Текст книги "Человек с горящим сердцем"
Автор книги: Владимир Синенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)
КОРОЛЕВСКАЯ ТЮРЬМА «БОГА-РОД»
Карета остановилась, и жандарм стукнул кулаком в обшитые железом ворота. Привратник отворил их, и осужденные увидели вторые, решетчатые ворота, а за ними двор и здание тюрьмы «Бога-Род».
На пороге конторы появился начальник тюрьмы – благообразный джентльмен в широкополой шляпе. К нему подошел знакомый Федору недавно осужденный социалист. Отдав честь, арестант стал о чем-то деловито рапортовать. Сергеев рассмеялся.
– В чем дело? – обернулся начальник. – Вы не на воле!
– Здесь не казарма, а мы не военные, – возразил Федор.
– О, вы даже не знаете, как говорить с начальником?! – изумился тюремщик.
– Я впервые в австралийской тюрьме.
– На все вопросы и приказания здесь отвечают: «Так точно, сударь!» или «Никак нет, сударь!». Только так, и не иначе.
– Ознакомьте меня и с другими правилами... сударь.
– Вы их найдете в своей камере.
Новичков взвесили, измерили рост и повели в душевую. Заглянув каждому под мышки, в рот и убедившись, что там нет ничего запретного, надзиратель приказал всем надеть тюремную одежду.
Белые брюки, бумазейная сорочка, ботинки, тужурка, жилет из серого сукна. Вся одежда оштемпелевана несмываемой краской.
Федора водворили в одиночку. Стены белые, пол цементный. Большой каменный гроб! В углу сложенный гамак и одеяло.
На ужин – жидкая каша из дробленой кукурузы. «О, эта кукуруза! – вспоминал потом Сергеев. – Я думал, что никогда не смогу есть ее, но со временем голод заставил меня это сделать... и я даже привык к ней. Сначала я съедал лишь несколько ложек этой каши, затем – полтарелки, тарелку и, наконец, впоследствии даже помогал соседу, который, только что попав в тюрьму, не мог кушать это блюдо-пытку. Какова пища в брисбенской тюрьме, можно судить уже по тому, что я за 31 день заключения в ней потерял в весе 10 английских фунтов...»
Федор повесил на крюки гамак – кусок узкой парусины с палками на концах. Несколько раз он пробовал вскочить на него, как неопытный всадник на норовистого коня, но гамак коварно ускользал из-под его тела. Наконец удачно прицелившись, Федор очутился в качающемся корыте. Голова и ноги высоко в воздухе, а нижняя часть туловища – у пола. Сложен почти вдвое... Еще одна пытка!
Не спалось. Здесь, «на досуге», вспоминается прошлое, чаще думаешь о будущем, взвешиваешь настоящее... Не хватит ли скитаться по белу свету? Недавно стукнуло тридцать. Не вечно же быть бродягой, жить без семьи. Раньше Федор всегда отгонял эти мысли. Да и не попадалась ему девушка, ради которой хотелось бы покончить с холостяцкой жизнью! Всего, без остатка, поглощала революция, общественная деятельность. Дуня? Она лишь милая девушка... Пожалуй, больше всех нравилась ему Фрося Ивашкевич. Но она замужем. Шурочка? Только близкий товарищ по партии... Но если бы даже Шура Мечникова нравилась ему, ничего из этого бы не вышло: Шурочка безнадежно влюблена в Богданова, который даже не замечает ее. В прошлом медик, а ныне философ, которого критикует Ленин. Федор недоумевал: что Шурочка нашла в этом путаном человеке? Сейчас Шурочка переехала из Болоньи в Париж, и снова возле Богданова... Федор отругал ее в письме за идейные заблуждения, а она обиделась и замолчала. Пришлось признаться Екатерине Феликсовне:
Шура мне не пишет давно... Я слишком далек и от России и тем более от Парижа, где формируются секты и где сводят старые счеты, где отставные политики ищут удовлетворения своих уязвленных самолюбий... Когда я рассказывал о подвигах и методах политического действия определенной группы лиц, я зная, что это ей не понравится. Но зачем же лицемерить и быть дипломатом там, где есть лишь отношения дружбы и личного уважения? Что я был прав и что не права Шура – это поймет она сама... Мне тяжело думать, что и вы считаете меня неправым... Я к вам привязался не меньше, чем вы ко мне. Вы и Шура, кажется, единственные существа мира, с которыми у меня сохранились еще искренние и неофициальные отношения. Вы – мой внутренний мир, где я действительно частный человек...
