Текст книги "Человек с горящим сердцем"
Автор книги: Владимир Синенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)
Артему противно изображать сумасшедшего. Но что делать? Партия ждет от него не «отдыха» в тюрьме, а подпольной работы.
Женя уводила своих больных в парк. У приземистого здания, где очищались сточные воды Сабурки, прежде чем попасть в чистоструйную Немышлю, Артем попрощался с фельдшерицей:
– Я еще приду, Женя... Непременно приду. Так скажи и товарищам. Это не конец!
БУНТ УМАЛИШЕННЫХ
Перейти по льду Немышлю, пересечь железную дорогу и скрыться в комнатушке на Корсиковской, где весной процветала коммуна рабочих парней, —дело десяти минут.
Хозяин домика не удивился больничной одежде Артема. Молча дал переодеться. Жив, невредим – вот и славу богу.
Но сам Федор не радовался. Тревожила судьба товарищей, – он еще не знал, что они тоже ушли. Злился на себя. И как он забыл в комнате Даши пальто, а в нем отличный паспорт на имя умершего в больнице некоего Ивана Лихонина? Такому документу цены нет! Но потеря его не главная беда. Успела ли Базлова спрятать его пальто до прихода полиции?
А тем временем Тутышкин, Даша и Женя Смирнова не скрывали радости. Спасены все вожаки харьковского подполья! Только Саша Васильев, схваченный в вестибюле больницы, теперь сидел там же под охраной и лихорадочно обдумывал план побега.
К полудню в лечебницу прибыл врачебный инспектор господин Советов и сразу позвонил из конторы Базловой:
– Пропустите в свое отделение полицию.
Вместе с городовыми и жандармским унтером в платный пансион вошли старший фельдшер Грабовский и агент охранки в штатском. Взяв Базлову за руку, фельдшер доверительно шепнул ей:
– Где Артем? Я незаметно выведу и спрячу его.
Зная насквозь этого лизоблюда Якобия, та сухо отрезала:
– Откуда быть здесь Артему? Не верите – ищите. Полиция вторглась в комнату Базловой, и шпик сразу обнаружил мужское пальто, а в нем паспорт.
– Его пальто, Артемово! Но паспорт... Кто такой Иван Лихонин? – обернулся он к Даше.
– Муж, – произнесла та твердо. – Его пальто и вид.
– Поздравляю вас, госпожа Базлова, с законным-с! – гнусно ухмыльнулся Грабовский. – Только нехорошо-с, что коллег не пригласили на свадьбу! Как же так? Тайны, сплошные тайны... А?
Даша молча пожала плечами.
Грабовский, шпик и полицейские гурьбой вошли в ближайшую палату, но вскоре в панике выскочили оттуда. За ними мчались разъяренные сумасшедшие, швыряя табуретки, посуду, доски с коек. Полицейских били чем попало, рвали на них волосы и одежду. Растерзанные стражи порядка скатились по лестнице в вестибюль.
Суматоха спасла арестованного Сашу Васильева. Выбежав во двор, он теперь мчался по аллее. Стражники открыли по нему стрельбу. Но Васильев перемахнул через забор и скрылся в саду купца Дудукалова.
Ротмистр Аплечеев так живописал события на Сабуровой даче:
... Нелегальный. «Артем» скрывался во время обыска в больнице, как я указывал, но надлежащих мер к изъятию его оттуда принято не было. Распоряжавшийся обыском жандармский офицер послал по палатам сумасшедших данного мною в его распоряжение полицейского филера для опознания «Артема», но без надлежащей охраны, последствием чего было то, что, как только агент появился в одной из палат, ему нанесли несколько ударов и заставили бежать...
Аплечеев догадывался, что Базлова натравила больных на полицию. Но как доказать?
...опознание «Артема» среди больных было невозможным, и сделанная в этом направлении попытка грозила бунтом всех больных, набрасывавшихся на агента отделения. «Артем» остался, таким образом, не арестованным...
Преувеличив угрозу всеобщего бунта больных, Аплечеев с облегчением вздохнул. Вообще-то даже хорошо, что больные основательно вздрючили городовых! Не признаваться же, что полиция глупо проворонила Артема еще до обыска помещения?
Жандармский ротмистр верил: Артем непременно вернется на Сабурову дачу. Не из тех он, что бросают начатое.
