Текст книги "Человек с горящим сердцем"
Автор книги: Владимир Синенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)
ПОБЕГ
«Покориться судьбе поселенца? Никогда! Припасти денег, теплой одежды и бежать еще до заморозков», – твердо решил Федор.
Корчевал у воробьевских кулаков лес, косил сено, рыбачил и плотничал, а по вечерам доставал из сундучка карту и подолгу ее разглядывал, что-то прикидывая и озабоченно шепча. Предприятие, конечно, рискованное. Возвращаться в Иркутск тем же путем нельзя – около тысячи верст, везде стражники. А вот напрямик, к чугунке, верст на триста меньше. Однако этот путь неизвестен.
Он писал о своих отчаянных вылазках Фросе:
Скверно без компаса. Я раз четырежды возвращался к тому же месту, а был всего в 8—10 верстах от села. Измучился, обозлился, но в конце концов выбрался на место... Солнца не было, шел как раз дождь. Если бы пришлось верст 60—80 идти тайгой без определенной дороги, вряд ли дошел бы... По солнцу, по звездам я свободно нахожу направление...
Ссыльные отговаривали Федора от безумной затеи. Надо осмотреться, а если уж бежать, то весной. Пугали голодом, холодом, дальним бездорожьем и каторжниками-варнаками, разбойничавшими в тайге.
Но Федор упрямо стоял на своем. Пан или пропал! Нет охотников бежать вместе с ним сейчас? Сам уйдет. Экономил на еде, даже на жилье – спал на сеновале.
Для пробы решил «прогуляться» в Нижне-Илимск на почту. Туда и обратно – двести верст. В пути застало ненастье. Хлестал дождь, пронизывал холодный ветер, ноги скользили по каменной осыпи. Верст через сорок сапоги – его великолепные сапоги! – пришли в негодность. Перекинув их через плечо, пошел босиком. В селе Тубановском ссыльные снабдили Федора арестантскими котами.
На почте – ни писем, ни денег, но «моцион» оказался полезным. Репетиция... Только бы не заблудиться, не попасть в руки полиции! Мысль о зимовке в селе Воробьево приводила его в бешенство.
В конце августа Дарочка прислала пятнадцать рублей. Пятерку спрятал, а «красненькую» при десятском, который следил за ссыльными, отдал казначею коммуны и для отвода глаз сказал:
– Моя доля на зимние харчи. А завтра пойду недельки на две в село Карапчинское. Обещали там плотницкую работу – избу ставить.
Не было силы, которая могла бы его теперь остановить. Набив котомку сухарями, уложив туда запасные сапоги и костюм, нож и смену белья, он спустился к Ангаре. Помахав товарищам, стоявшим на скалистом обрыве, он прыгнул в лодку-стружок старого Петрована, с которым уговорился накануне. Тот понимающе глядел на беглеца:
– Чо, паря, чезнуть мечтаешь отсель? Мотри, кабы мишутка в тайге не задрал! И волости обходи – в чижовку упекут. Поздно ты, язви тя в левую пятку, собрался: журыньки в небе уже курлычут, к теплу спешат...
Федор не подал и виду, что старик разгадал его намерения:
– Да ты что, отец? Я покуда с зарубки не соскочил! На заработки иду...
Сто верст до Нижне-Илимска Федор пробирался знакомой тропой. Еще столько же прошел до Илимска, а за ним свернул на юго-запад– где-то там был Братский Острог. Ноги уже были стерты до крови, сапоги разбиты. Запасную пару решил в пути не надевать.
Долго его сопровождало звенящее облако гнуса, способного извести даже крупное животное. Под накомарником лицо Федора распухло, превратилось в бурую маску. Мошкара слепила глаза, лезла в рот и уши, въедалась в кожу, вызывая нестерпимый зуд.