Дуня, Фрося, Шура – все они далеко отсюда, в прошлом... А тут, в Австралии?
И перед мысленным взором Федора всплыла рослая красавица Мини. В последнее время он часто думает о ней. Все почему-то вспоминаются слова гоголевского Подколесина, которого он играл на клубной сцене: «Вот как начнешь эдак один на досуге подумывать, так видишь, что, наконец, точно нужно жениться. Что в самом деле? Живешь, живешь, да такая, наконец, скверность становится...»
Положим, до скверности еще далеко, а все же и его потянуло к семейному очагу. Конечно, слабость временная, вызванная не столько усталостью, сколько полным одиночеством... И что лгать самому себе? Ведь нравится ему Мини... С ее мужем Федор работал в порту. Говорят, Джек втихомолку поколачивал Мини, но она гордая – виду не показывала, не жаловалась. Умел парень выпить, был грубоват... Полгода назад со строп сорвался тяжелый ящик. И недели не промучился в госпитале Джек. Собрав среди товарищей деньги на похороны, в помощь Мини и ее пятилетней Сузи, Федор отнес деньги в маленький домик на Парис-стрит. Иногда Мини берет гитару, играет и поет что-то грустное, щемящее душу...
Гамак покачивался все медленнее. Семья... Семья – это хорошо, но ведь она совсем оторвет его от родины... Нет, это невозможно, как невозможно забыть самого себя! Однажды мимо веранды, где он сидел вместе с Мини, прошел Наседкин. Володя смутился и с каким-то страхом все поглядывал то на Федора, то на Мини. Словно думал: «Вот и Артем садится на мель... Теперь его с места не сдвинуть!» Ерунда, чудак Володя! Разве можно отказаться от России, от того, к чему привязан всеми узами?
Кончилась бессонная ночь в гамаке. Тюремный колокол поднял Федора в шесть утра. Сложив одеяло и гамак, он кинул их в угол, но надзиратель заставил его переделать:
– Складывайте вчетверо, и аккуратнее. Ол райт! А теперь – на середину камеры, руки по швам. Ждите нового сигнала.
Заключенных вывели в коридор, построили в шеренги, пересчитали и после салюта начальнику приказали спуститься в главный двор. Оттуда всех развели по небольшим дворикам. Там навесы, под ними обеденные столы. В другой стороне – умывальники, туалет и душ.
В семь утра – новый удар колокола. Узникам подали все ту же несъедобную кукурузу. Потом Федора в конторе сфотографировали и сняли отпечатки пальцев.
Неделя за неделей утомительной, однообразной работы на голодный желудок. Ежедневная уборка двадцати камер и длинного коридора – дело нехитрое, но тягостное. Весь день Федор мыл полы и параши, скоблил столы и табуретки, протирал оконные стекла, драил дверные ручки и замки, наводил лоск на тазики, кувшины и кружки, наполнял их свежей водой.
Напоследок убирал тот конец коридора, где была виселица.
Впервые попавший в брисбенскую тюрьму никогда бы не распознал место для казней.
Слева и справа вдоль камер – огражденные перилами проходы– галереи с пустым пространством меж ними. В конце коридора эти проходы соединяются невинным на вид мостиком. Над ним вделан в потолок массивный крюк. Спустив с крюка петлю, ее накидывают на шею смертника, стоящего на мостике. Поворот рукоятки – и мостик опускается. Приговор приведен в исполнение.
В двенадцать гонг к обеду. Заключенные расхватывают тарелки с жидкой похлебкой и крохотной порцией белого хлеба. «Черного бы ломоть!» – мечтает Федор. На час-другой ноющий от голода желудок успокаивается. В конце дня такой же жалкий ужин и унизительная процедура обыска. Вытряхивают ботинки, ощупывают каждую складку одежды. После этого арестанта запирают в одиночку. Заработано четыре пенса, если три из них не вычли за «леность» или «неповиновение»... Но и пенс – деньги.
