Текст книги "Человек с горящим сердцем"
Автор книги: Владимир Синенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)
ЯМА В ЖЕЛЕЗНОМ
Дорога виляла вдоль Кривого Торца. Слева река, а справа яры и глубокие шурфы – заброшенные шахты и проходки. Какой-то предприниматель пытал счастья, но угля тут не оказалось.
Влажный ветер стегал стеблями полыни по сапогам, звенел в ушах. Ноги Федора вязли в размоченной дождями глинистой земле.
Длинное украинское село. Мазанки под соломенными стрехами, журавли во дворах, на суковатых кольях сохнут крынки и горшки.
Догнал воз, запряженный волами. Рядом мужик в барашковой шапке.
– Село Железное? – спросил Федор.
– Эге. А ты, чоловиче добрый, кого тут шукаешь? – И хлестанул серого вола батогом. – Гей, Половый, цоб-цоб!
– Мне к станции. Далеко еще?
Дядько задумался, словно решал сложную задачу. Наконец выскреб из лохматого затылка ответ:
– Пожалуй, верста с добрым гаком. Иди этой улицей до майдана, где лавки с товаром. Напротив них расправа, вот там и сверни в проулок... А дальше мосточек. От него до чугунки рукой подать.
– Расправа... Это еще что такое? – удивился Федор.
– Чи ты, часом, не с дуба упал? Расправа – то волостное управление, где старшина и сотские чинят над нами неправый суд. Кто подати не оплатил, кто спьяну подрался или закон порушил... Оглядев прохожего в потрепанной одежке, вздохнул сочувственно: – А то и беспачпортных бродяг сажают в холодную...
– В Железном есть тюрьма?
– Тюрьма? – удивился селянин. – Тюрьма в городе! А у нас затолкают в подвал волостного правления, и гляди на волю через решетку... Не дай боже попасть в ту яму на хлеб и воду! Еще и палок дадут...
– Царская милость, – кивнул Федор. – Их величество– что кот в кладовке: кого словил, того и съел! Но еще прижмут ему и панам хвосты!
Селянин озадаченно смотрел вслед языкатому парубку. Не боится, вражий сын, такое говорить! «Прижать хвосты»... Верно, развелось панов, как тех собак. Только запуганы люди насмерть... Хоть и повесят помещика, а ты еще дня три будешь стоять перед ним, сняв шапку, – вдруг оборвется?
На площади дом с синей вывеской и орлом. Волостное правление. Одноэтажное кирпичное здание, крыльцо с навесом, а на его ступеньках просители. Нет и подвальных окон, на фасаде, значит, они выходят во двор.
Не сбавляя шага, Сергеев деловито вошел во двор «расправы».
В глубине конюшня. У коновязи лошади с торбами овса на мордах, под забором грязная бричка. Значит, старшина в селе.
Глянув направо, Федор увидел ступеньки в подвал, дверь, перекрытую железиной, а на ней замок, как на лабазе. По бокам окошечки-амбразуры. Через них в подвал текут дождевая вода и навозная жижа. Прав хлебороб – мокрая яма!
Встав в простенок между окнами так, чтобы его не заметили из помещения, Федор наклонился и тихо позвал:
– Гриша... Петровский, ты здесь?
Обождал немного и снова:
– Откликнись, Григорий! Есть тут люди?
Зашелестела солома, из-за решетки глухо донеслось:
– Ты, Артем? С ума сошел... Тебя же схватят!
Лицо щербиновского слесаря стало землистым, щеки ввалились, только глаза горят. В бороде соломинки, весь обмяк, осунулся. Держать больного человека осенью в сырой и черной яме!
– Видел ли Домнушку, Петьку? – спросил Григорий.
Федор кратко рассказал. У жены начались схватки. Фельдшер обещал устроить Доменику после родов у себя нянькой, а Петьку приютила соседка. Моисеенко, Фома и Крикун благополучно скрылись. Но где Нестеров и Соколов?
– Понятия не имею, – сказал Петровский. – До Железного нас везли вместе, а больше я их не видел.
На требования Григория вызвать прокурора и отправить его в город старшина лишь ухмыльнулся: «Сиди, крамольник, и жди! Пока нет приказания...»
