.
Поздно... Как нелепо все получилось! Однако волновались они напрасно. На ступеньках крыльца показался блестящий офицер. Он бережно придержал под локоток красивую даму в нарядной шляпке со страусовым пером. Та весело щебетала, а поручик, полный внимания к своей очаровательной спутнице, в ответ похохатывал приятным баском.
Артем и Юлия Федоровна, жена доктора Тутышкина, безукоризненно играли роль влюбленной парочки.
Городовые разомкнули кольцо и отдали офицеру честь. Козырнув в ответ и осторожно пробираясь сквозь толпу, он картавил:
– Пардон, господа, пардон... Мерси!
Увидев венскую пролетку с Забайрачным на козлах, поручик сказал своей даме:
– Нам повезло, милочка. Ты свободен, ванько?
– Так точно, вашескородие! – радостно гаркнул «извозчик». – Эх, и прокачу на дутиках – лихо, с ветерком! Куда изволите?
– В Сокольники, братец. Летняя ресторация «Тиволи»... Гони!
Экипаж, мягко покачиваясь на рессорах, унес парочку вверх по Сумской, в аристократическую часть города.
Шура облегченно вздохнула.
У подъезда началась свалка. Изнутри напирали, а полиция не успевала сортировать людей, вылавливая подозрительных. Вскоре под конвоем стояло больше десяти арестованных «Артемов».
Всех в участок! – скомандовал пристав. – Там разберемся.
РОТМИСТР АПЛЕЧЕЕВ НЕРВНИЧАЕТ
В полицейском участке выяснили личности задержанных. Половину тотчас же отпустили, остальных отвезли к ротмистру Аплечееву.
Но приметы всех этих «Артемов» даже приблизительно не сходились с данными, которыми располагали жандармы об этом неуловимом революционере.
По сведениям шпиков, настоящий Артем был «лет 23, шатен, ежиком стрижется, усы совсем маленькие, лицо худощавое, нос большой, носит немецкую кепку с пуговкой наверху, одевается в рубаху, подпоясывается ремнем, подражает рабочему костюму...» А эти – разве что в рабочих костюмах, вот и все сходство.
– Всех вон! – бешено заорал Аплечеев на дежурного унтера, а своим подручным показал кулак: – Ну, доморощенные лекоки[3]3
Л е к о к – знаменитый французский сыщик.
[Закрыть], даю вам сроку месяц. Не выследите Артема – сгною в тюрьме за пособничество и укрывательство революционеров.
Ротмистр отлично понимал – Артем не дурак. Видя, что кольцо вокруг него смыкается, он непременно уедет из Харькова. А не станет Артема – город успокоится.
Однако вскоре жандарм сам же написал губернатору такое донесение :
По собранным агентурным сведениям, 21 сего июня в г. Харькове в Народном доме на разрешенную для прочтения лекцию профессора П. А. Кузьмина собралось до 2000 человек – в большей массе рабочие...
Ротмистр нервничал. Закрыть бы этот Народный дом – рассадник крамолы. Что же дальше писать? Если не изложить губернатору подлинные события, это сделают другие. Пусть и его превосходительство вкусит от горькой истины!
...около 11 часов ночи по окончании означенной лекции присутствующие потребовали удалить полицию, что таковая и выполнила...
Позор! Рабочие ставят ни во что местные власти. Долиберальнича– лись!
...после чего начал говорить речь рабочий паровозостроительного завода. Призывал всех говорить открыто, смело, не боясь шпионов и полиции. За ним в таком же роде говорил «Артем» – от организации большинства... Продолжалось это до половины второго ночи. В присутствующей толпе собирались деньги на революционные цели.
Об изложенном доношу Вашему Превосходительству.
Ротмистр Аплечеев.
Расписываясь, жандарм чуть не сломал перо – так был раздражен. Все зло от паровозостроительного завода. Именно там свили гнездо самые злокозненные смутьяны, там же обосновался и этот каналья Артем... Если губернатор не разрешит принять крутые меры, Харьков может стать очагом страшнейшего бунта.
Одно лишь упустил ротмистр в своем донесении: что деньги в Народном доме собирали не вообще «на революционные цели», а более конкретно – на оружие.