Но вот полил холодный дождь. Легионы летучих кровопийц исчезли, однако он промок до костей. Босые ноги, израненные острыми камнями, сучьями бурелома, посинели от стужи. Не чуя боли, Федор все шел и шел через тайгу и горы. За сутки делал то 20, то 60 верст – разная была дорога. Короткий сон у ночного костра – и снова в путь! За двести верст не встретил ни зверя, ни человека. До Братского Острога – там, где его ждут друзья (с ними он уже списался, и они обещали ему раздобыть паспорт), – еще столько же верст, а Федор уже изнемог.
Измученный, озлобленный, порой он вдруг падал на землю и закрывал глаза. Отлежавшись, шел дальше.
Опустевшая от припасов котомка казалась пудовой. Набредая на поросшую мхом прогалину, шагал по ней – мягкой и пружинящей. Он блаженно улыбался: такую бы на всем пути дорогу.
Таежная деревушка показалась миражем, плодом воспаленного воображения. Повалившись на заплот меж поскотиной и кладбищем, он замер ушли последние силы. На прясле каркала ворона, на ели хоркала белка-сиводушка, словно смеясь над незадачливым беглецом.
Из ближней избушки выскочил мужик с шомполкой в руке. Разглядывая пришельца, крикнул:
– Бузуй-бродяга? Чтоб тебя притка задавила! Али сполитик– посельга?
– Поселенец-ссыльный... – признался Федор. – Помоги встать и накорми... Старосты или десятского у вас нет?
– Не-е, стрель их в душу! Живем самосильно – без козырных. А про тебя небось в Иркуцке во все лапти звонят? Однако, пошли в баенку – чо зря гайкать!
Напарившись в продымленной баньке, надев хозяйскую одежду – бродни и посконную рубаху, – Федор сел в гостеприимной избе на кедровый чурбан. Пил, кривясь, из берестяного стакана крепкую «самосидку», закусывал солеными грибами в сметане, обжигающими рот пельменями. Потом был еще и чай с моченой брусникой и пышными шаньгами. За столом и уснул.
Три дня отъедался, отсыпался, лечил травами ноги. Хозяева и соседи засыпали редкого гостя вопросами:
– Правда, что в городах каменные избы с тремя чердаками и на всех люди живут? Вот нечистики чо придумали!
– А ешшо сказывают, по медным жилкам в те высокие балаганы свет бесовский пущают. Однако, врут небось – так не быват!
Веселого и всезнающего гостя провожала вся деревушка. Бородатые Ваньши, Гошки и Кешки починили его сапоги, смазали их дегтем. А Груши, Анфисы и Маньши подлатали «лопотину». Пять рублей, с которыми Федор покинул Воробьеве, пока оставались нетронутыми.
К Братскому Острогу двинул верховой тропой с крупными подъемами и спусками. По бокам полугнилой валежник и трухлявые лиственницы, поваленные ветром. Где-то в глубине тайги пластал лесной пожар – от молнии, костра или брошенной цигарки. Горький дым ел глаза.
Окрепший Федор шагал ходко. Через неделю вышел к Ангаре у Спасо-Пустынского поселения с древней часовней. В туманной дымке на том берегу виднелись приземистые строения деревушки. Братский Острог.
Переправившись через реку выше Падунского порога, Федор с любопытством оглядел черную церковку на погосте, близ которой похоронен Хабаров – покоритель Приамурья.
У знакомых ссыльных уральцев его ждала неудача. Фальшивый паспорт на имя Ивана Пянткова-Громогласного подчистили здесь так неумело, что нечего было и думать о том, чтобы показывать полиции эту грубую «липу». Но Сергеева это не остановило. Его единственным решением было двигаться дальше.
Озадаченные друзья собрали ему пятнадцать рублей. От денег Федор не отказался.
– На станцию Зименскую не показывайся, – советовали ему. – Там жандармы особенно свирепствуют.
И Федор решил идти на станцию Тулунская.
Выбравшись на тракт, договорился с ямщиком, и тот за трешку взялся довезти его до железной дороги – около двухсот верст.
Стояла на редкость темная ночь, ни зги – даже лошади, запряженные в телегу, еле видны. На болоте упрямо скрипел коростель, ухала выпь.
