Текст книги "Человек с горящим сердцем"
Автор книги: Владимир Синенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)
ДВА ФЕДОРА
В середине мая приехал в Харьков на гастроли Федор Шаляпин.
Сергеев с Корнеевым, Егором Щербаком и Брониславом Куридасом – членами Общества рабочих при Народном доме – посетили знаменитого певца в номере «Гранд-отеля».
Шаляпин встретил депутацию приветливо:
– Охота, значит, послушать мое пение? Что ж... Сам когда-то сапожничал, токарил и театром болел. Контрамарок десять?
– Не о себе хлопочем, Федор Иванович, – стал объяснять Сергеев. – Билеты в оперный театр рабочим не по карману. Дайте дешевый концерт в Народном доме – он вмещает тысячи полторы людей.
Артист колебался. Поступиться деньгами? Глотка у него не медная... Но ведь рабочие...
– Ладно, господа фабричные! Концерт – в эту субботу, билеты устроим недорогие. Но рядов десять партера продадут подороже местной знати.
Настала суббота. В партере – заводчики, помещики, гласные думы, полицмейстер Бессонов. Но тылы партера, амфитеатр, балконы, галерея заполнены рабочими. Студентам тоже продана часть билетов.
Рабочие, столько рабочих! Не потому ли у Народного дома на Конной площади усиленные наряды полиции, снуют озабоченно шпики?
Саша Васильев и Даша Базлова, фельдшерица с Сабуровой дачи, сидели в амфитеатре, у самого выхода в фойе. Васильев сказал:
– Сегодня Артему нужен особо надежный ночлег.
Дашу волновало оказанное ей доверие, но выглядела она спокойной. Ее комната – в отделении буйнопомешанных, и посторонним туда доступа нет.
– Но где же он, где? – шептала она. – Покажи.
– Успеешь.
Девушка нахмурилась. Только и разговору в городе: Артем, Артем... А что тут правда, что выдумка?
Шаляпин вышел на сцену. Шквал аплодисментов. Артист поклонился:
– Счастлив петь для таких слушателей. И прошу передать мой привет тем товарищам, которые не смогли быть сегодня здесь.
В партере переглядывались и морщились. «Товарищи»... Их раздражал этот выходец из низов. Но когда Шаляпин спел арию Мельника из «Русалки», партер бушевал вместе со всеми:
– Бис! Бис!..
А Федор Иванович пел уже «Тройку», потом «Блоху». Мощный, проникающий в душу голос лился словно с неба и заполнил огромный зал Народного дома. Овации сотрясали здание.
Устав от пения, Шаляпин стал читать стихи Скитальца. «Узник»...
Ржавый ключ, как будто зверь.
Мой замок грызет сурово,
И окованную дверь
Затворили на засовы...
Полицмейстер заерзал в кресле. И это артист императорского театра?
Я один – в руках врагов!
Кто расскажет там, на воле.
Как за братьев и отцов
Честно пал я в чистом поле?
Федор Иванович лукаво улыбался:
А эти вирши Скитальца я посвящаю одному из устроителей сегодняшнего вечера. Не кузнец, а кузнечище третьеводни посетил меня в нумере! Впрочем, и его товарищ – молотобоец был ему под стать.
Не похож я на певца:
Я похож на кузнеца.
Я для кузницы рожден,
Я – силен!
Пышет горн в груди моей:
Не слова, а угли в ней!
Песню молотом кую...
Что тут поднялось в зале! Казалось, рухнет потолок. Все искали глазами Щербака. Егор Васильевич смущенно привстал.
Шаляпин спел «Демона», больше восхваляя бунт, а не любовь:
Я царь познанья и свободы...
Сашка Рыжий крикнул из глубины зала:
– «Дубинушку»!
Полицмейстер искал глазами подчиненных. А зал уже пел вместе с Шаляпиным запрещенные куплеты песни:
Но настанет пора – и проснется народ,
Разогнет он могучую спину.