Федор мучительно соображал. Что предпринять?
– Артем... – начал снова Григорий и вдруг зашелся кашлем. – Выручай, друг! Двигай скорее в Бахмут – пусть меня заберут в уездную тюрьму, там хоть сухо и тепло. Товарищи помогут.
Федор насторожился. Кто-то вошел во двор через ворота. Человека еще не видно, но лошади повернули головы к улице, стригут ушами. Если стражник, чем объяснить свое присутствие здесь?
И Сергеев распустил на штанах поясок.
Кучер старшины остолбенел, увидев такое. Даже не поверил глазам. Но поза незнакомца красноречиво говорила о его наглых намерениях.
– Ах ты ж, сволота! Только и места, что под окном у самого головы? Весь двор проклятые бродяги загадили! Шатаются с рудника на рудник, .никак не подыщут работы полегче... Кто таков?
Федор снова затянул на брюках поясок:
– Орешь как резаный! Схватило живот, а до оврага добежать не успел... Понятие надо иметь. Двор-то не твой – казенный.
– Убирайся к чертям, не то в холодную запроторю! – завопил усач.
Провожаемый руганью кучера, Федор подался к станции напрямик через поле. До Бахмута – можно зайцем на поезде, а то и пешком.
В Бахмуте организация РСДРП была невелика, но все приняли горячее участие в судьбе Петровского. С помощью местного адвоката-либерала уже на третий день Григория водворили в городскую тюрьму, дали делу ход.
Адвокат выяснил и причину ареста Петровского.
Екатеринославскую охранку давно бесили подпольные листовки в захолустных Нелеповских хуторах. Но слежка за шахтерами не дала полиции нити. Подстегнула охранников депеша из столичного департамента: «Под любым предлогом изолировать активистов партии, даже отсидевших срок, ибо весь промышленный юг России объят огнем волнений».
И вдруг шпики наткнулись на домашнюю фотографию: вечеринка у либерального щербиновского инженера Прядкина. Жандармы присмотрелись к ее участникам и ахнули: уж очень один из них похож на упущенного ими Петра Моисеенко! И Петровский, оказывается, не просто слесарь Гришка, а член екатеринославского комитета РСДРП.
Но что даст арест, если нет доказательств причастности к «преступному сообществу»? И жандармы решили расправиться с подпольщиком испытанным способом. Петровский слаб здоровьем и долго не выдержит в мокрой яме села Железного.
Однако этот замысел охранки провалился.
Очутившись в Бахмутской тюрьме, Петровский потребовал освобождения. Теперь долго его держать не будут. Улик-то нет!
НЕВИДИМКА
Двор депо затянут сизой дымкой. Здесь, на станции Елисаветграда, пристанище хворых паровозов. Оно сложено из кирпича и высится над приземистыми строениями.
Депо выстроено дугой. На фасаде шесть высоких ворот, перед зданием поворотный круг. Заехавший на круг паровоз может быть повернут или поставлен в одном из просторных «стойл» депо. Сюда, на промывку котла, на ремонт и замену колесных пар, вкатывают больные паровозы. Работают железнодорожники днем и ночью, даже в праздники.
Однако сегодня ворота депо наглухо закрыты, во дворе никого нет. Лишь в тупичке, где выгребают из паровозов золу и шлак, сонно посапывает и чадит прозрачным дымком из высокой трубы маневровая «Овечка» – скромный паровозик серии «Ов».
Пасмурный день клонится к вечеру.
Курносый кочегар «Овечки» высунулся из окна паровозной будки. Что-то ему померещилось вдруг за штакетником. Возле материального склада, под невысокими топольками и чахлым кустарником, густо залегли серые тени.
Вытянув шею, парень затаил дыхание. Тихо, ни звука, только сипит его «Овечка». И все же словно кто-то неуклюже ворочается в кустах. Телята или собаки? А если...
Рука кочегара потянулась к ручке свистка и замерла. Ерунда! Откуда фараонам знать, чем нынче занят в депо рабочий народ?
Время тянулось мучительно долго, и парень злился. Все на сходке слушают приезжего агитатора Виктора, а ты дежурь...