Перед сном позволено почитать или написать письмо. Одно-единственное в месяц. Кому же его послать? Мини... Но о чем писать, если на воле о том важном, что подсказывает сердце, не было сказано ни слова? Лучше уж ответить Фросе или поблагодарить Екатерину Феликсовну за присланные книги. Он начал писать это письмо еще на воле, да так и не успел закончить.
Книга ваши я прочел. Есть таланты, которые не стареют. В 70 лет Бебель сохранил всю пылкость и страсть агитатора, какою он обладал в 25 лет. Он лишь прибавил к ней свою полувековую опытность. И Толстой до конца сохранил свой своеобразный и колоссальный художественный талант. Признанный академией Бунин – только жалкий школьник по сравнению с Толстым. Как тщательно продуманы у Толстого все детали каждого характера, вплоть до самых отдаленных и сложных душевных движений! Он знает старую Россию. Он певец ее. Он не испытал участи Горького – узнать мятущуюся душу современного, создающего революцию и созданного революцией человека... Горький идет вместе с ломкой старого, ненавидя это старое, но не охватывая нового во всей его совокупности...
В середине месяца заключенному, если он не осужден вторично, положено одно двадцатиминутное свидание. Федор стал гадать: кто же придет? Степанов из русского клуба, Наседкин или австралийские социалисты из местной рабочей газеты «Queensland Worker»? Скорее бы узнать, что делается на воле, во всем мире!
И был поражен, когда однажды утром надзиратель сказал:
– Иди в контору, на свиданье с миссис Андерсон.
Через две решетки, меж которыми похаживал надзиратель, он увидел раскрасневшееся лицо Мини:
– Том, дорогой Том! Зачем ты это сделал?
– Так надо было... После освобождения все объясню. Ты поймешь.
– Но чего ты добился? Все осталось по-прежнему!
В другое бы время Федор рассердился. Но сейчас... Ведь так соскучился по всему, что говорило о свободе! Он очень признателен Мини за ее посещение, оно придаст ему бодрости и терпения.
Он что-то говорил ей, не слыша себя и не вникая в слова. Хотелось смотреть на нее и говорить, говорить!
Двадцать минут пролетели быстро. Но оставшиеся две недели тянулись, как долгие годы.
Тюрьму покинул с заработанным шиллингом и шестью пенсами в кармане. Сразу же зашел в редакцию социалистической газеты «Daily Standart» и внес эти деньги в пользу бастующих в далеком Дублине ирландцев. Отсюда Федор поспешил в домик Мини.
НА РОДИНУ, ДОМОВ!
В топке пароходного котла ревет и бушует жаркое пламя. Когда Федор открывает дверцу, чтобы забросить в огненную пасть новую порцию угля, полутемную кочегарку озаряют багровые сполохи. На потолке прыгают косые тени, а на теле обнаженного до пояса Сергеева играют яркие блики, оттеняя каждый выпуклый мускул.
Гудит в топке огонь, пар распирает стальные бока котла. Стрелка манометра подрагивает у красной черты, но Федору все кажется: давление не предельное, машина могла бы увеличить обороты и побыстрее тащить эту старую посудину, пароход «Тапиуни», по водам Южно-Китайского моря.
Домой, скорее домой – в Россию! Домой... Уже три месяца он живет этой мыслью.
Тяжела вахта кочегара, да еще в зоне тропиков. После восьми часов забытья, не снимающего усталости, снова спускайся в железное пекло... Но Федор готов работать и по двадцать часов в сутки, лишь бы «Тапиуни» прибавил ходу, чтобы поскорее увидеть на горизонте очертания родных берегов.
Нелегок и долог путь Федора на родину.
После тюрьмы «Бога-Род» он еще более трех лет жил жизнью и надеждами трудовой Австралии.
Когда вспыхнула первая мировая война, социалисты и профсоюзы объявили борьбу против всеобщей воинской повинности, вводимой в стране властями, против отправки в помощь Англии экспедиционного корпуса. До этого армия Австралии состояла из волонтеров-добровольцев.