И, стряхнув с плеч долой тяжкий гнет вековой,
На врагов он поднимет дубину...
«Дубинушка» оборвалась, и вдруг зазвучала «Марсельеза». Федор Иванович пел со всеми.
На сцену посыпались скромные букетики, а паровозники – Бронислав Куридас и Егор Щербак – вынесли из-за кулис огромный венок с надписью: «Другу Народного дома Ф. И. Шаляпину от харьковских рабочих».
Котельщик Куридас с волнением обратился к артисту:
– Благодарствуйте. Никогда не забудем этого вечера.
Раскланиваясь, Шаляпин прижимал руку к груди:
– Тронут! Я и в других городах устрою подобные концерты.
Все засмеялись, артист скрылся, а на аплодисменты неожиданно вышел член комитета «впередовцев» учитель Григорий Мерцалов:
– Граждане! Городская организация РСДРП открывает захватным порядком революционный митинг... Слово товарищу Артему! Пусть его послушает и буржуазия, и представители царской деспотии.
А за кулисами Шаляпин и Сергеев. Два Федора, оба рослые и басистые. Певец дружески похлопал по спине молотобойца, который приходил к нему в гостиницу договариваться насчет концерта:
– Двигай; Артемий, к рампе! И я послушаю.
Артем вышел и глянул в притихший зал. Полицмейстер сразу узнал в нем того самого парня, что требовал пропустить демонстрантов с паровозостроительного, и двинулся к выходу – распорядиться о задержании. Но где там, не люди – стена, пробиться невозможно.
Федор вмиг оценил обстановку. Здесь люди разных общественных слоев. Но враги сейчас бессильны в своей ненависти.
– Рабочие, подобно вьючному скоту, везут на себе богачей. А тираны твердят: никаких политических требований! Дескать, спор хозяина и труженика можно уладить одними подачками. Прибыль дают, мол, машины и станки, а не люди. Верно ли это? Когда бастуют водопроводчики, вроде и трубы есть, и насосы в наличии, а пить– то нечего, и денежки не сыплются в мошну хозяев! Когда бастуют железнодорожники, вроде и паровозы есть, и рельсы на месте, а движения на дороге нет! Так долго ли вы, товарищи, будете терпеть нищету и унижения? Власть имущим покорность на руку. Но если вы люди, требуйте прав и свободы!
Занавес опустился перед взволнованным залом.
Васильев и Даша Базлова еле пробрались за кулисы. Растолкав друзей, Саша отвел Артема в сторону:
– Базлова, хозяйка новой конспиративной квартиры.
– Давно мечтаю обосноваться на Сабурке! – признался Федор, разглядывая Дашу. – Идеальное место для подпольных дел!
– Конечно... – подтвердила девушка, взволнованная оказанным ей доверием.
Федор медлил уходить. Оглянувшись на Шуру Мечникову, стоящую за его спиной, он нахмурился и сказал:
– Слышите свистки? Дом оцеплен полицией. Вам, девчата, незачем рисковать. Идите пока вдвоем, а я догоню. Дорогу знаю.
Дружинники расступились. Даша и Мечникова беспрепятственно миновали полицейский кордон.
Девушки шли по Конюшенной. Удастся ли Артему вырваться?
Люди из Народного дома растекались по улицам, переулкам. Вскоре Даша и Шура остались одни. Ночь темная, едва освещенная тонким серпом молодого месяца, проглядывавшего сквозь перистые облака.
Шаги... Девушки обернулись. Какой-то прощелыга. На ногах рваные опорки, на голове помятый котелок. Бредет, пошатываясь, и горланит:
Золотая наша рота
Тянет беса из болота...
Голос противный, скрипучий. Даша и Шура прибавили шагу, но босяк стал догонять. Рослая Базлова успокоила Шуру:
– Пусть только тронет! Не с такими справляюсь в отделении буйнопомешанных, – и, полная решимости дать отпор бродяге, сжала кулаки.