Охранник угадал. Федор пренебрег опасностью.
За несколько дней до Нового года он постучал в дверь отделения Базловой. Та открыла дверь и обмерла:
– Артем?! Входи скорее! За нами день и ночь следят.
– Ничего, – успокоил ее Артем. – Я на время уеду из города. Но вы должны знать, где теперь явка, с кем связаться. Запоминай... – И, раза три повторив тайные адреса, он стал прощаться.
Подойдя к окну, Даша пальцем протерла в заиндевелом стекле пятачок и долго рассматривала зимний парк. Внезапно отпрянула, испуганная и бледная. Такой ее Федор никогда не видал.
– Конная стража! – воскликнула Базлова. – Теперь не уйти.
– Ничего, – сказал Федор. – Колотись, бейся, а все надейся!
Подымаясь на второй этаж больницы, пристав первой части Сизов был уверен в удаче. Наконец-то! Именно ему судьба предначертала ваять главаря харьковских большевиков.
Базлова открыла дверь, и пристав сунул ей бумагу на повальный обыск всей лечебницы и арест Артема Тимофеева.
– Нуте-с, дорогая! – почти добродушно ворковал Сизов. – Где он? Нам доподлинно известно: преступник вошел к вам ровно тридцать пять минут назад. Отпираться бесполезно! – И, наслаждаясь своей осведомленностью, деловито добавил:—В которой палате? Или снова почивал в вашей комнате?
Базлова произнесла запинаясь:
– Ах, вы о мастере? В туалете испортилась «эврика»... Пришлось вызвать слесаря. Но, кажется, он уже закончил ремонт...
Сбирая сапогами половики, городовые торопливо и шумно двинулись по длинному коридору за фельдшерицей и своим начальником.
Вдруг дверь ближайшей палаты распахнулась, и два дюжих молодца вынесли оттуда на носилках покрытое простыней тело.
– Посторонитесь, господа... – мрачно бросил передний служитель. – Не зацепить бы вас ненароком: больно узок коридор. – И обернулся ко второму: —Заноси, заноси покруче!
Чины полиции прижались к стенке, а пристав скинул шапку и перекрестился:
– Мда-а... Все там будем.– И к Даше: —Часто у вас такое?
– Не очень, однако случается... Недоглядели – повесился. Никак не успокоим больных после первого обыска, а вы с новым...
Сконфуженно кашлянув в руку, пристав туже натянул перчатки. Может, приподнять простыню и глянуть на самоубийцу? Но представив себе лицо удавленника, раздумал.
Городовые затопали по коридору дальше, а служители спустились со своей ношей по широкой лестнице и потащили ее через парк в больничную церковь. Шли мимо городовых и служащих Сабурки, высыпавших во двор. Низший персонал больницы ждал, пока выведут арестованного, – люди хотели в последний раз увидеть Артема. На носилки, мерно покачивавшиеся в такт ходьбы служителей, они даже не обратили внимания. Такое здесь бывает...
А служители с «усопшим» уже в часовне. Переложив тело в гроб на высоком постаменте, они накрыли его крышкой и удалились. Потом вернулись с молотком и гвоздями – заколотить гроб. Церковь не отпевает самоубийц. Утром его зароют на пустыре за кладбищенской оградой и даже креста не поставят.
Гроб с покойником трясся на постаменте, ходил ходуном, крышка на нем подпрыгивала, как на вскипевшем чайнике.
Служитель помоложе хватил по крышке молотком и воскликнул:
– Да воскреснет Артемий, да расточатся враги его!
Сбросив крышку, Федор сел в гробу и радостно захохотал:
– Еще немного, и я превратился бы в сосульку. Ну и мороз!
Спрыгнув с постамента, он дробно застучал сапогами о каменный пол я стал приседать, размахивать руками, чтобы согреться.
Вскоре темный вечер и добрая вьюга замели Артемовы следы.
ДЕЛЕГАТ ЧЕТВЕРТОГО СЪЕЗДА
Прошло лишь четыре месяца, с тех пор как Федор Сергеев выскочил из гроба на Сабурке, а сколько за это время произошло событий! Снова Фрося Ивашкевич посадила его на товарный поезд, и он благополучно добрался до Екатеринослава. Дней десять отдыхал у Дарочки в Сурско-Михайловском, но вскоре истомился без дела и махнул в Питер. Там Ленин и цекисты готовили новый съезд.