Федор выступал против кровавой бойни, разыгравшейся на полях Европы. Нельзя, чтобы рабочие убивали друг друга во имя обогащения капиталистов! Пристально следя за событиями на фронтах и в России, он видел: зреет новая революция, на сей раз действительно несущая гибель ненавистному самодержавию. И все это произойдет без его участия?! Нет, он должен не только увидеть все это своими глазами, но и занять свое место в первой шеренге борцов революции.
Сергеев рвался домой, но власти во время войны не выпускали за пределы Австралии ни одного английского подданного. За выезд без разрешения – тюрьма, жестокое наказание. Но если бы даже пустили? Проезд стоил теперь в пять раз дороже, чем когда он ехал сюда... Где взять рабочему человеку такие деньги? Весь заработок Федора уходил на жизнь.
Мини любила Федора, но слышать не хотела о России. Бог знает, что там творится! Говорят, там голод, разруха, морозы и бедность невероятная. А здесь теплый климат, насиженное место, семья и работа – что еще надо человеку?
Но Сергеев был не из тех, кто отказывается от своей цели, от мечты вернуться на родину.
Федор работал дровосеком в глухих лесных дебрях Маунтиморгана, когда до него донеслись громовые раскаты Февральской революции. Он тотчас же примчался в Брисбен, в редакцию местной русской газеты «Известия». Он держал номер, отпечатанный красной краской, и на глаза его навертывались слезы... К нему подходили австралийцы, хлопали по плечу и не без зависти поздравляли: «Конец вашему царю! Теперь у вас свобода, Том... Вернешься?»
– Непременно!
Мини пробовала отговорить:
– Том, милый Том! Зачем тебе туда ехать? Революция совершилась, царь отрекся от престола... Что тебе делать в России?
– Да, свершилось! Но революция еще не кончилась. У власти все еще богачи, как в Австралии!
– Вот и борись с ними здесь! Разве я против...
Трудно ей объяснить. Все рабочие, даже отсталые, его понимают, а Мини никои не вдолбишь! Федор знал – надо ехать на родину.
Вести на России поступали сумбурные, противоречивые, но Федор в них разбирался. Он понимал – предстоит последняя и решительная битва.
Когда политэмигранты узнали об амнистии и получили официальное приглашение русского консула выехать на родину, Федор чуть не сошел с ума: ведь на него, натурализованного австралийца, все это не распространялось. Мог ли он смириться?
Последнее и тяжелое объяснение с Мини. Она уже не отговаривала его, отлично зная твердый характер Тома. Глаза ее были сухи, лицо застыло. Не хочет она подвергать себя и Сузи риску, неизвестности. Не приехать ли им в Россию потом, со временем? Ничего она не обещает. Обстоятельства и время покажут...
Нелегкие минуты... Но что делать? Запереть сердце на замок, сжать в кулак душу... Нужно ли осуждать Мини? Она по-своему права – такой, как он, ей не пара. Поздно это понял...
С большим трудом перебрался Сергеев в северный порт Дарвин и там нанялся грузчиком огромного холодильника, который принадлежал «Meat Company», отправлявшей в Европу замороженное мясо. Лишь через два месяца удалось договориться с капитаном «Тапиуни». На этом новозеландском пароходе заболел кочегар, и капитан, оценив физическую силу Сергеева, взял его без ведома властей. Платы никакой – только питание да койка в матросском кубрике. В кармане – серебряный рубль, который он хранил шесть лет, со времени сибирской ссылки и побега. Память о родине... На одной стороне потертой монеты профиль ненавистного самодержца, на другой – двуглавый орел. Это они терзали его долгие годы. Теперь царю и орлу – конец!
«Тапиуни» уходил из Дарвина во мраке майской ночи, и Федор, стоя на деке, долго еще видел мигание портового маяка. Это с ним прощалась «счастливая» Австралия... И в этом таинственном мерцании ему чудился отблеск карих очей Мини и Сузи. Сердце щемило, в душу заползала тоска... Можно ли оставлять близких людей, с которыми ему было хорошо? Ведь неизвестно еще, как встретит его родина. Не ждет ли его там больше горя, чем радости?