Федор напряженно пытался что-то разглядеть впереди.
Вдруг телегу сильно встряхнуло, а левую ногу Федора пронзила нестерпимая боль. Очнувшись, услышал ругань ямщика:
– Вот язви ее разъязви! И какой лешак поставил энту каменюку на самом тракте?
В черноте ночи они не заметили невысокую гранитную тумбу у мостика через ручей. Она-то и поранила Федору ногу ниже колена. К утру ее раздуло. Только бы обойтись без больницы!
Неподалеку от Тулунской Федор расплатился с ямщиком, спрыгнул с телеги и поскакал на одной ноге в придорожные кусты. Тут отлеживался и наблюдал за станцией. Даже нацарапал письмо Екатерине Феликсовне:
По получении этою письма Вы поймете причину молчания. Собственно говоря, я и сейчас начал писать после довольно продолжительных сомнений. Я слишком боюсь сделать даже маленький промах, за который впоследствии мог бы себя обвинять... Пока что мои скитания проходят для меня вполне благополучно. В тайге я не заблудился ни разу, никто меня ни разу не обобрал. Не заболел, не падал духом – чего еще нужно?..
Рассказав о житье-бытье ссыльных и местных жителей, о своем таежном походе, он в юмористических тонах упомянул о случае с ногой:
...пока что смазал ее йодом и жду, что из этого выйдет. Но курьезно было видеть меня сразу после происшествия. До самого ночлега я ехал, лежа ничком на телеге с поднятой вверх ногой. Было больно, досадно и смешно... Меня трясло и перебрасывало из стороны в сторону, как бревно, но я был значительно чувствительнее бревна... Пока у меня не было ни одной неприятной встречи: ни один медведь в тайге не пожелал справиться о состоянии моего здоровья, ни один представитель или, лучше сказать, блюститель порядка не нашел нужным расследовать степень моей пригодности для их порядка... Зато сколько впечатлений!.. Жалею, что в ближайшем будущем мне нельзя будет получать от Вас писем. Снова прерываются связи, которые не так давно были необходимейшими жизненными нервами. Что-то нам готовит будущее?
Задумчиво разглядывая станцию, проходящие поезда, Федор соображал: каким обратным адресом пометить письмо? Черкнул:
24 сентября 1910 г. Между небом и землей, как пишут в старинных сказках. Простите за небрежность, пищу в самых неподходящих условиях...
Опухоль спала, нога стала заживать. Сергеев обрядился в новый костюм и сапоги, сел на товарный поезд, шедший на восток. На запад не рискнул. Все утверждали: там на каждом шагу проверяют документы. Да и в Харбине есть у него надежный адрес.
«Зайцем» ехал верст двести. Впоследствии рассказывал Мечниковой: «Конспирировал и хитрил – страсть сколько!» Но, к удивлению, никто у него паспорта не спрашивал.
Перед самым Иркутском извернулся взять за пять рублей билет, стоивший больше десяти. С ним добрался до Читы. Осталось полтора целковых... Далеко не уедешь! Наткнулся на растерянных и тоже безденежных мужиков-переселенцев – они направлялись в Уссурийский край. Он тотчас же сколотил «артель переселенцев» и добыл за треть цены товарный вагон до самого Владивостока.
Несколько дней Федор бесплатно кормился у мужиков. Они всячески оберегали от жандармов человека, выручившего их в трудную минуту. В Харбине Сергеев распрощался с ними.
Город на реке Сунгари еще совсем недавно был крохотной рыбацкой деревушкой. Но с тех пор как русские построили через всю Маньчжурию Китайско-Восточную железную дорогу, небольшое поселение превратилось в огромный город.
Федор не нашел в Харбине нужных людей из подполья. Революционная деятельность заглохла даже в мастерских дороги. Здесь в 1906 году свирепствовал карательный поезд генерала Ренненкампфа.
Город чужой, в кармане гроши и «безнадежный» паспорт...
С трудом нашел в китайской части города Фуцзя-дяне крохотную, грязную, но дешевую комнатушку.