Жандарм и его подручные не подозревали, что в ту ночь после лекции Федор Сергеев загримировался под местечкового еврея. Ермолка, засаленный лапсердак и рыжие пейсы на висках. Даже замешкался у выхода, чтобы насладиться эффектом своего маскарада.
– Шевелись, пархатый! – пихнул его в спину городовой. – Извольте видеть, на лекцию притащился! Сидел бы дома со своей Сарой...
Еще больше согнувшись, Федор нырнул в толпу...
Читая донесение ротмистра Аплечеева, губернатор Старынкевич задумался. Итак: Народный дом, паровозостроительный завод и злоречивый агитатор Артем. Действительно, это переходит всякие границы! Но как прекратить безобразия, как со всем этим покончить! Без полицейских мер не обойтись. Вот-вот вспыхнут еще большие беспорядки! А что, если по-отечески побеседовать с рабочими? Не всё же строгости – аресты, запреты, нагайка. Кстати, депутация рабочих добивается приема. Среди этого сброда, несомненно, и заводилы-паровозостроителн. Надо объяснить преступность их поведения.
И губернатор распорядился допустить к себе на прием рабочую депутацию. Пусть и полицмейстер присутствует!
Возглавлял рабочих Сергеев. Друзья долго отговаривали своего вожака, но он был непреклонен. Даже если опознают, то арестовать не посмеют – депутация! Загримировался под ухаря-мастерового – грамотея, знающего себе цену. Шляпа-тиролька, начищенные сапоги, непокорный ежик на голове потемнел от бриолина и послушно лег.
У входа во дворец «первого в губернии блюстителя неприкосновенности прав верховной власти» шпики ощупали тяжелым взглядом всех депутатов, но Артема среди них не признали.
Старынкевич, сухонький, рыжеватый и бледный, встретил делегатов не очень приветливо:
– Тек-с, тек-с, господа! Что же такое происходит? Этими забастовками вы разоряете губернию и самих себя. Отсюда беспорядки, беззакония!
– Вот именно, ваше превосходительство, – сказал Федор. – Беззакония, нет надлежащего порядка, полиция бездействует.
Полицмейстер Бессонов передернулся: «Еще один краснобай объявился!» Он тоже не узнал Артема..:
– Так чего же вы, голубчики, хотите, чем могу быть полезен? – уже мягче произнес Старынкевич.
Рабочие стали жаловаться на грабежи и воровство, якобы усилившиеся на окраинах, на банды из «Черного орла».
– Раз полиция бездействует, сами наведем порядок, – сказал Бронислав Куридас. – Прижучим грабителей – только дайте нам оружие! Создадим отряды самоохраны.
Губернатор растерялся, глянул на мрачного Бессонова. Может, действительно помочь рабочим в самообороне, завоевать их доверие? А взамен потребовать прекращения забастовок.
Бессонов пожал плечами:
– Да ведь с оружием надо уметь обращаться: не ровен час, невинного убьете. Обещаю вашему превосходительству навести порядок на окраинах силами полиции. Без отрядов самоохраны.
– Мы не простаки, господин полицмейстер, – возразил Федор. – Выдайте нам оружие – научимся и стрелять. А то полицию что-то днем с огнем не увидишь на окраинах. Мы – люди мирные. Строим паровозы, а не пушки. Нас бояться нечего.
Депутаты лукаво переглянулись. Всем известно, почему «фараоны» и шпики избегают появляться в заводских районах.
Прикидываясь защитником интересов рабочих, губернатор долго еще что-то сулил депутации, но Бессонов дал прямо понять: о выдаче оружия не может быть и речи.
Чтобы сгладить отказ, Старынкевич обратился к Федору – он произвел впечатление на губернатора своей рассудительностью:
– Вот ты, молодой человек... Говоришь от имени рабочих паровозостроительного завода, а ведь именно там и творятся возмутительные вещи! Я прекрасно осведомлен... Надо пресечь безобразия!
– Напротив, маши люди очень сознательны...