Низко неслись набухшие влагой войлочные облака. Купить бы одежонку потеплее. На паровозе вечные сквозняки. Недавно один флотский предлагал за полцены хороший бушлат. Хоть бы на сходке договорились насчет забастовки. Да только что мечтать о прибавке, если скоро в солдаты? Идет война с Японией. А там все казенное выдадут... Многих уже забрили!
Внезапный треск забора, топот кованых сапог оборвал его мысли. Двор ожил, наполнился шумом. Отовсюду бежали, придерживая на боку шашки, стражники и городовые.
Кочегар судорожно дернул тягу, но свисток пискнул коротко и слабо. Взлетев на «Овечку», полицейский схватил парня за руку.
– Сигналишь, р-ракалия? Своих упреждаешь?
Кочегар присел от боли.
– Пустите... На сортировочную горку ехать пора, а машинист где-то замешкался. Вот и зову...
– Брешешь, чучело огородное! Ладно, в полицейской части развяжут тебе язык! Заодно и зубы пересчитают.
Парня поволокли к вокзалу, а стражники уже ломились в депо.
«Ничего, дерево на воротах крепкое, с разгону их не взять! – шмыгнул кочегар расквашенным носом. – Эх, прозевал я... Но все же гудок должны услышать в депо! Всыплют мне наши! И в участке духу дадут, еще и ребра сломают... Зато в новобранцы не возьмут– изувеченного доктора непременно забракуют. Пусть повоюет без меня царь-батюшка...»
А в депо, незадолго до свистка «Овечки», собрание уже шло к концу. Решили бастовать.
Приезжий, известный среди рабочих агитатор Виктор, радовался единодушию рабочих. Будь на собрании машинист Данилыч, он сразу признал бы в нем своего помощника Федю Сергеева, по кличке Артем. Правда, он отпустил усы да волосы на круглой голове стали ершиться. Сильно возмужал парень за последние полтора года!
Вскочив на обитый железом верстак, Федор крикнул:
– Требуйте лучших условий труда и человеческого отношения. Осудите войну с Японией! Самодержавие, эта злая сила, втянуло страну в разорительную бойню. Задерживайте эшелоны, не являйтесь на призывные пункты!
Сквозь гул одобрения послышался чей-то нерешительный голос:
Помогать япошкам? Сперва расколошматим их, а потом сведем с царем счеты...
– Опомнись, товарищ! – Глаза Федора метнули молнии. – Тебя сбивают с толку меньшевики. Тебе, к примеру, война выгодна, ты веришь в царские милости?
– Не я ее зачинал... – смутился рабочий. – Еще охота пожить, глянуть, что будет. Может, и верно – добьемся свободы.
– Ну, а насчет милостей?
– Кто поверит в то, что волк ив любви к овце пасет ее.
– То-то и оно! – воскликнул Федор под общий смех.
Тут раздался свисток «Овечки». Вскрикнул коротко и захлебнулся.
Люди обернулись к воротам, где стоял дозорным какой-то слесарь. Он заслушался агитатора и позабыл, что ему поручили следить за двором.
Прильнув к щелке в калитке глазом, он тотчас же отпрянул:
– Полиция, братцы! Сюда чешут...
Все растерялись. Не ожидали от царских слуг такой прыти.
– Минуточку! – сказал Федор. – Спокойствие и выдержка. Все по рабочим местам. Помните – собрания не было.
– А ты... Тебя-то, товарищ Виктор, куда?
– Я? – Федор озорно подмигнул. – Дайте мне ключ или молоток.
Стражники уже грохали кулаками и сапогами в ворота.
– Открывай, шантрапа! Живо, не то стрелять будем.
Промывщик котлов шептал Федору:
– В случае чего, товарищ Виктор, ныряй под паровоз в смотровую канаву третьего стойла. В конце канавы есть лаз во двор. Небось под паровоз чистоплюи в мундирчиках не сразу сунутся!
Отодвинув засов на воротах, слесарь буднично спросил:
– По какому случаю тарарам, господа полиция? Вроде не горим и не тонем – спасатели не требуются...
– Закрой хайло! Почему все двери на запоре?
– А от холоду. Харчи плохие, вот дроздов и хватаем.