Однажды в поисках работы Федор набрел на редакцию «Харбинского листка». Его критически оглядели, пожали плечами:
– Репортером? Что ж, попробуйте...
Сергеев писал очерки и заметки, но в редакции их так «приглаживали», что он не узнавал своего в напечатанном. Когда обратился за гонораром, ему сунули около двух рублей. Возмущаться, жаловаться? Жуликоватые газетчики знали – парень без паспорта.
Скрепя сердце Федор послал в Россию просьбу о помощи. Успеют ли отозваться? От голода и лишений заболел брюшным тифом. Врач осмотрел его и пригрозил:
– Не ляжете в госпиталь – сообщу властям.
В Харбине издавна свирепствовали страшные эпидемии, и с больными здесь не церемонились. Заболел в доме один – всех жильцов не выпускают две недели. И к ним – никого. А есть-то хочется? Голодные люди выбегают из домов, по ним стреляют солдаты. Но Федор решил: пока жизнь в нем теплится, уйти ночью подальше от Фуцзя-дяна. Лучше сдохнуть под забором, чем снова в царский застенок!
Но вечером от Бассалыго пришел перевод на сто рублей, «И где только Дима их взял?! Дорогие мои друзья...»
Доктор сменил гнев на милость, о полиции больше не заикался.
Температура упала, и Федор побрел на вокзал. Удирать отсюда, и как можно скорее! Только не в Россию... В Японию или в Индию, а там, заработав денег, – в Европу. Знал уже от Екатерины Феликсовны: Шурочка тоже сбежала из Минусинска и сейчас в Париже. Может, и Ленин там? Пробираться туда, пробираться во что бы то ни стало!
И он взял билет до города Дальнего – конечной станции южного отрезка Китайско-Восточной железной дороги. Стоит Федору достичь пограничного Чанчуня, и он уже вне досягаемости русских властей.
Поезд мчался по плодородным равнинам Маньчжурии, но беглецу казалось, что он ползет мучительно медленно. Неужели удача изменит ему? В вагоне, кроме него, были одни китайцы. Они с боязливым недоумением поглядывали на изможденного чужеземца.
На станции Шуанчен в вагон вошел русский жандарм. Большой, важный, усатый. Китайцы встали и, скрестив руки на груди, поклонились ему. Их спины заслонили Федора от цепкого взгляда жандарма. Вскоре блюститель порядка покинул вагон.
Когда поезд загремел по мосту черев реку Итунхэ, проводник выкрикнул:
– Чань Чунь-фу! Стоянка сорок минут.
Пассажиры оживились и двинулись к выходу.
Среди высоких отрогов хребта Ку-Лэ беспорядочно раскинулся большой город. В окнах вагона замелькали красивые пагоды[5]5
Пагода – буддийский храм.
[Закрыть] и низенькие фанзы с ухоженными огородиками. Новый, незнакомый мир! Середина ноября, а еще тепло. Весьма кстати.
Федор выпрямился. Даже не верится: отныне он свободен. Полицейские участки, шпики, тюрьмы и ссылка – далеко позади. Прощай же, истерзанная самодержавием, но по-прежнему родная и дорогая отчизна-мать! Что-то ждет на чужбине политического эмигранта?
Нет, не прощай, мое отечество, моя Россия, а до свидания! Я еще вернусь, непременно вернусь. Разве я не сын своей страны и своего народа?
БЕЛЫЙ КУЛИ
Город Дальний китайцы называют Даляном, а японцы переименовали его в Дайрен.
Сергеев ехал сюда в обществе японских солдат. Разглядывая попутчика, они понимающе скалили редкие зубы. Один, коверкая русские слова, спросил Федора какой-то протяжной скороговоркой:
– Люски дезелтила-а? Мала-мала безала-а от селдита капитана-а?
– Какой я дезертир! – усмехнулся Сергеев. – Ищу работу, еду в Японию. – И показал солдату мозолистые ладони.
Тот невесело буркнул в ответ:
– Ниппон – нет лабота. Японса сам шибко без лабота.