Босяк приблизился. Луна осветила премерзкую ухмылявшуюся рожу. Острые усики и бородка, под глазом огромный синяк.
– Чего тебе? – спросила Базлова. – Только тронь меня, пьянчуга, и я кликну городовика! Будка за углом.
– Вот как раз этого-то делать и не надо, – куражился тот. – Разрешите, мамзель, взять под ручку. В обхождении с красотками имею понятие...
Мечникова пригляделась и всплеснула руками:
– Артем?! В таком виде... Где же костюм, что мы тебе купили?
– Говорил, зря тратитесь. Так оно и вышло!
И, весело рассмеявшись, рассказал, как ему удалось объегорить полицию и жандармов.
Спешное переодевание произошло за кулисами в Народном доме.
Володя Кожемякин сунул Федору опорки, модник Васильев отдал свою поношенную визитку, а Николай Чинов поменялся с ним головными уборами. Шаляпин с досадой смотрел на нехитрый маскарад, а затем усадил подпольщика перед зеркалом и озабоченно поскреб ногтем свой округлый подбородок.
– Картуз долой! – вдруг воскликнул он и, сорвав со Щербака котелок, бросил его на пол, растоптал, а потом напялил на голову Федора. – Вот именно. А теперь...
Шаляпин склонился над Федором и стал накладывать грим.
– Полиции я сроду не любил, даже боялся... Перед кем только не приходилось шапку ломать! Да и сейчас любой жандармский ротмистр оскорбить может. Концерт нынешний не простят...
Шаляпин отступил на два шага, довольно усмехнулся. Глянул на себя в зеркало и Сергеев. Ну и превращение! Под глазом радужный синячище, нос горького пьяницы.
– Хорош, хорош! – одобрительно бормотал певец. – Мать родная не узнает. А теперь катись отсель, да поживее! – И добавил: – Должен сказать тебе, Артемий, – ты златоуст, право, златоуст!
Полицейские, взглянув на Федора, брезгливо толкнули его.
– Пошел вон, мразь!
...Вот и Сабурка. Даша провела Федора и Мечникову служебным ходом на второй этаж больницы в комнатушку с окном в густой парк. Недурно! Отсюда и спрыгнуть можно.
– Но как же вы, Даша? Ведь стесню вас?
– Да ничуточки! Я и товарищ Шура заночуем в ординаторской. Наш доктор Тутышкин – социал-демократ и в курсе дел. Отдыхайте!
Больничная кровать, стол, две табуретки и буфетик. На нем кулич и горка крашеных яиц. В углу икона с лампадой.
– Верующая, Даша?
– Требуют с нас. Служба... А кулич и яйца еще на пасху принесли родные одной больной. Пришлось взять, чтобы не обидеть.
Федор разулся и лег в кровать. Блаженство!
Но сон пришел не сразу. Сквозь меркнущее сознание слышал какой-то шум, топот ног. Кто-то истерически кричал: «Именем короля вы арестованы! На плаху еретика, на плаху...»
Проснулся от яркого солнца, светившего прямо в лицо. Вставать не хотелось. Ну что ж, сегодня воскресенье, заводы не работают. Можно отдохнуть за многие месяцы.
Вдруг увидел накрытый стол. Федор проглотил слюну. Последние недели жил впроголодь.
Не вставая, принялся за еду. Запил все квасом. Напоследок потянулся за куличом и крашеными яйцами.
Насытившись, откинулся на подушку и снова уснул.
Девушек давно тревожила тишина в комнате. Утром Даша принесла одежду Артема, доставленную Васильевым из Народного дома. Но Артем даже не шевельнулся. Может ли человек столько спать?
– Обыкновенный человек – нет, а он может, – оказала Шура.
Баалова снова приоткрыла дверь в комнатушку, окутанную сумерками. Федор спал. Но еда со стола исчезла. Неужели сюда проник какой-то шкодливый больной, а потом задал пир для всех сумасшедших в отделении? Чем же теперь кормить Артема?