Питерские и приезжие большевики встречались с Владимиром Ильичем в рабочем клубе Нарвского района и в партийном издательстве «Вперед». Сергеева поразила человечная простота и скромность Ленина. Ильич давал подпольщикам советы, порой и чисто житейские. Расспрашивал подробно обо всем, и его глаза поблескивали лукавой хитрецой. Владимира Ильича интересовали настроения рабочих, он доискивался причин успеха или провала забастовок и восстаний. О чем говорят солдаты, крестьяне? Ленин часто задумывался, затем ставил новый вопрос. Рассказы Артема о том, как они одурачили губернатора, водили за нос жандармов и шпиков, вызывали у него заразительный смех. Ленин долго присматривался к Сергееву и наконец сказал:
Вот что, Артем... А харьковчане-то выставляют на съезд именно вас! Даже письмо прислали... Поезжайте-ка к ним. Надеюсь, вернетесь уже с мандатом делегата от рабочих-большевиков! Архигорячо там, но верю – приедете сюда не на щите, а со щитом. – И с шутливой серьезностью добавил:—Такие, как вы,—ценнейшее наше, партийное «имущество»!
В город, ставший ему родным, Федор прибыл в середине марта. Жандармы сильно опустошили подполье. Но братья Бассалыго, Степа Россохатский и Васильев с новой силой орудовали в подполье. Отличную смену выпестовал Артем!
Первую сходку созвали на памятном Кирилло-Мефодиевском кладбище. Рабочие дружно голосовали за делегирование Артема на съезд.
Не успели разойтись, как патрульные дали сигнал тревоги:
– Казаки и конная стража! Окружают кладбище...
Все было как прошлой весной, только нынче враг загородил все подходы к укромным местам. Артем скомандовал:
– Бегите в открытое поле! Кони не пройдут – вспахано!
Лошади вязли в рыхлой и влажной земле, храпели. Казаки спешились и открыли стрельбу по черным силуэтам, тающим в ночной тьме.
Подхватив раненых, большевики спустились в Глубокий яр за паровозостроительным заводом и к утру вышли на Основу.
Еще одну сходку провели днем в мастерской на Нетеченской улице, почти в центре города. Но и на этом собрании затаился предатель. Когда Федор и Дима Бассалыго вышли на улицу, им на первом же перекрестке преградили дорогу шпик и городовой:
– Кто такие? Паспорта!
Федор рванулся, но полицейский держал его крепко. Тогда Дима дал «фараону» подножку, а Сергеев пихнул его в грудь, и тот кубарем покатился по мостовой. Шпику тоже досталось. Парни бросились в переулок, но там их ждали еще трое городовых.
Отвлекая врагов, Дима ринулся в одни ворота, а Федор – в калитку на противоположной стороне.
Раздались выстрелы, и в ответ более гулкие. Дима прикрывает его... Федор взлетел по приставленной к чердаку лестнице и ногой отбросил ее. Через слуховое окно вылез на крышу и огляделся. Топот, свистки, но городовых не видно. Надо удирать, а то на съезде одного делегата недосчитаются!
Лавируя меж труб, скользя по железу, цепляясь за коньки и обламывая ногти, Федор уходил от преследователей. На одном доме его обнаружили и обстреляли. Что-то ожгло бок... Сбросил пальто, чтобы не мешало, шапку давно потерял. Плохо, что гонят к центру города, а не в сторону окраин! Одноэтажные и двухэтажные домики кончились, перед беглецом выросла громада высокого здания. Куда теперь?
Во дворе полно солдат, но это не казармы, а, кажется, госпиталь. И он крикнул вниз:
– Хлопцы! Меня ловит полиция. Но я не какой-нибудь уголовник, а большевик. Может, спрячете?
– Коли большак, сигай сюда смело, – сказал солдат на костылях.
– Не робей, паря! Ты по трубе, по трубе.
– Скореича, а то пымают! – поторапливал Федора солдатик с завязанным глазом.
Федор спрыгнул во двор и сразу оказался в гуще раненых солдат. Кто дал шапку, кто шинель, а кто сунул в руки палку. Его ввели в здание и возле одной двери сказали:
– Заходи смело. Там душевный дохтур! Тринклером зовут... Он тебя в участок не сдаст. Не сумлевайся.