Оттолкнув слесаря, городовые рассыпались по всему депо и мастерским. Искали агитатора-белоручку, а тут одни чумазые... Уйти он не мог – депо окружено стражниками.
– Где приезжий агитатор, где подстрекатель? Мы вам покажем, как устраивать противозаконные сборища!
– Аги...агинатор? – прикидывался дурачком слесарь. – А вы и вправду покажете, как получше устраивать собрания?
Отвесив шутнику добрую оплеуху, участковый пристав стал проверять каждого рабочего. Возле него егозил шпик в куцем пальтишке. Федор поморщился: тот самый, которого он окатил водой из колонки на станции Синельниково. Глиста с вытянутыми губами и воровскими глазами на мучнисто-белом лице! «Собачья морда»...
Пристав ходил по депо, подозрительно оглядывая слесарей.
– Не этот? – спрашивал он у шпика. – Присматривайся получше! Крамольники ловко маскируются... Может, этот?
Шпика душила злоба. Давно уже он гоняется за неуловимым подпольщиком. Сегодня было точно известно, что Федор Сергеев выступает в депо. Невидимка он, что ли? А тут еще пристав заладил как попугай: «Этот, этот?»
А Федор уже успел вымазать лицо и руки сажей и, деловито склонясь над полуразобранной рессорой, отвинчивал гайку за гайкой. О том, что очередь дошла до него, Федор понял по небрежному баску пристава:
– Эй ты, малый! Повернись-ка... Фамилия? Руки покажи.
Не выпуская из рук гаечного ключа, Сергеев лениво разогнулся и надвинул картуз поглубже на глаза.
– Шматько, – бросил он сердито первое, что пришло на ум.
Смотрел мимо сыщика, ощущая на себе его омерзительно липкий взгляд. Будто ползет по щеке мохнатый паук, а ты не имеешь права смахнуть его, раздавить.
Шпик жадно изучал лицо Федора. Сверял его черты лица со своей памятью и фотографией студента Сергеева, некогда арестованного в Москве. Правда, после сходки на Тверском бульваре минуло больше двух лет.
Верно, слесарюга круглолиц, глаза серые и возраст подходящий. Но усы? Тут филера осенило:
– Шапку, шапочку извольте снять, господин рабочий!
– Картуз? – оттягивал время Федор, поняв замысел шпика опознать по волосам. – Здесь не церковь, а вы не святые.
К филеру бочком приблизился мастер и что-то шепнул ему на ухо.
Федор понял – медлить нельзя. Мастер выдал его.
И когда шпик заорал отчаянно: «Держите его, держите! Он это, он самый!»—Федор взмахнул тяжелым ключом и ринулся к смотровой канаве третьего стойла. Городовые расступились, пшик в ужасе зажмурился.
Спрыгнув в канаву, Сергеев скрылся под паровозом.
Темно, хоть глаз выколи. Над головой громада тендера и паровоза, под ногами жирная грязь. Душно, пахнет керосином и сырой гарью. Из поддувала светлячками выкатываются раскаленные угольки и с шипением гаснут на дне канавы.
Федор наклонился и стал пробираться вперед. «Где же лаз? Кажется, я впопыхах спрыгнул не в ту канаву...»
Впереди блеснула тонкая полоска дневного света.
Но железная дверца из лаза во двор заперта. Руки Федора торопливо шарили, пытаясь нащупать засов или крючки.
Шпик наверху бесновался, однако полицейские не спешили. Нырять в темень под горячий паровоз? Беглец и сам выйдет. Пристав время от времени нагибался к яме и благодушно покрикивал:
– Вылазь, политик, не валяй дурака! Не ночевать же там?
Нащупав засов, Федор обрадованно толкнул дверцу. Петли ржаво скрипнули, и после темноты даже пасмурное вечернее небо на миг ослепило его.
Федор открыл глаза. Лаз выходил в яму неправильной формы, а на ее краю сидели орлами два городовых и похохатывали:
– Ручку подать? Давно тебя, соколика, дожидаем...
Федор поспешно захлопнул дверцу. Брала досада на себя, на товарищей, которые плохо организовали охрану собрания. Этот дохлый шпик все-таки выследил его, загнал в западню.