Шура насмешливо глянула на расстроенную фельдшерицу:
– Должно быть, сам наелся впрок – такое с ним бывает.
Кое-как растолкали Федора. Он сконфуженно оправдывался:
– Виноват, дорогие девушки... Не заметил, как один справился. Ну, да кто в гости идет – брюхо в семь овчин сошьет. А что, Даша, кулич и писанки святили в церкви? – осведомился он шутливо.
– Должно быть, святили... А что?
– Значит, жив буду, не помру!
«СЛЕЗАЙТЕ, ВАШЕ БЛАГОРОДИЕ!»
Мина Стоклицкая сконфуженно призналась Федору:
– Привязался ко мне один человек... Сперва лишь здоровался, а теперь заходить стал. То палец ему перевяжи, то дай адрес прачки, однажды на обед напросился... Сережку конфетами задабривает. А ведь у меня явка!
– Что за человек? – встревожился Сергеев.
– Офицер, из кавказцев. Грудь в газырях[2]2
Газыри – патроны в гнездах, нашитых на черкеску.
[Закрыть], на поясе кинжал.
– Да откуда он взялся?
– Живет этажом ниже, дверь налево.
«Этажом ниже»... Сергеев вспомнил ночь, когда он покидал дом Стоклицкой после приезда из Женевы дяди Тома. Значит, не зря тогда в окне бельэтажа колыхнулась занавеска и за ней мелькнула чья-то физиономия. Значит, тогда не померещилось! Досадно...
– Брюнет с усиками, узкое лицо?
– Да. Как-то вышла я с докторским саквояжиком, а он подскочил: «Позвольте, мадам! Вам извозчика? Сочту за честь...» Знал бы он, что было в саквояже! – расхохоталась Стоклицкая.
Но Федору не до смеха. Охранка подбирает ключи к явке, ко всей организации. У Мины склад реактивов Химика, который готовит взрывчатку, хранится нелегальная литература.
Скрытое волнение Федора передалось и Мине:
– Думаешь, подселили шпика? Не похоже...
– Будем надеяться. А пока отвадим этого кавалера.
К лету обстановка в стране накалилась. Сдача японцам Порт– Артура, гибель в Цусимском проливе русского флота вели самодержавие к военному краху. Нелепая война вскрыла язвы и гнилость всего строя. Народ уже подписал ему свой приговор, а революция готова была привести его в исполнение.
Жандармы и полиция яростно преследовали подпольщиков. За неделю в городе арестовали человек триста. Искали оружие, тайные типографии.
Сергееву удавалось ускользать от жандармов. Они прозвали его «шапкой-невидимкой».
Но ведь дело не только в Федоре – надо обезопасить всю организацию. Один в поле не воин! Давно известно.
– Вот что, хлопцы, – сказал он дружинникам Саше Васильеву и Петру Спесивцеву, – прощупайте-ка одного типа, который живет в доме Стоклицкой.
Петр Спесивцев, худощавый парень, ловко выследил душку-офицера. Оказывается, тот захаживает в жандармское управление, прямо к ротмистру Аплечееву. Повезло и Саше Васильеву – ему удалось заполучить записную книжку кавказца со списком посетителей Стоклицкой. Но большинство их было зашифровано полицейскими кличками, и лишь по приметам можно было узнать некоторых товарищей. Федор предложил этим товарищам временно покинуть Харьков, а записную книжку подбросили ее хозяину.
Однажды, когда шпик ушел из дому, Саша Васильев занял позицию у подъезда, Мина – на своей площадке, а Петр Спесивцев стал «чинить» замок в дверях квартиры агента. Проникнув в комнату, Петр, кроме «кобылы» – большого полицейского смит-вессона, ничего не обнаружил. Чисто работает, негодяй! Вынув из револьвера патроны, Спесивцев сунул его обратно под подушку и открыл шпингалеты окна. Залезть ночью и прикончить продажную шкуру!
Но Федор не одобрил плана дружинников. Ухлопать филера в квартире – значит навлечь подозрение охранки и провалить явку.