Пожилой врач с полуслова понял Федора. Усадил и забинтовал лицо.
А в коридоре уже топали сапогами полицейские. Кто-то взялся за ручку двери и приоткрыл ее. Не будь у Федора забинтованы глаза, он увидел бы премерзкую рожу полицейского унтера.
– Сбежал преступник, ваше благородие. Случаем...
– Вон! – вспылил Тринклер. – Тут госпиталь для увечных защитников отечества. Убирайтесь!
Изрытая оспой усатая морда сконфуженно притворила дверь.
Поздно вечером Федора вывели через парадный ход на улицу, и сестра милосердия, сев с «раненым» на извозчика, отвезла его по указанному адресу.
Повезло в тот день и Диме: с трудом, но оторвался от преследователей.
Из Харькова в Петербург Федор вернулся в начале апреля. На явке его и делегата из Донбасса Ворошилова принял член ЦК – меньшевик. Глянув на парней в рабочей одежке, он спросил: «Б-б-большевики, к-конечно?» – «А как же!» —ответил Клим. «Т-т-тогда к-катитесь к своим в техноложку!» Приятели все же поинтересовались: «Нет ли тут на явке товарища Ленина?» Взъерошенный заика только выпучил на них глаза. Уже на улице, сообразив, в чем дело, Федор сказал: «Видно, Ильич тут сильно допек меков!» Ворошилов согласился: «Да уж наверное спуску им не дает».
В одной из лабораторий Технологического института их приветливо встретила Надежда Константиновна Крупская. Регистрируя делегатов, она сказала:
С вами хочет побеседовать Владимир Ильич. Приезжайте завтра днем на станцию Куоккала. С Финляндского... Спросите дачу «Ваза».
Сегодня счастливцев было восемь – кроме Федора и Клима, делегаты от рабочих Иваново-Вознесенска, Урала и Тулы. У калитки бревенчатой дачки, стоявшей в негустом лесу, на отшибе, гостей встретила какая-то девушка.
– Нам бы Отца... – сказал Федор.
И вот они в солнечной опрятной комнате, рядом с Лениным и Крупской. Обстановка скромная – табуретки, садовая скамейка, две аккуратно застланные кровати. В простенке столик, заваленный книгами.
Началась живая и непринужденная беседа. Ильич спросил у Ворошилова, под какой фамилией его знают в подполье.
– Антимеков! – представился тот и поспешно пояснил: То есть против меньшевиков.
Выдумка луганца понравилась Ленину, он захохотал.
– Нет, это просто здорово! Правда, Надя? – И, вдруг посуровев, спросил: – А нет ли среди вас и Ни-бе-ни-меков? Так сказать, неопределенных, готовых скатиться в болото соглашателей?
– Что вы, Владимир Ильич! Мы крепкие беки!
Быстро свечерело. За деревьями у станции шумели поезда. Делегаты не заметили, как за беседой минуло часа три. Вскипятив на керосинке чай, Надежда Константиновна поставила на стол свежие баранки. Все было здесь по-хорошему просто и сердечно. Провожая гостей, Владимир Ильич сказал полушутя:
– Дайте-ка я вас освидетельствую перед заграничным путешествием! Вот вы, например... К чему эта цепочка от часов поперек живота? И картузик долой! Шнурочки с шариками вместо галстука и чесучовые манишки «фантази» тоже бы не советовал... Примите облик рядовых европейских пролетариев. Вышитая сорочка – это уж вовсе зря! – И он добродушно рассмеялся. – В Стокгольме эти чисто отечественные детали привлекут внимание царских сыщиков. Они, голубчики, и там нас не оставят!
УРЯДНИК – АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ
Возвращаясь со съезда на родину, делегаты из Иваново-Вознесенска всячески уговаривали Федора переехать из Харькова в их текстильный край. Тянули к себе на Урал пермяки и екатеринбуржцы, а Клим Ворошилов звал в Донбасс. Сергеев колебался. И тут вмешался Владимир Ильич:
– Пробирайтесь-ка, Артем, в Пермь: замените арестованного Свердлова! Будем завоевывать Урал – там оживились эсеры и анархисты. Зовите надежных харьковчан, на которых сможете опереться. Урал меня крайне тревожит!
И вот Федор Сергеев уже в Перми. Август 1906 года.