Мысль металась в поисках выхода. Он слышал, как мастер сказал приставу:
– Чичас вы его, ваше благородие, возьмете. А ну, Ермолай, выкатывайся из депо со своим паровозом! Чего прохлаждаешься? Заменили тебе буксу, и делать, значит, здесь больше нечего. Оглох, что ли?
Машинист медлил. Какая обида! Стоит ему выехать из депо, и стражники тотчас же возьмут товарища Виктора голыми руками. Томясь в бессильной ярости, Ермолай приказал кочегару открыть ворота.
Городовые оцепили паровоз и канаву плотным кольцом, а машинист, хоть это строго запрещалось в депо, продул паром трубу, увеличивая этим тягу в топке. Клубы черного дыма с силой ударили в вытяжной зонт, подвешенный под потолком, и тот чуть по оборвался, а стекла крыши жалобно задрожали. Сверху посыпался пепел, дым и пар повисли вокруг непроглядным облаком. Оно мало-помалу оседало, и вскоре в двух шагах ничего нельзя было различить... Хотя бы помогло Виктору! Может, воспользуется этим и скроется?
– Сдурел? – заорал мастер на машиниста. – Освобождай стойло и сифонь сколько угодно на улице. Доложу про твои безобразия начальству. Оно те пропишет!
Паровоз выполз за ворота и медленно въехал на поворотный круг. Машинист высунулся в окно и прислушался к звукам. В депо мертвая тишина. Странно... Такие, как Виктор, не сдаются без борьбы.
...Когда паровоз покинул стойло, взору полицейских открылась смотровая канава. Черная и глубокая.
Спустились, обшарили все уголки. Что за чертовщина?!
Рабочие тоже ничего не понимали, но радостно перемигивались.
Шпик, отчаянно взвизгнув, бросился вон из депо:
– Догнать и обыскать паровоз! На нем разбойник!
Выскочив во двор и обогнув котлован с поворотным кругом, городовые успели задержать паровоз.
Машинист проклинал себя. Ну что бы отъехать подальше? Виктор наверняка еще под паровозом... Теперь ему каюк – не уйти.
Однако полицейские не обнаружили ловкого подпольщика. Даже в топку, болваны, заглянули. Чудеса!
Шпик плевался, свирепо топал ногами, но вдруг утих и перекрестился. Его охватил суеверный страх. Все сыщики охранки зовут бывшего студента «невидимкой». К тому же он силен, как дьявол, в темном переулке с таким не встречайся один на один. Зря польстился на деньги за поимку этого треклятого Сергеева! Куда проще вылавливать подпольщиков малоопытных, беспечных. Но разве может человек испариться, провалиться как сквозь землю?
...Поздно вечером, когда полиция, еще раз обшарив депо и его окрестности, убралась восвояси» Федор вылез из-под поворотного круга. Моросил мелкий дождь. Вдали мерцали фонари, влажно поблескивали крыши. Сергеев расправил плечи, улыбнулся.
И сегодня надул шпика-проныру!
Когда паровоз стал выползать из стойла, Федор ухватился за неподвижные части тормозных колодок, подтянулся и выжался на них. Неудобно висеть скорчившись, но ехать можно. По бокам вращаются колеса, машут дышла, но не цепляют.
Паровоз остановился на поворотном круге, и Федор увидел под собой дощатый настил. Он прополз по нему до просвета между колесами тендера и паровоза, спрыгнул в котлован, заросший бурьяном. А залезть под поворотный круг с его высокими бортами – сущий пустяк! Его не заметил даже машинист.
Вскоре Федор покинул темный двор депо. По неосвещенным улицам Елисаветграда он пробирался на окраину. Там, в домике рабочего завода «Эльворти», подпольщика давно ожидали.
В ГОСТЯХ У ДАРОЧКИ
На хутор Владимирский, близ села Сурско-Михайловки, Федор заявился совсем неожиданно. Здесь жила его сестра Даша Черница с мужем – крепким хлеборобом, Повидал бы и отца с матерью, но те уже покинули Екатеринославщину. Невмоготу стали родителям его аресты и отсидки в тюрьмах! Всякий раз Андрей Арефьевич хлопотал за сына, но тот не желал кланяться властям, писать прошения.