Итак, мнимый офицер по ночам влезает на старый дуб во дворе и наблюдает за окнами Стоклицкой? – спросил он.
– Надеется, что докторша однажды не задернет шторы.
– Отлично, – сказал Сергеев. – Тогда сделаем так.:.
В глухую ночь парни застали шпика на наблюдательном пункте. Петр подошел к дереву и лениво произнес:
– Слезайте, ваше благородие! Убедительно просим.
Шпик молчал в густой листве, но когда Васильев запустил в него кирпичом, тот крикнул без кавказского акцента:
– Прекратите! Вот позову околоточного...
– Пока он явится, разотрем тебя в табак. Лучше снизойди. Есть сурьезный разговор, – сказал Саша Васильев.
Послышалось щелканье курка.
– Стараешься, кунак? – усмехнулся Спесивцев. – Порох отсырел... Слезай – подсушим! – И обратился к другу:—Давай пилу! В какую сторону будем валить дерево?
Шпик неуклюже сполз по стволу. На нем кубанка, мягкие сапоги, черкеска подпоясана узким ремешком с серебряным набором.
– Что вам надо, господа?– спросил он, дрожа от страха.
– Зачем в окна к моей сестре заглядываешь, пакостник?
Шпик даже обрадовался:
– Господа, я со всем уважением к мадам Стоклицкой! А дерево... Обожаю гимнастику: полезно для здоровья...
– Я тебе сейчас прибавлю здоровья! – зарычал Сашка. – Чтоб не позорил мою замужнюю сестру!
– И мою золовку, – мрачно добавил Спесивцев. – Закон гор!
Филер потерянно молчал.
– Знаешь что, – предложил Васильев, – их благородие без ума от гимнастики. Дадим ему по правилам английского бокса?
Посыпались удары. «Кавказец» заорал, но это ему не помогло.
Вдруг филер вывернулся и дал стрекача к черному ходу. Но двери были предусмотрительно заперты. Он метнулся к воротам. И те на запоре. Плюхнувшись ничком на булыжник, шпик сунул голову в тесный собачий лаз. Извиваясь, обламывая ногти и обдирая спину, он уже наполовину протиснулся на улицу, как его крепко схватили за ноги и стали сечь оставшуюся во дворе часть тела.
Наконец филер вырвался и кинулся наутек вниз по Сумской.
Выслушав дружинников, Федор Сергеев раздумчиво, произнес:
– Неплохо, но... Даже если шпик покинет дом, охранка рано или поздно прицепит Стоклицкой нового соглядатая. Поищем ей более надежную квартиру.
Через месяц Мина со своим Сережкой переехали на «дачу» в Липовую рощу – живописный пригород Харькова. Здесь жили родители учительницы и подпольщицы Ефросиньи Васильевны Ивашкевич. Чернявая, тоненькая и невысокая; муж ее, железнодорожник, вечно пребывал в разъездах.
Место для явки в Липовой роще удобнее. Поселок расположен в развилке двух железных дорог. Одна ветка из Харькова в Киев, другая – на Севастополь. Близко станция Новая Бавария, где огромный Канатный завод.
В доме Ивашкевичей часто собиралась группа «Вперед». Здесь же однажды отчитывался о своей заграничной поездке Пал Палыч – Авилов. Ох и влетело делегату харьковских большевиков за беспринципное поведение на Третьем съезде партии!
– Не ожидали от вас такого! – возмущался Сергеев. – Утверждать в Лондоне, вопреки нашему мнению, что шансы на восстание в Харькове невелики, что рабочие его не поддержат?! И насчет раскола... Да поймите же: слияние с меньшевиками сейчас немыслимо! Эти сладкогласные курские соловьи все еще тянут свою песню о бескровной борьбе. Шаткий вы человек! На словах Ленина уважаете, а с мнением его не считаетесь.