Недоверчиво разглядывали уральцы-подпольщики широкоплечего парня в кепке и темно-голубой косоворотке. Удержит ли он после Свердлова в своих руках все нити руководства, сможет ли стать авторитетом?
Колесил по таежному седому Уралу – широко раскинулась Пермская губерния! Екатеринбург, Уфа, Лысьва, Нижний Тагил, Кунгур, Алапаевские заводы... Где только не побывал, чего только не повидал! Будничная работа солдата партии. Полуголодный, плохо одетый, спал на чердаках, в охотничьих избушках и просто у лесного костра. Ночуя в семье рабочего, нянчил детей, пока хозяйка налаживала ужин. Везде собирал разметанных полицией дружинников, сколачивал новое подполье.
На Бисерском заводе чуть не попал в беду. День толкался по цехам, вечером в избушке рудокопа Ермакова беседовал с горняками, а заночевал на сеновале. Еще затемно хозяин еле растолкал приезжего:
– Слышь, друг... Да продери глаза! Тута еще притаскались трое. Вчерась никак не могли. Просят кой-чего разъяснить. Али не выспался? Тогда пусть идут восвояси.
– Нет, что ты? Зови, зови товарищей! – вскочил Федор. Голова его была еще одурманена коротким сном.
Светало. Горняки, видно, прямо с ночной смены. Лица красны от рудной пыли, покрыты налетом динамитного дыма. Представление о революционерах у них довольно туманное. Им больше по душе эсеры, стреляющие в губернаторов и жандармов, анархисты-бомбисты, а не изнурительные стачки и кропотливая революционная борьба. Часа два Федор терпеливо разъяснял им смысл деятельности большевиков, ошибочность позиции меньшевиков.
– Ловко ты все вывел, паря! – одобрительно крякнул старый рудокоп и затянулся крепким табаком. – А эсеры-то, эсеры? Мы думали, они к чему путному нас зовут, а им надоть тот же лапоть!
Молодой горняк наклонился к уху Федора и шепнул:
– Ты не сильно тута задерживайся. Прознал я – стражники ищут агитатора. Похоже – тебя...
Ермаков запряг лошадь, кинул на телегу охапку сена и повез ночного гостя на станцию Теплая Гора по разбитой дороге. Близ вокзала их обогнал бисерский урядник. В пролетке у него худенькая девушка. Полицейский покосился на Федора, на его возницу.
Спрыгнув с телеги, Федор пошел в конец перрона, а урядник подозвал к себе Ермакова.
– Кто с тобой ехал в рыжем бобриковом пальто?
Земский статистик, ваше благородие.
– Врешь! Почему его привез не земский кучер?
– Статистик знакомый, вот и попросил. Почему не уважить?
Пока урядник соображал, откуда у рудокопа мог взяться знакомый чиновник, к перрону подкатил поезд, и полицейский поспешил туда. Вокзальный колокол брякнул в третий раз, паровоз загудел. Федор вскочил на подножку, но только с другой стороны вагона.
Поезд миновал семафор, и Сергеев проскользнул в свое купе. Там сидела девушка, что ехала в пролетке с урядником. Между ними завязался разговор. Девушка-учительница разоткровенничалась и стала хулить самодержавие. Федор отвечал в том же духе.
И вдруг в купе ввалился урядник, о котором Сергеев успел забыть. Оказывается, устроив тут девушку, полицейский пошел в соседний вагон, где ехал его приятель, да там и застрял.
Вспомнив, что он «статистик», Федор стал припоминать сведения, почерпнутые в свое время у Авилова и Шурочки.
Девушка улыбнулась и прервала неловкое молчание:
– Папа, знакомься! Господин Ушкин, земский статистик.
– Очень приятно. Гусаков, – представился урядник.
– Далеко путь держите? – поинтересовался Сергеев.
– До станции Чусовская. Там в поселковой школе при заводе учительствует дочь, а я заодно повидаюсь со своим начальником приставом. А куда вы изволите, господин Ушкин?
– В Пермь, домой. Ох и надоели, признаться, эти разъезды! А надо. Наша наука статистика выясняет массовые явления общественной жизни людей. Основана на обширном их наблюдении, выраженном в числе и мере. С помощью статистического метода и учета открываем эмпирические законы. Таблицы, гомологические группы... Урядник слушал с умным видом, поддакивая:
– Что говорить... Оно конечно! Не без этого, – кивал он своей чугунной головой.