Все равно – он сын ее, он должен вернуться и выполнить свой долг до конца, даже если придется погибнуть.
Месяц плавания, месяц тяжелой работы у раскаленной топки. В колеблющихся отсветах пламени на черных стенах кочегарки Федору виделось зарево рождающейся в муках революции.
Бросаясь после вахты на койку, Федор, несмотря на усталость, долго не засыпал. Скорее бы ринуться в водоворот борьбы! Сейчас вся Россия, как и их «Тапиуни», попала в грозный шторм. Муссон, вяло дувший с берегов Тонкинского залива, сменился порывистым ветром, и на море поднялось сильное волнение. Днем небо обложили тучи, и теперь не видно Южного Креста с его двумя ассистентами– указателями. Хлещет тропический дождь, без грома и блеска молний.
Качка усиливалась, переборки потрескивали, где-то хлопала дверь, за стеной что-то шуршало и поскребывало. Свободные от вахты матросы безмятежно спали, а Федор все ворочался. В кубрике ожили все предметы. Лампочка раскачивалась, словно маятник, графин и стакан трусливо дрожали в своих ячейках.
Так Федор ни о чем и не договорился с Мини. Слишком далека она от того, что составляет смысл и цель его жизни, чем он не мог поступиться никогда. В ее узком мирке нет места для его высокого долга, и не поможет тут никакая любовь, никакая привязанность.
Но что горевать, терзать себя? Он не одинок. В России у него много друзей – преданных и надежных. С ними легче будет забыть все то, что так нелегко забывается.
Последняя остановка в Шанхае. Все ближе и ближе цель... «Тапиуни» снова в открытом море.
В солнечный июньский день взору Федора открылась родная, голубеющая на горизонте земля. Бухта Золотой рог и взбегающий на невысокую сопку наполовину деревянный Владивосток.
Федор переоделся, натянул кепку и кожаную куртку.
Загрохотала в клюзе цепь, и якорь, вздымая фонтан брызг, шумно бухнулся в воду. Еще закрепляли на кнехтах пристани швартовы, а Федор, не ожидая трапа, спрыгнул на землю.
Спросив что-то у первого встречного, он ринулся вдоль берега по Светлянской улице, свернул в третий переулок и очутился перед почтой, с которой уже был сорван царский герб.
Споткнувшись о порог, он чуть не растянулся у самого барьера, за которым сидела Юная, румяная и красивая, как сама революция, телеграфистка. Она испуганно вскинула ресницы.
– Барышня! – произнес Федор с легким акцентом и тут же поправился : – Гражданочка, дайте быстренько бланк для депеши...
Девушка подала ему бланк и посочувствовала:
– Кто-то умер у вас, наверное?
– Напротив! Родился человек – я родился. Теперь я снова подданный России, но уже свободной. А вот этот... – ударил он о барьер своим памятным рублем. – А этот, что на нем изображен, вместе со своим оборотнем сгинул навеки!
И торопливо набросал телеграмму своим друзьям-болыпевикам:
ХАРЬКОВ ГОРОДСКОМУ КОМИТЕТУ РСДРП
Возвращаясь аз Австралии, шлю привет товарищам и соратникам в борьбе за освобождение рабочего класса от всякого гнета и эксплуатации. Надеюсь скоро быть снова в вашей среде.
С братским приветом когда-то Артем, а ныне
Ф. А. Сергеев.
ОТ АВТОРА
Шел 1926 год. Мне минуло семнадцать лет, и я, оставив детский дом в уездных Валках, поступил через харьковскую биржу труда на паровозостроительный завод. Работал токарем в сборочном цехе.
Заводская молодежь редко пользовалась столовой – чаще завтракали у своих станков. В этот час отдыха пожилые рабочие рассказывали нам уйму занятного. Почти все они были участниками революционных событий 1905 года. В их воспоминаниях неизменно фигурировал Артем. Глаза рассказчиков горели молодым блеском, они лихо подкручивали седеющие усы:
– Артем... Хитрющий был подпольщик! Охранка его ненавидела, а наш брат... Скажет – и мы за ним в огонь! Талант у него был на острое и правильное слово. Не человек, а магнит.