«ШАПКА-НЕВИДИМКА»
В июне «впередовцы» подняли на забастовку почти все заводы, фабрики и мастерские Харькова. Станки и машины замерли, остановилась конка.
Федор метался с митинга на митинг и везде выступал. Каждому известно: куй железо, пока горячо!
В лесу за Липовой рощей, ближе к станции Рыжов, собирались многолюдные сходки.
Иногда Федор брал с собой пятилетнего сына Стоклицкой. Пробираясь на сходку, они всегда натыкались на патруль. Те дружинники, что не знали Артема в лицо, спрашивали:
– Заблудился, что ли, мил-человек?
– Корова потерялась. Бурая, один рог сломан. Не видали?
– Во-он за тем оврагом пасется! Ждет не дождется вас.
Мордашка у Сережи счастливая. С дядей Артемом готов целый день бродить по лесу. То птичье гнездышко найдут, то увидят белку или красивую бабочку. А устанешь – на плечи посадит!
Пока Федор выступает, Сержик ходит по рукам или сам резвится на солнечной поляне, удивленно таращась на рыжий холмик, возведенный хлопотливыми муравьями.
На призыв Артема посильно жертвовать на оружие, на печать рабочие откликались охотно. В картуз со звоном сыпались монетки. С миру по нитке...
Вдали заиграл пастуший рог. Патрульные сигналили об опасности. Все рассыпались по лесу, по кустам и ярочкам. В одной руке у Федора картуз с медяками, а в другую крепко вцепился Сережа.
– Собирай грибы! Видишь, какой замечательный маслюк?
– А колона, где наша колова?
– Найдем, найдем и ее! – успокаивает Федор мальчика. Грибы уже с верхом укрыли деньги в картузе.
Тут продрались сквозь лесную чащу казаки:
– Эй ты, чего ходишь тут?
Сержик опередил Федора:
– А мы колову потеляли! Безлогая такая... Если не найдем – купим новую: у нас денег много-много. Мы богатые!
Федор прижал к себе мальчонку:
– Верно, пропала буренка. Никак не отыщем. Зато грибов страсть как много! Хоть сорочку снимай. Да вот сынишка уже заморился...
Донцы повернули лошадей и скрылись.
Однажды патрульные прозевали стражников, и участники сходки едва успели разбежаться. Федор не спеша уходил в лесную глушь. Его настиг властный окрик осанистого вахмистра:
– Стой, чума! Тебе говорят?
Тут же на опушке Федора стали допрашивать.
Предъявив паспорт на имя хлебопека Егора Суханова, Федор с наслаждением втянул в легкие воздух, полный лесных ароматов.
– Ну и роща, ваше благородие! Хорошо-то как... Зелено, полное благорастворение природы, птички весело щебечут. Будто в раю!
– Я те пощебечу, дубина! Меня не рай, а собрание интересует.
– Каки-таки собрания в пекарне? В нашей-то духоте да гари... Мы о том неизвестны... Зато в лесу – чистое удовольствие! А небо-то, небо – синь голубая, воздух, как липовый мед...
Вахмистр тупо уставился на него:
– Я болвану неумытому о сходке, а он мне о небе! Много ли народу было, говорю, выступал ли политик Артем?
– На кой мне сходка, ваше благородие? Я сюда отдохнуть пришел. Дома-то ребятишек полно... Сами знаете, какой дух от пеленок.
– Голову мне морочишь, каналья? – вспылил полицейский.– Рассказывай, что порешили на собрании, да живо! Не то дам тебе в ухо. Чок – и нет барабанной перепонки!
– Ваша власть, конечно... – уныло протянул Федор. – А только хоть режьте – ничего не видал. И в лес ходить запретить невозможно, потому как людям на пользу чистый воздух.
– Тьфу! Гоните в шею дурака! Кого там еще задержали?
Дуня и Николай Пальчевский тоже попали в руки конной полиции. Пальчевский уже отслужил свое в солдатах и теперь обучал дружинников меткой стрельбе. Вахмистр пристально его разглядывал: .