На станциях бегал за кипятком, а дочь его кокетливо потчевала голодного «статистика» домашней снедью. Текла беседа об уральской природе, о здешнем быте и даже о жизни рабочих. Учительница возмущалась бесправием людей, заводскими строгостями. Не обращая внимания на отца, симпатизировала революционерам. Урядник краснел, ерзал, крякал, но однажды смущенно поддакнул дочери. Федор сперва лишь неопределенно покашливал, но вскоре тоже принялся за критику государственного строя.
С этими ангелами-хранителями он и доехал до Чусовской. Прощались на глазах у всей станции, как добрые друзья.
«ИЩУЩИЙ ДА ОБРЯЩЕТ!»
Кочуя по городам и заводам губернии, Федор понял: ему и другим революционерам, уцелевшим в Пермской губернии после весенних провалов, не под силу одним возродить подполье. Сам он не терял и минуты. За бешеную напористость и лишения, которым себя подвергал, уральцы прозвали его «Двужильным» и «Бесхлебновым». Но что толку? Хоть расшибись в лепешку, не ешь и не спи месяцами – все равно один не поднимешь всего...
В конце августа Сергеев поехал в Харьков. По дороге завернул в Москву к Мечниковым. Выслушав Федора, Шура воскликнула:
– Ты, Феденька, родился в сорочке! Братья Бассалыго давно тут, о тебе спрашивают! Васильев и Россохатский тоже сюда собираются. Возьми в Пермь и москвичку – Марию Игнатьевну. Примелькалась она охранке. Опытная профессионалка каких мало.
– Давай, давай! Может, еще есть желающие? Всех заберу, всем найду работу. Не заскучают.
Увидев Федора, Дима Бассалыго чуть не расплакался:
– Ты ли, Артем? А я уж думал...
– Вот так-то, вечный студент. Поедешь со мной? Сторона, скажу я тебе, Димка, просто райская.
– Да с тобой – хоть на край света!
Костя Бассалыго остался у Мечниковых ждать Россохатского и Васильева, а Дима с Федором, прихватив двухпудовую корзину с нелегальной литературой, с трешкой в кармане отправились на вокзал. В Пермь, скорее в Пермь! Короткий разговор с машинистом – и полезли на тендер. До Нижнего Новгорода добрались благополучно, но явка в городе оказалась проваленной. Кто же их посадит на обещанный пароход, снабдит деньгами?
– Надо было и Москве взять больше. Ведь предлагали? – сказал Дима.
– Партийную копейку положено беречь.
Оставив Бассалыго на Сибирской пристани, Федор побрел на рабочие окраины. Слобода Фабричная, Солдатская... А Сормово? Народ на этой окраине революционный. Вот где можно найти нужных людей! Они и помогут.
На пустыре за Сормовом в одной из замшелых избушек светился слабый огонек и что-то знакомое погромыхивало. Даже окна завешены большевистскими газетами «Эхо» и «Волна». Ухари, право, ухари!
Стукнул в стеклышко, и от забора на другой стороне улочки тотчас же отделилось три неясных силуэта. Из домишка тоже кто-то вышел. Скручивая на ходу цигарку, спросил негромко и лениво:
– Какой леший в окно брякает, работать мешает?
– Да вот, Кувалда, видишь, – кивнул один из патрульных на Федора. – Чегой-то шатается по нашей улке, вроде бы что-то потерял. Может, оно на дне речном, а ты на суше ищешь? Не провести ли под руки к Волге, не пособить ли нырнуть?
– Вы бы, храбрецы, поосторожнее! За квартал слышно, как тискаете прокламации. Уже завоевали полную свободу? Тогда поделитесь опытом. Как именно?
– Вопросы задаешь? – зло вымолвил один, а остальные взяли Федора в тесное кольцо. – Видал, как сплетена верша? Туда сому есть ход, а назад...
– Тихо! Я с усами, да не сом. Известно и мне, где, какую и на кого ставить снасть. Тут другое дело, братцы, – выручайте!
Федор умел непостижимо быстро находить дорогу к сердцам самых суровых людей. Покалякали, покурили, куда-то сходил Кувалда, и к утру Сергеев вернулся на пристань с деньгами и узелком харчей.