«Все равно попытаю счастья», – решил Федор.
За окном проплыла станция Телин, а потом и огромный Мукден. Во имя чего на этих полях, засеянных высоким гаоляном, сложили головы десятки тысяч Иванов? Вспомнилась частушка:
От Артура до Телина
Отступали мы толпой,
Провозилась Акулина
И ни с чем пошла домой...
В Дайрене Сергеев немного приоделся и написал Мечниковой:
Дорогая Екатерина Феликсовна! Мои странствия продолжаются... Жду парохода... Думаю в Нагасаки поступить на какой-либо пароход кочегаром или кем придется и поеду куда придется: в Америку, в Австралию или в Европу... Здесь говорят и по-русски, но плохо, и я предпочитаю говорить с ними по-английски. Вот пока все, что могу сказать о себе. Привет Шуре...
Ваш Федя.
Обменяв рубли на иены, Сергеев купил самый дешевый билет на пароход «Осака-Мару». Только на память оставил один серебряный целковый.
Нагасаки – морские ворота Японии. Федор дивился быту японцев, восхищался природой страны. Поделился своими впечатлениями с Екатериной Феликсовной:
…Нагасакские ночи – это дивная сказка. Их описать нельзя. По обрыву гор лепятся тропические растения. Внизу рейд. Кругом горы. И все это залито матово-серебряным лунным светом. Домов нет. Они скрыты в тени садов. О них только догадываешься. И вместе с тем на каждом шагу наталкиваешься на упорный труд поколений людей. Город завоеван у природы. Как мало гармонируют с этим видом забитые и вялые, тщедушные жители японского города и спесивая солдатчина!
Слова солдата оправдались – работы в Японии не оказалось. Везде бедность, голод, тяжкий труд за горсть риса.
Купив палубный билет до Шанхая, Федор остался с пятью иенами в кармане. С этими деньгами и на одном хлебе долго не проживешь.
Пройдя около пятисот миль морем, пароход вошел в устье Хуанпу и вскоре бросил якорь на виду огромного Шанхая. Порт поразил суетой и шумом, контрастами крикливой роскоши и крайней нищеты. В сущности, два города. Один – трущобы, жалкие лавчонки, тысячи сампанов и джонок на реке. Другой – многоэтажные дома, мощеные улицы с великолепными магазинами.
Обменяв последние иены на четыре доллара, Федор снял на одну неделю комнатушку у канала Сучжоу и стал искать работу.
Европейская часть Шанхая. Федор на сверкающей огнями Наньцзинлу. Заходил в магазины, мелкие мастерские, ресторации и предлагал свои услуги. Пусть работа даже только за еду и ночлег... На парня в косоворотке, фуражке и сапогах удивленно смотрели. Нет работы, нет!
Раскрыв под уличным фонарем словарик, Федор углубился в него. Спросить бы у полисмена, где район Пудуна с его верфями и доками? Авось там...
– Артем... Ты ли это, Артем?! – вдруг услыхал он.
Приглядевшись к тощему оборванцу в матросской робе, Сергеев изумился:
– Наседкин? Конечно же, Володька! Тебя-то как сюда занесло?
Обнялись по-братски. Земляк на чужбине, да еще соратник, – радость двойная. Наседкин... Паренек из депо Харьков-Главное. Ну и ошарашил же он в 1905 году солдат Охотского полка своим пакетом с прокламациями!
Накормив Володю, Сергеев повел его к себе. Земляк поведал о своих странствиях.
После Харькова вел революционную пропаганду в Проскурове, в своем Днепровском полку. От военного суда бежал в Одессу. Там его накрыли жандармы. В 1907 году Наседкина приговорили к ссылке в Сибирь. Из таежного села он скрылся через двадцать минут после прибытия. По Лене и Витиму добрался до золотых приисков Бодайбо. Потом работал в низовьях Амура на рыбных промыслах и выехал тайком оттуда на японском судне в Нагасаки. «Зайцем» сел на русский пароход «Рязань», но капитан обнаружил его под брезентом шлюпки и сдал в Шанхае царскому консулу. Беглеца должны были отправить на родину с ближайшим кораблем, а пока поместили в Дом моряка. Володя и оттуда бежал. Что теперь делать, куда податься?