Слушая товарищей легендарного Артема, мы восхищались его жизнью, его подвигами и мечтали походить на него. Но порой нас одолевали сомнения. Да существовал ли такой человек?
Василий Иванович Дубанов, мой наставник в токарном деле, поглаживая свои ржавые от табака усы, терпеливо внушал нам:
– Дурачки вы зеленые, право, дурачки! Будут еще книги про Артема, и памятник ему воздвигнут. И ежели вы, хлопцы, хотите знать, именно на ваших станках и точились бомбы по заказу Артема. Он приходил сюда. Сядет вот на этот верстак и давай с нами балакать... Словно сейчас слышу голос его!
Хотелось бы, конечно, взглянуть на Артема... Но портрет его как-то не попадался на глаза. И у старых рабочих, соратников этого пламенного большевика, не сохранилось даже завалящего снимка. Впрочем, до хождения ли по фотографиям было революционерам в годы подполья?
Суровой зимой 1927 года я заболел воспалением легких. А летом комитет комсомола послал меня подлечиться в юношеский лагерь на шахтерском курорте в Святогорске, близ Славянска.
Приехал я поздно вечером и, бухнувшись на соломенный матрац в палатке, разбитой в сосновом бору, заснул мертвецким сном.
А рано утром...
Сразу за лагерем струились чистые воды Северного Донца. Тишина, теплынь, воздух напоен смолистым ароматом хвои. По ту сторону реки, как в сказке, – меловая гора, поросшая курчавым лесом. А у ее подножия проглядывают сквозь густую зелень светлые строения и купола церквей. В прежнем монастыре разместился дом отдыха горняков. Славное местечко подыскали себе монахи! А теперь здесь мы, рабочие. Но гора, удивительная гора! Будто кулич, покрытый сахарной глазурью. А на самой макушке отливала золотом на фоне утреннего неба гигантская статуя. Что это? – спросил я изумленно у соседа по койке.
– Памятник Артему. Не слыхал о таком?
Долго стоял я молча, потом бросился к лодке. Переправившись на противоположный берег, стал карабкаться по склону горы. Цеплялся за ветви орешника, за меловые уступы, задыхался от нетерпения, но лез все выше, пока не очутился у памятника. Прав токарь Василий Иванович – не забыт людьми славный герой революции!
Надо мной высилась громада из железобетона высотой в десять этажей. Чтобы увидеть всю фигуру, пришлось отойти метров на сто.
Артем стоял в солдатской гимнастерке без пояса, в сапогах, в левой руке зажата кепка, правый кулак поднят на уровень груди.
Артем торопился – шагал энергично и упрямо. Его широкие плечи как бы раздвигали воздушный океан, а гордая голова дерзко подпирала само небо. Скуластое, волевое лицо обращено к Донбассу, простиравшемуся на западе в розовой дымке. Весь монумент как бы вырастал из белой горы. На природном пьедестале крупными буквами высечена надпись:
ЗРЕЛИЩЕ НЕОРГАНИЗОВАННЫХ МАСС МНЕ НЕВЫНОСИМО
Когда сказал это Артем, я не знал, но чувствовал: слова принадлежали ему – революционеру особой закалки, – точно отражали идею, которую скульптор Кавалеридзе вложил в свое творение.
Вернувшись в Харьков, я подал заявление в партию. Осенью поступил на рабфак. Работал в цехе и учился.
И вот, спустя много лет, я пишу книгу об Артеме. Беседуя с его соратниками и родными, я радовался каждому штриху, что-то добавлявшему к образу моего героя. Читал воспоминания о нем, добыл даже газету «Эхо Австралии», всматривался в редкие фотографии, с трепетом листал в архивах пожелтевшие документы и письма. В городах, где работал Артем, ходил его тайными тропами и слышал, казалось, отзвуки его осторожных, но уверенных шагов. Спускался в подземелья Сабуровой дачи – и там чудилась тень Артема, тихо скользящая по заброшенным лабиринтам больницы...