– Господа, я хочу всех вас предостеречь: не поддавайтесь на заманчивые речи бунтовщиков. Они люди опасные и подбивают вас на беззаконие! Главный среди них – агитатор Артем. Слыхал о таком? – в упор спросил губернатор у Федора и погрозил ему пальцем.– По глазам вижу: и слышал и видел этого Артема!
– Избави бог, ваше превосходительство! – ужаснулся Сергеев так искренне, что депутаты едва не расхохотались. – И знать не хочу этого, как его... Артема.
– То-то же, голубчик, – умилился губернатор. – И впредь сторонись этого преступника, а встретишь – сообщи о нем в участок.
Возвращаясь домой, рабочие потешались над губернатором:
– Сегодня же, Артем, донеси на себя в охранку!
– Нет, уж лучше я обойду себя десятой дорогой.
Все дружно захохотали.
Вскоре об этой комичной истории знал весь город. Губернатор и Бессонов стали всеобщим посмешищем.
ЗА ГОЛОВУ АРТЕМА – 1500 РУБЛЕЙ!
Охранка надеялась, что Артем вот-вот будет схвачен. Но тот всякий раз в самый последний миг исчезал.
Все усилия полиции и жандармов изловить подпольщика, одно имя которого вызывало у них приступ бешенства, были напрасны. И тогда за поимку Артема назначили солидную награду – полторы тысячи рублей. Куш соблазнительный! Наиболее ретивые филеры осмелели и повадились в рабочие районы, куда раньше боялись заглядывать.
Но шпиков разоблачали на первом же квартале окраины. На всех перекрестках дежурили бдительные дружинники. То парни просят прикурить у чужака, то сами его водкой угощают, то интересуются целью прогулки и не советуют ухаживать за здешними девчатами. Тут, дескать, свои порядки. Беседа кончалась взбучкой, филера мазали дегтем или купали в затянутой ряской Лопани. И это полбеды. А вот опытные филеры Сипягин и Ванечкин и вовсе не вернулись с донесением к ротмистру Аплечееву. Где-то их косточки гниют...
Филеру Кравцу повезло однажды. Подобрался под самое окно подпольной хибары, но так заслушался Артема, что забыл о своих обязанностях. Вскоре ушел из полиции...
А почему?
Среди харьковских шпиков ходила легенда: будто этот самый Артем сманил из николаевской охранки и обратил в свою веру искуснейшего наблюдательного агента.
Жизнь Федора стала трудной. Но он не унывал. Напротив, никогда еще не был так бодр и весел. В эти августовские дни харьковской группе «Вперед», которая выросла и завоевала любовь рабочих, ЦК партии предоставил права городского комитета.
Создание новых подпольных кружков и подготовка к вооруженному восстанию требовали огромных усилий – душевных и физических. Федор каждый день менял место ночлега. Часто спал в поле под звездами или на душном чердаке.
А Сабурка, экстерриториальная Сабурка с ее подземными лабиринтами, которыми он всегда восхищался? Ее Федор берег на крайний случай. Там склады оружия и типография: их нельзя подвергать опасности провала.
Полиция рыскала по рабочим окраинам, обшаривала дом за домом, усилила агентурное наблюдение. Провокаторы указывали места ночевок Артема, но когда городовые совершали налет, то обнаруживали там лишь теплую постель, а революционера и след простыл.
Но вот однажды на Оренбургской, № 9... Здесь, в домике Юнакова, пожилого плотника с паровозостроительного, Федор как-то уже ночевал. Гостеприимные люди и сейчас накормили его. Глаза слипались, ноги стали ватными...
Последним усилием воли он отверг хозяйскую кровать:
– Спасибо, дорогие... Я лучше в саду, под грушей.
Наконец сошлись на сарайчике, где Юнаков плотничал. Стружки возле верстака много – постель будет мягкая.
Опасливость подпольщика сообщилась и Юнакову. Ему не спалось, и он часто, выходя во двор, прислушивался к ночным звукам. Где-то протарахтели бочки «золотарей», во сне заклохтала курица, заскрипел колодезный журавель. Спит рабочая окраина... А над ней на черном своде горят крупные звезды. Иногда они срываются и чертят фосфорический след. Будто некий великан чиркает по небу спичкой и никак не может зажечь. Августовская звездометная ночь. Тихая, спокойная... Сюда, на Оренбургскую, полиция редко заглядывает.