– Выкрутимся, – успокоил Федор парня. – А сейчас давай спать.
И верно, утром набрели на русскую булочную Ерохина, где работали пекарями два соотечественника – черноволосый Щербаков и голубоглазый Женька. Однако новым землякам Ерохин отказал:
– Нет для вас, ребята, в пекарне занятия! Разве что развозить по городу хлеб клиентам. Так ведь работа черная – для китайского куля! Соответственно и плата...
– Мы согласны, – заявил Федор. – Чем европеец лучше китайца?
Ерохин пожал плечами и велел пекарям накормить новичков.
Вставали «белые кули» ни свет ни заря и к четырем часам утра уже прибегали в пекарню. Пересчитав и погрузив на тележку хлеб, Федор впрягался, а Наседкин толкал ее сзади. Сперва везли в харчевни, кафе и пансионы, потом по особнякам и квартирам. Заработок ерундовый, но не голодали. Ерохин позволил им спать в чулане при пекарне.
Китайцы останавливались и глазели на двух белых, тащивших тяжелый груз. Такого в Шанхае еще не видывали!
Но Федор был выше предрассудков.
А белых богачей зрелище новоявленных кули шокировало. Однажды англичанин остановил русских:
– Если царский консул не в состоянии вас накормить и одеть – это сделает представитель Великобритании. Не позорьте честь белого человека! Он призван быть здесь господином, а не рабом.
Федор презрительно глядел на непрошеного заступника:
– Убирайтесь-ка, мистер, – не имею чести вас знать – к дьяволу! Это вы и вам подобные позорите честь белого человека.
Среди китайских носильщиков, грузчиков и рикш Федор скоро перестал вызывать удивление. Завидев его, они весело кивали, подталкивали тележку на подъеме. Тут же на улице, у походных жаровен и рогожных ресторанчиков, Сергеев подкреплялся нехитрой едой кули. С аппетитом уплетал горячие лепешки из чумизы на бобовом масле, ел моллюсков с отварным рисом, пил зеленый чай.
– Шанго! – одобрительно говорили китайцы. – Хорошо!
Шанхайские газеты набросились на Федора и Володю: выселить из города русских, опустившихся до уровня нищих китайцев!
Сергеев лишь посмеивался. Газетчикам охота почесать языки? На здоровье. А он с Наседкиным продолжал демонстрировать всему городу дружбу белого рабочего с простыми китайцами.
Иногда Федор отправлялся в порт. Предлагал капитанам русских пароходов хлеб.
– Свежий, по-русски присоленный? Тащите! – говорили те.
Подав сигнал Наседкину, Федор спускался в матросский кубрик и, пока Володя доставлял корзину, задушевно беседовал с земляками. Занятие привычное – открывать людям глаза.
Но корабли с родины заходили в Шанхай нечасто, и Федор стал сколачивать коммуну из земляков.
Нашли дружков Наседкина – Саню и Сашку. С ними Володя в Нагасаки сел «зайцем» на пароход «Рязань», но в Шанхае товарищи потерялись. Теперь они сняли просторное жилье. При комнате была кухня с плитой и котлом. Безработный Саня-кочегар покупал продукты и готовил. Работая в колбасной, Сашка приносил кости, мясные обрезки. А когда к ним переселились пекари Щербаков и Евгений, то коммуна стала процветать.
Коммунары жили дружно. Все заработанное складывали в общую копилку – на отъезд. Не оставаться же в Шанхае навсегда? Китайский язык и грамоту скоро не осилишь. Тысячи иероглифов, разные наречия... А как жить, работать с народом без языка? Ведь не единым хлебом жив человек.
Надрываясь на черной работе, Сергеев никогда не забывал о своем достоинстве – достоинстве пролетария.