Встретился с Миной Стоклицкой, Петром Спесивцевым, Саней Трофимовым и другими, счастливо дожившими до 50-летия Советской власти. Жив и Дмитрий Бассалыго. Они увидели то, к чему их так страстно звал Артем...
Познакомился и с женой Федора Сергеева – Елизаветой Львовной Репельской, с их сыном Артемом. Артем Федорович Сергеев, генерал Советской Армии, удивительно похож на своего отца. Говорят, у него тот же голос, тот же характер – спокойный и веселый. Я просто оцепенел, впервые увидев его: вылитый Артем, живой Артем! Похожи на деда и внуки.
Да, теперь многое прояснилось, стало на свои места. Можно было до приняться за книгу.
И вот повесть написана, поставлена последняя точка. После долгих странствий Федор Сергеев вернулся на Родину, он во Владивостоке. Пал царизм, с которым он упорно и долго боролся... Это главное. Но предчувствую, мой юный читатель останется не совсем доволен: а как дальше сложилась жизнь этого человека?
Желание законное! А раз так – придется рассказать об этом хотя бы вкратце.
* * *
Нелегок был путь на Украину. Страну терзали голод и разруха. Артем охрип от ожесточенных споров в вагоне и еле избежал мобилизации. Воевать с немцами, умирать за шайку богачей? Ни за что!
Федор уже знал: Владимир Ильич в России. Еще в поезде прочитал его «Апрельские тезисы». Верно, надо свергать власть буржуев, передавать ее в руки Советов рабочих и солдатских депутатов.
В Харьков Артем приехал ночью. Скорее на Кузнечную – в штаб большевиков, в редакцию газеты «Пролетарий»! Там его родной дом.
В комнатах ни живой души. Вот ротозеи! Лег на стол, под голову сунул пачку бумаги. После тропиков мерз и под шинелью...
Утром вбежал Корнеев, чуть не задушил старого друга:
– Наконец-то, Артем! А то уж мы... Мало наших осталось после пятого года. Зато меньшевики в Советах и на заводах.
Словно и не было десяти лет отсутствия – Сергеев быстро освоился в Харькове. Жил в редакции, работал слесарем на Русско-французском заводе, но часто заглядывал и на другие. Когда объявились Прокофий Зарывайко, Петр Спесивцев и Бронислав Куридас, он вытащил с ними из чулана взятый «под арест» еще царским полицмейстером гудок ХПЗ. Его опять водрузили над котельной завода.
Федор сдружился с Николаем Рудневым, прапорщиком 30-го пехотного полка. Юный офицер командовал ротой. Солдаты его любили за отзывчивость, за умение растолковать самое сложное на свете. Все они поголовно объявили себя большевиками.
Возобновляя прежние связи, Артем вовлекал в партию рабочих, устраивал летучие митинги по «австралийскому» образцу – ходил по улицам, громко говоря, а собрав толпу, взбирался на ящик и произносил зажигательную речь. Эсеры и меньшевики ненавидели популярного оратора, завидовали его успеху, но состязаться с ним не отважились.
После июльского расстрела мирной демонстрации в Петрограде, требовавшей у Временного правительства передачи всей власти Советам, в стране разгулялась контрреволюция. Провалившись с наступлением на фронтах, правительство пыталось свалить вину на большевиков.
В эти трудные времена в личной жизни Артема произошло важное событие. И при весьма романтических обстоятельствах.
Городской комитет большевиков на Кузнечной охранялся солдатами полка Руднева – ждали всяких провокаций. Однажды в комнату, где Артем совещался с товарищами, вбежал дежурный и крикнул:
– Какие-то негодяи ведут по улице избитую в кровь девушку! Грозятся повесить ее на площади... Говорят, выступала у Москалевских казарм в защиту большевиков.
– Выручим! – воскликнул Артем и кубарем скатился по лестнице.
Вырвав девушку из озверевшей толпы и заслонив собой, Федор спросил:
– Есть охотники потягаться силой? – и сделал вид, что засучивает рукава. – Сами на фронт не идете, а с барышнями, которые выступают против войны, воюете!
Один москалевский молодчик было огрызнулся, но другой бандит испуганно шепнул ему:
– Ослеп? Не видишь, кто это! Мотаем скорей отсюда...