Под утро Юнаков забылся в тяжелом сне. Но когда жена разбудила его, он сразу вскочил.
– Федя... Чегой-то соседский Полкан брешет. Поди глянь.
Зевая и почесываясь, Юнаков вышел на крылечко. Ворота на запоре, из сарая доносится размеренный храп Артема. Словно кто-то работает поперечной пилой. Но почему соседский кобель рвется на цепи и злобно лает? Юнаков подкрался к забору и через щель заглянул в чужой двор. Неясно различимая фигура грузно переваливалась через дальний забор. Блеснула кокарда, звякнула железка...
– Фараон! За Артемом... – охнул Юнаков и метнулся к сараю.
Федор крепко спал на ворохе янтарной стружки – одетый, только сапоги скинул. Юнаков теребил его, встряхивал, шлепал по щекам – все напрасно. Насмерть заморился человек!
Наконец спящий что-то скороговоркой забормотал, перестал храпеть, но тут же перевернулся на другой бок и снова крепко уснул.
Взяв спящего Артема под мышки, Юнаков потащил его в сад. Весной бы не справился – тогда парень был увесистый, а нынче отощал.
Плотник волочил Артема через грядки напрямик, приминая горох и капусту, а тот, обмякший и тяжелый, все не просыпался. Куда же его, куда? В саду не спрячешь – перероют все на свете!
Перегнувшись через забор. Юнаков глянул в оба конца Старобельской, – она проходила по задам его усадьбы. Ни души!
Откуда только силы взялись у пожилого плотника!.. Взвалив Артема на плечи, он поднатужился и перебросил его через забор, прямо в густой бурьян. Тут уж не до деликатного обхождения...
Федор шмякнулся в крапиву грузно, будто куль с овсом, а Юнаков помчался к дому – успеть бы до полиции! Авось Артем проснется и улизнет.
У сарая на Юнакова налетели городовые, скрутили ему за спину руки и бросили на траву.
– Очумели?! – извивался от боли плотник. – По какому праву?
Шпик зажег спичку, осветил лицо Юнакова, подергал его за каштановую бородку, разочарованно протянул:
– Опять не он, проворонили... – И, срывая голос, заорал: – Где Артем, признавайся, скотина? Ведь ночевал же?
– Знать ничего не знаю. Какой Артем?
– Еще придуривается! Чего бродишь ночью по двору?
– По нужде вышел... Небось сами до утра не терпите...
– Поговори мне! Чьи сапоги-то?
– Мои. Весной справил.
Обыскав сарай и хату, городовые зашныряли по саду и соседним дворам, побежали на Старобельскую улицу.
«Если Артем все еще спит, нам обоим крышка... – тоскливо думал Юнаков. – Верная каторга».
Артем проснулся в крапиве; хоть и не сразу, понял, почему лежит не в уютном сарайчике Юнакова, а на пустынной улице. Что-то жгло лицо и босые ноги... Но в голове быстро прояснилось, да и во дворе уже шумели, причитала жена плотника.
Он вскочил и сгоряча побежал, но вскоре опомнился и замедлил шаг. Не привлекать внимания! И лучше дать кругаля по тихим переулкам. Но куда идти?
Перебрав в уме с десяток верных адресов, Федор решил идти к Андрею Никитченко, токарю с паровозного. У него на Пащенковской, № 26, нелегальная квартира, с выходом на берег Лопани.
На стук в подслеповатое окно вышел сам Никитченко, угрюмый и заспанный. Кого в такую рань черти носят? Не иначе, как нищий.
– Проходи, проходи... – бормотал он, захлопывая под носом у Артема дверь. – Бог подаст! Сами скоро по миру пойдем.
– Стой, Андрей! – остановил его Федор и пошутил:—Это я голь-гольянский, сын дворянский! Хорошо же ты привечаешь друзей.
– Никак, Артем?! – вытаращил глаза Никитченко. – Где ж тебя так отделали? Сущий босяк.