Разъезды отца сказывались на делах его строительной артели, разоряли семью подрядчика. Банк закрыл кредиты, попы-заказчики тянули с оплатой за возведенную церковь. Кое-как расквитавшись с долгами, Андрей Арефьевич подался в Оренбургскую губернию. Там строили чугунку и нуждались в строителях. Может, туда еще не долетела молва о том, что сын у Андрея Сергеева – политически неблагонадежная личность? Вырастил на свою голову грамотея!
Был конец лета 1904 года. Война с Японией уже в разгаре, вся нищая и голодная Россия стонала под ее бременем. Да и в самой социал-демократической партии после Второго съезда шла сильная борьба. В сущности, было уже две партии – со своими центрами, органами печати, собственной тактикой, хотя формально существовала одна РСДРП.
В эти дни преддверия революции Федор бесстрашно и дерзко, на глазах у офицеров, призывал солдат и новобранцев не воевать за царя и богачей.
Однажды охранка арестовала неуловимого агитатора. Это случилось вскоре после митинга на перроне вокзала. И все же Сергеев вывернулся – прокламаций при нем не обнаружили: все роздал, не нашлось и свидетелей. Через полтора месяца его выпустили из тюрьмы, отощавшего и худого, но по-прежнему неукротимого.
Надо подаваться туда, где его еще не знают!
Но куда? Южное бюро ЦК «большинства» распорядилось им так:
– Отдохни сперва, Артем, наберись сил. Лучше у родных... А дней через десять двигай в Николаев. В этом городе на Буге полиция разгромила наш комитет. Подозреваем – дело рук провокатора. Надо разоблачить его.
Сурско-Михайловка верстах в семидесяти от Екатеринослава. Вокруг села необозримые степи с чистыми, синеющими далями. В этой степи меж пологих холмов живописно вьется Сухая Сура, с берегами, заросшими осокой. Ближе к Днепру она становится Мокрой Сурой и впадает в полноводную реку. Там, взбивая молочную пену, неумолчно грохочет каменистый Сурский порог.
Федя Сергеев любил свою старшую сестру. Милая, добрая Дарочка! Вынянчила, обучила первой грамоте. У Федора нет от сестры секретов. Даше известны взгляды брата: она всегда прятала его запрещенные книги, листовки и, тайно от мужа, помогала ему деньгами.
И сейчас не стала журить брата за бездомную жизнь, полную опасностей и нужды. Успокоила насчет старосты: живут они на отшибе, никто не будет интересоваться паспортом родственника, выяснять его личность. Отдыхай спокойно!
Федор отсыпался, отъедался, на зорьке удил с семилетним племянником Павкой пескарей и плотву. Но через неделю заскучал.
– Куда, Федюшка? – спросила Даша, когда однажды утром брат сунул за пазуху краюху хлеба и шагнул за порог.
– Проведаю братана Егора...
Не к Егору, который достраивал церковь в соседней Федоровке, спешил парень, а к давним приятелям. С ними сошелся еще в прошлый приезд, после отсидки в Воронежской тюрьме. Пошел тогда вроде к брату, а оказался в кругу сельских парней и рабочих Егоровой артели. Общительный студент пришелся ребятам по душе. Узнав об этом, Егор презрительно сплюнул:
– Ну и компания! И что нашел в сапожнике Никитке? Прощелыга и краснобай... Только меня срамишь.
Чеботарь Никита Одинёц был художник-самородок, любитель поплясать. В комнате веселого холостяка молодежь пела, танцевала под гармонь и смело толковала о жизни. Так в селе Федоровка-Бурлацкая возник тайный кружок будущих социал-демократов. Федор связал его с екатеринославской партийной организацией.
Особенно льнул к студенту тринадцатилетний Влас Чубарь. Не по годам развитой хлопчик ходил по пятам за Федором, внимал каждому его слову. Федор обнаружил его как-то на недостроенной колокольне – сидел, свесив ноги над бездной. Такой ничего не побоится! У Власа тысячи вопросов и обо всем свое суждение:
– Бог... За шесть дней сотворить землю, солнце и все живое? А почему господь теперь не занимается таким волшебством?
Обнимая юного Власа за плечи, Федор говорил:
– Сам-то как думаешь, почему?