– Тоже дышишь свежим воздухом? Ну-ка сними сорочку. Теперь другую. И третью... Ага! Так и знал – слоеный.
Под рубахами предусмотрительного Пальчевского были еще две вязаные фуфайки и стеганая жилетка. Он худел на глазах.
– Сходочник бывалый, – определил вахмистр. – Ишь сколь напялил! Не ндравится, когда треххвостая по спине гуляет, шкуру чище бороны дерет? Взять слоеного в участок! А девку... У нас и без женского полу в подвале сырости хватает!
– Помилуйте, ваше благородие! – изумился Николай. – Какой я сходочник? А фуфайки... Нынче воскресенье, и в нашей рабочей казарме шибко пьют. Еще заложат в кабаке и мое добро на похмелку... Уж лучше на себе таскать. Да и простужаюсь часто я. Намедни лекарь...
Федор вступился за парня:
– Дозвольте, ваше благородие... Я этого человека признал! Работал у нас тестомесом, а как захворал, хозяин его и выгнал. Чахотка у него в последнем градусе. Еще кровь горлом отворится и помрет в участке.
– Пшел вон, адвокат! – цыкнул на него вахмистр. – Скажи спасибо, что сам в участок не угодил.
Однако полицейский отпустил и Николая. Вдруг еще и вправду помрет за решеткой, отвечай за него...
Пальчевский догнал Федора и Дуню. Девушка недавно переехала к Стоклицкой в Липовую рощу подлечить сломанную руку, приобрести ремесло. Придумал это Федор. И теперь мать Фроси учит ее шляпочному делу, а сама Фрося, учительница, – грамоте. В свободное время дочь кузнеца возит в город нелегальную литературу, поддерживает связь. Забайрачный неохотно отпустил свою Дуню:
– Девке не ученье, а муж самостоятельный нужен. Не втравливай, Артемий, в свои дела Евдокию! Лучше меня покрепче к ним привари. То уговаривал– «оружие», «склады», а теперь молчишь?
– Чудак! Дуне в самый раз иглой орудовать, а не ухватом у печи. А для оружия нашли местечко понадежней.
Сабурова дача. С помощью доктора Тутышкина Федора зачислили в штат больницы мастером по ремонту водосточных труб. Работы мало, и он досконально изучил обширную территорию лечебницы, ознакомился с ее многочисленным персоналом. Народ здесь отзывчивый на горячее слово. Главный врач Якобий – самодур, каких не видывал свет. Вербовать людей в подпольные кружки Артему помогала Даша Базлова. Территория Сабурки не подвластна полиции, но когда в широком коридоре полуподвала главного корпуса стали собираться люди, от больницы до Конной площади стояли надежные патрули.
Особенно сдружился здесь Сергеев с кочегаром Степаном Россохатским. Молодой, но уже лысоватый парень любил книги и песни, сам сочинял стихи.
Второй кочегар котельной, Мокей Рябуха, – полная противоположность Россохатскому. Угрюмый, небритый, он люто ненавидел полицию, но сходок и кружков сторонился.
Общим любимцем был здесь веснушчатый слесаренок Федя. С этим двенадцатилетним тезкой, живым и проказливым, Сергеев излазил все подземелья лечебницы. Из котельной под корпуса Сабурки разбегались темные переходы. По ним тянулись трубы с горячим воздухом из отопительной печи, водопроводные трубы, электрический кабель. Идеальное место для хранения оружия!
Федя-слесаренок, худенький и смышленый паренек, легко протискивался в узкие ответвления подземных галерей, чтобы спрятать динамит, бомбы и пистолеты. Днем оружие привозили на квартиру доктора Тутышкина, и его жена Юлия Федоровна, мать троих детей, все еще моложавая, держала бомбы под кроватью. Ночью оружие переносили в подземные хранилища, а Федор все твердил:
– Капля в море! Большой драки с этим не начнешь!
Но на приобретение оружия нужны были немалые деньги.