Когда невысокая чернявая девушка умылась и привела себя в порядок, Артем сурово сказал:
– Опасно в эти тревожные дни выступать одной, без охраны. Кто вы такая?
На спасителя доверчиво глянули карие глаза в густых ресницах.
– Студентка медицинского института Лиза Репельская... Только я не боюсь! Вот и вы... Ведь вы знаменитый Артем! Я сразу узнала... – И лицо ее залилось нежной краской.
Федор чуть ли не впервые в жизни покраснел тоже и смущенно оглянулся на товарищей:
– Мы вас, Лиза, проводим. Где живете?
– Уж если вы такие рыцари – пожалуйста! – улыбнулась девушка.
Шли, оживленно беседуя; Артем подтрунивал над храброй студенткой, а та легко ему парировала. А вот и дом на Ботанической, подвал, где Лиза живет с младшей сестренкой. Тут была явочная квартира; Лиза хранила шрифт подпольной типографии, литературу. Очень удобно – наверху-то жил пристав полицейской части!
Разглядывая отважную девушку, Артем восхищался ею. Такую бы рядом, да на всю жизнь!
Эти же мысли он прочитал и в глазах Лизы. Они полюбили друг друга. Вскоре Артем переехал в подвал на Ботанической. Наконец-то нашел верного товарища и боевую подругу, которая будет преданно делить с ним все тяготы жизни! Вот только очень уж редко удавалось им видеться – Артем, как всегда, находился в самой гуще борьбы.
События развивались стремительно. Сплоченные ленинцы сломили меньшевиков. Артем связался с Донбассом, Екатеринославом и Кривым Рогом, где было множество старых друзей, и вот он уже секретарь областного комитета, объединяющего большевиков трех южных губерний. Вскоре он уехал на VI съезд партии в Петроград, где и был избран членом ЦК. Ему исполнилось тридцать четыре года.
Когда Артем вернулся в Харьков, на севере страны вспыхнул мятеж царского генерала Корнилова. Над революцией нависла смертельная угроза. Но матросы и Красная гвардия, несмотря но бездействие Временного правительства, преградили путь на Питер корниловским полкам и его «дикой дивизии». И тогда белое офицерье решило прорваться через Харьков на Дон. В Чугуеве зашевелились юнкера.
Артем послал гонцов в большевистскую Тулу, и ее пролетарии оказали харьковчанам братскую помощь. Прибыло 66 тысяч винтовок, сотни пистолетов, два вагона пулеметов. Часть оружия была отдана шахтерам Донбасса.
Революционная волна смела корниловщину. Начался бурный процесс большевизации Советов. Но чего это стоило! Даже сверхвыносливый Артем работал на пределе сил. Он писал сестре Дарочке:
...Работаю как вол, у меня нет свободного времени... Я попал на ответственное положение руководителя крупнейшей политической партии... Сегодня в Харькове, завтра в Юзовке, Екатеринославе, Луганске, Петрограде – и где еще? Как метеор, часто живущий в поезде... Мои материальные дела, как всегда. Ни хороши, ни плохи. Я просто не знаю, каковы они. Я обедаю, когда у меня есть время. Время у меня единственный критерий...
В октябре ЦК партии вызвал Федора в Петроград. Ленин был уже в столице. ЦК принял резолюцию: немедля готовить восстание! Артем– участник всех важных заседаний в Смольном. Вечером 24 октября туда прибыл Владимир Ильич.
Еще несколько часов, и засиял исторический день победы Великой Октябрьской социалистической революции.
Артем поспешил на Украину. Харьковские красногвардейцы под началом Николая Руднева уже заняли почтамт, банки и арестовали чиновников Временного правительства. Но Советы не стали хозяевами города. Им оказали бешеное сопротивление эсеры, меньшевики и буржуазные националисты.
В одну из декабрьских ночей гайдамацко-петлюровские части были окружены красногвардейцами, прибывшими из Питера матросами, и те были вынуждены сложить оружие.
11 декабря в Харькове открылся Первый съезд Советов Украины, провозгласивший Украинскую Советскую Республику. Ленин горячо ее приветствовал.