– Я и отцу Феофану на уроке закона божьего сказал: «Не может такого быть. Чистая брехня!» А он... – И Влас смущенно опустил голову.
– Поставил в угол коленями на горох?
– Откуда вы знаете? – удивился мальчик. – Еще батьке нажаловался. Тато схватили чересседельник и тоже всыпали... Спрашиваю: «За что? Я все лето молился: «Господи, пусть наше жито уродит!» А бог не послушался, выбил градом наш хлеб до колоска... Зачем же нам церкви и попы?» Потом три дня сидеть не мог...
Федор ласково потрепал непослушный чуб юного бунтаря:
Ты сам на все правильно ответил. Святые, рай, черти – сказки для темных людей. Надо же панам чем-то держать народ в повиновении. А что это, Влас, у тебя под мышкой?
Хлопчик бережно развернул материн платок.
– «Происхождение человека». Сочинил англичанин, по фамилии Дарвин. Заведующий школой Лямцев дал мне. Читали?
– Читал. Вижу, педагог у тебя отличный.
До поздней ночи бродили они по улицам спящего села.
Ярко светила луна, и в ее призрачном свете лицо юного Власа казалось удивительно одухотворенным, а ясные и доверчивые глаза не по-детски серьезными.
...Вот почему сегодня, направляясь в Федоровку-Бурлацкую, Сергеев с волнением ждал предстоящих встреч. Как-то сложились судьбы его молодых кружковцев? Влас Чубарь... Почему в душу запал образ этого хлопчика? Наверное, уже оставил школу и крепко стиснул в ладонях чапыги плуга. Земля! Его земля – кормилица, а он – помощник отцу и сам уже хлебороб...
Федор вошел в село. Те же белые мазанки в тенистых садах, старые вывески на монопольке и корчме. Только церковь новая. Колокольня горделиво возвышалась над скопищем убогих хат. Творение попов и Егоровой артели.
Федор направился к хате сапожника. У Никиты он узнает все сельские новости.
Но что это? Хибарка Одинца покосилась и осела, окна крест-накрест заколочены досками. Где же весельчак Никита?
Говорливая соседка пояснила: Одинец еще зимой перебрался в Лоцманскую Каменку на Днепре.
– И за те вечерницы интересуетесь? – спросила молодица. – Ой, и было ж тут шуму на все село! Понаехали жандармы, запретили всякие сборища, а самого Никиту нагаями покрестили... За що? А за то, що гарно спивали парубки в его хате. Правда, люди балакают, что на тех вечерницах хлопцы сильно лаяли начальство, похвалялись даже поделить панскую землю меж сельской голытьбой. И за Власа Чубаря интересуетесь? Перед самой пасхой зробили в его хате обыск, нашли какие-то недозволенные бумаги. Били его стражники да сотские. А оно ж еще дите безусое, косточки у него квёлые! Можно ли такого бить? – Молодуха пригорюнилась, вытерла кончиком платка слезу.
– А Влас живет все там же?
Женщина готовно встрепенулась.
– Там, там, в конце села. У них на крыше заместо дымаря чугунок с выбитым дном – никак грошенят на кирпич не соберут.
Усадьбу Чуба рей Федор отыскал сразу. Родители Власа в поле, а сын хозяйничал дома. Не знал, куда усадить неожиданного гостя. Рассказал, что стряслось в Федоровке этой весной.
– Кто-то доказал на наш революционный кружок... Когда похватали всех, и до меня очередь дошла. Все спрашивали: «Где взял преступные книжки? Кто написал возмутительные вирши?» Но я так и не сказал. Потом меня выпустили за малолетством.
– Молодец, что никого не выдал! Но чьи же то были стихи?
– Мои, – смутился Влас. – Да и не вирши это, а так... Однажды учитель Лямцев спросил меня после урока: «Что, по-твоему, является большим преступлением для царского солдата: не стрелять в народ во время беспорядков и этим нарушить присягу или убивать своего брата рабочего? Попробуй вырази свои мысли в стихах». Сел я вечером, думаю: почему бы и нет? Вспомнил, как вы говорили про Первое мая, про песню, которую мы пели у Одинца: «Мы рабочих бить не станем, не враги они для нас!» Но стихи не получились, не понес я их господину Лямцеву, а стражники нашли... Досталось мне и за плохие!