Хозяйка одного роскошного особняка в европейской части города как-то накричала на Федора за то, что хлеб доставили не в семь утра, а в половине восьмого. Сергеев промолчал, а назавтра привез англичанке булочки, пышки и крендели на рассвете, когда еще и прислуга спала. Оставив бумажный пакет на барьере крыльца, он повесил на двери записку на английском языке:
Миссис Гризли! Не напрасно ли затрудняете меня приезжать в такую рань? Но если и впрямь завтракаете чуть свет, а не в 9 утра, я могу доставлять свежий хлеб и в это время.
Развозчик пекарни «Ерохин и с-я» – Сергеев.
Жену банковского дельца удивила дерзость простолюдина. Но Ерохину она не пожаловалась. Надо быть справедливой. В общем-то, развозчик прав!
А когда Федор не взял подачку – шиллинг, это так поразило англичанку, что она сказала Ерохину:
– Невозможно смотреть на белого в упряжке. Неужели не найдется иного применения для грамотного человека?
Ерохин и сам собирался это сделать. Дело расширялось. И он поставил «белого кули» за прилавок булочной-кондитерской, утроив ему заработок. Федор не отказался – деньги нужны всей коммуне.
Появляясь днем в кондитерской, миссис Гризли кивала продавцу с атлетической фигурой:
– Хеллоу, мистер Сергееф! Довольны новым занятием?
– Да, мадам,– вежливо отвечал тот.– Вам, как всегда, кекс, миндальное пирожное?
– О, ля-ля – не только! Сегодня у нас гости к файф-о-клоку.
– Понимаю, мадам. Еще ромовый торт, два фунта королевского бисквита и лимоны? К четырем часам будет доставлено. Благодарю!
Да, деньги коммуне были нужны – все собирались весной в Австралию. Правительство этой страны доплачивало пароходным компаниям, и те продавали эмигрантам дешевые билеты. Матросы Австралию расхваливали – демократические порядки, теплый климат, обилие работы.
Своими планами Федор поделился с Екатериной Феликсовной.
Пробраться в Европу мне до сих пор не удается. Точно так же в Америку или Австралию. Я застрял в Шанхае... Был кули. Теперь я приказчик. Но работа еще худшая, чем у кули. В 7 часов я в магазине. В девять тридцать вечера ухожу усталый, разбитый, сплю до 6 утра и снова иду в магазин... Пусть англичане лицемерно отворачивались, когда я тащил тележку с хлебом, по городу. Тогда это меня нисколько не трогало. Теперь я в крахмальном воротничке стою за прилавком. Англичане мне улыбаются. Я уже «приличный» человек. Но это тоже меня мало трогает... Одна англичанка в свое время кричала на грязного усталого развозчика. Теперь она улыбается красивому продавцу.
Только среди проходимцев всех стран, а только они и представляют европейцев на Дальнем Востоке, возможны такие нравы. Они презирают труд, как презреннейшее из занятий. Они поддерживают легенду о нациях, которые родятся с седлами на спинах, и о нациях, которые родятся со шпорами на сапогах. Жалкая кучка европейцев насильно втискивает новые формы общественных отношений в огромную страну и думает, что свою роль она сможет разыгрывать—столетия...
Меня ненавидят за постоянное демонстрирование того, что им бы хотелось скрыть от китайцев... Понятно, что европейцы не простят тому, кто открыто высказывает свое презрение к их лжи и предрассудкам... Нас и здесь подобралась «братия». Теперь у нас есть коммуна. Теперь русскому беглецу или неудачнику не приходится, если он порядочный человек, скитаться по улицам Шанхая и просить сытых о милости. Теперь он идет на квартиру, которую мы снимаем, и живет в ней как дома...
Смертельно устал. Слипаются глаза, и газ так скверно горит. Я целый месяц отравлял себя им, когда спал в чулане пекарни. Бывало, свалишься одетый в 11 ночи и в 4 утра уже на ногах. Сплю не на розах. Но я почти не замечаю этого. Всякая-борьба меня увлекает и захватывает. А здесь была тяжелая борьба.
Ваш Федя.