– Чего-то добыл, разузнал? – обрадовался Дима.
– Ищущий да обрящет! – сладко зевнул Федор. – Все есть, даже «слово» к капитану парохода. Пошли! Отоспимся на славу.
Близилась зима. С неба срывался редкий снежок, река стыла, покрывалась серой чешуей тонкого льда. Пароход, на котором плыли Федор и Дима, уходил последним в верховья Камы.
На пристанях, кроме хлеба, купить было нечего. Но однажды путешественники сторговали у татар по дешевке половину конской ноги. Кок сварил ее, а потом долго клял бедных пассажиров:
– Испоганил котел кониной... Тьфу!
Кляча была старая, мясо жесткое и непривычное на вкус. Дима ел конину, кривясь и зажмурясь, а Федор похваливал:
– Ешь, ешь, от поганого не треснешь, от чистого не воскреснешь. Лошадь, да она чище любой свиньи! Зачем тебе сало?
Когда Федору надоедал пейзаж – голые рощицы, унылые деревушки на берегах Камы, стаи грачей и угрюмые волны, он в сотый рае принимался расспрашивать Димку о Харькове и харьковчанах.
Дима отрывался от книги.
– Корнеев? Я ведь уж тебе говорил – в бегах, как и Володька Кожемякин... Базлова в тюрьме. Тутышкина выпустили, но на Сабурку не вернулся. Стоклицкие подались на Кубань... Фрося будто бы отошла от организации.
– Ивашкевич?! Вот не ожидал, – удивился Федор. – А ведь казалось, в огонь и в воду. Если бы не она, меня бы сцапали.
– Еще покажет себя, – успокоил его Дима. – Уж очень охранка взялась за подполье, а интеллигенция перепугалась. А помнишь Володю Наседкина? Он тогда сбросил с крыши на солдат Охотского полка огромную пачку листовок.
– Ну-ну, что с ним? Как же, помню, бедовый юноша!
– Сделал, как ты ему присоветовал, – поступил добровольно в армию. Сказал: «Буду вести революционную работу среди солдат!» Что еще... Да! По приказу харьковского губернатора арестован гудок «отца» – паровозостроительного завода...
– Ври, да не завирайся! Гудок —не человек.
– Сам видел, как его сняли, опечатали. Ростом с меня, словно пятиведерный самовар, и тоже медный! В котельной распоряжался полицмейстер: «Теперь уж этот горластый не будет звать рабочих на забастовки, служить преступной связью меж заводами».
– Смешно и наивно! Болван. Разве этим революцию остановишь?
Неделя в дороге. У пристани Камско-Воткинского завода пароход, на котором плыли Федор и Дима, поставили в затон до весны. Реку уже властно схватывал тонкий ледок. До Перми по Каме еще верст триста, напрямую двести, а до ближней станции железной дороги – около ста. И деньгам опять конец. Не то что телегу нанять – на харчи ни копейки! А тут еще груз – нелегальный, опасный.
Однако что раздумывать? Сергеев и Бассалыго подтянули пояса и зашагали к станции по замерзшей кочковатой дороге. Хоть одеты были легко, но через версту от них повалил пар. Диме поклажа казалась стопудовой. Он предлагал:
– Давай спрячем ее в лесу, а потом приедем за ней.
– Столько тащили, а теперь бросить? – говорил Федор и взваливал на себя двухпудовую корзину. Холодно, ноги от голода подкашиваются, но литературу надо доставить в Пермь.
Оглянувшись на трубы Боткинского завода, Федор сказал:
– Знаменитое предприятие! Такое поискать.
– Да ну его! – Дима вытирал пот и клал в рот щепотку снега. – Завод как завод... Грохот, копоть и соки из рабочего выжимают.
– Да будет тебе известно, что здешние умельцы-мастеровые сработали шпиль для Петропавловской крепости в Питере.
– Если мне и придется любоваться Петропавловской в натуре, то лишь из-за твоего упрямства. – И Дима с сердцем оттолкнул от себя корзину. – Безумие! В первой же деревне нас задержит староста.
– Нельзя нам заявляться в Пермь с пустыми руками, – упрямо твердил Федор.
Села обходили стороной, спали в лесу. Оборвались, продрогли и отощали. Три дня добирались до станций, а там сели на платформу, груженную чугунными чушками.
Вот наконец и желанная Пермь!