– Прочитай мне что-нибудь.
Влас смущенно раскрыл тетрадь.
Собралось отпраздновать свой великий день
Общество рабочих со знаменем во главе.
Правительство испугалось, шлет солдатиков к толпе и велит стрелять.
Солдатики не глупые, не хотят стрелять.
Рабочие взвеселились, начали шуметь:
«Вот где братская любовь!»
И мигом знамя поднялось, и песня раздалась...
Что-то горячее перехватило горло Федора. Нет, не зря вел он беседы на вечеринках у Никиты! Ничего не забыл Влас.
– Послушай, Влас... Учись дальше! Непременно.
– Разве я против? Тато не захотят.
– Говорю тебе, подавай документы в механико-техническое училище! Есть такоо в Александровске.
– Тато не дозволят... Кто ему станет помогать?
Вернувшись с поля, родители Власа недоверчиво поглядывали на Фодора.
– Разве я враг Власу? – тяжко вздыхал Яков Васильевич. – Но с каких же достатков его дальше учить? Две десятины на восемь душ! Не надел – слезы! Влас целое лето наймитом у куркулей, я и мать на заработки ходим до немцев-колонистов. Как дальше-то жить, господин студент?
Федор страстно убеждал Якова Васильевича и Катерину Ивановну. Те дали согласие.
Влас от счастья заплакал и упал в ноги отцу и матери.
Вечером Сергеев пришел к церкви. Строители еще трудились. Подбирает Егор теперь послушных, которые и пикнуть боятся.
Братьям встреча радости не принесла.
Егор спустился с лесов. По-прежнему удивительно красивый и статный. Смотрели они друг на друга с нескрываемой жалостью, как на пропащих людей. Наконец Егор не очень дружелюбно вымолвил:
– Приехал, значит... Ну, здравствуй! Служишь где, учишься или сызнова мутишь голытьбу? Смотри опять не споткнись...
Тон снисходительный, с чувством превосходства. Не ровня!
Федор ответил спокойно, с легкой усмешкой:
– Работаю. Однако не так, как ты. Сплю с чистой совестью.
– Разумею, разумею! – сощурился Егор. – Все еще не покорствуешь богоданной власти? Что ж... Господь тебе судья. – Затем великодушно: – Заходи через часок ко мне домой, потолкуем за косушкой вина о том о сем. Как-никак братья. Помнить надо.
Помнить не мешает, но и забывать о том, что жизнь их развела на разные полюса, тоже нельзя. Егор отравлен жаждой наживы.
Не успел Федор ответить брату, как тот добавил:
– А покуда гуляй. Но будь при понятии – в селе не очень... Наш урядник глазаст и ушами не хлопает. Научен!
Федор не собирался ничего затевать в селе. Это было бы сейчас неосмотрительно. Он дисциплинированный член партии и не может забывать о поручении Южного бюро ЦК. Так какого же черта он здесь прохлаждается, когда его ждет город судостроителей и военных моряков? Очнувшись от нахлынувших дум, Федор твердо сказал:
– Спасибо, Егорушка! Что гостить? Повидал тебя, и хватит.
Силовать не стану. Дашке и зятю Юрию привет!
Вернулся Федор на хутор к сестре поздно вечером. А утром, непривычно задумчивый и молчаливый, стал собираться в дорогу.
Даша не перечила. Знала: уж если брат что-то решил, нет на свете силы, которая могла бы остановить его.
Федор обнял Дарочку, приласкал детей и вышел за калитку.
– Прощайте, дорогие!
– Дядя, а ты скоро вернешься?
– Скоро, мои милые, скоро... Время летит, как ветер весной!
Даша по-матерински обняла, поцеловала «непутевого» брата и незаметно сунула ему в карман пятерку. Сам-то никогда не попросит.
Сергеев шел неторопливо, своим обычным уверенным шагом. На нем чистая, заштопанная Дарочкой рабочая блуза и брюки из ластика. Солнечный день или непогода, зима или хлесткий ветер с дождем – для Федора все нипочем. Главное – цель, к которой он неуклонно стремится, как стрела, выпущенная из лука с туго натянутой тетивой.
