Текст книги "Человек с горящим сердцем"

Автор книги: Владимир Синенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц)

ЧЕЛОВЕК С ГОРЯЩИМ СЕРДЦЕМ

ПОВЕСТЬ

ОТЧАЯННЫЙ ПАРЕНЬ

Поезд набрал уже скорость, а Федор, помощник машиниста, коренастый, как выросший на просторе дуб, все подбрасывал и подбрасывал уголь в гудящий пламенем зев паровозного котла. Но вот он захлопнул дверцу топки и вытер краем сорочки пот.

– Неплохо бежим, – усмехнулся в седеющие усы машинист и снова глянул на дорогу. – Раскочегарил до двенадцати атмосфер, Сергеев! Подъем одолеем легко... Умаялся?

– Ничего, Егор Данилович. Отдохну.

Подкачав теплой воды в котел, помощник высунулся в левое окно будки. Степь вплотную подступала к железной дороге. Федор жадно вдыхал знойный аромат июньских полей. Струя встречного ветра резала холодом потную шею, сушила влажные темно-русые волосы. Ну и жаркое лето в нынешнем, тысяча девятьсот третьем году!

За паровозом весело бежала вереница зеленых вагонов с рыжим спальным пульманом посередине.

Выскочив на мост через степную речку, поезд гулко загрохотал. Мелькнул верстовой столб. Федор проводил его взглядом. Сердце тревожно екнуло. Скоро Синельниково, пора приготовиться.

Машинист словно читал мысли помощника. На его впалых щеках проступил бурый румянец. Доиграется парень! Неужто ему не страшно?

Федор долго рылся в тендере, чем-то там таинственно звякал и шуршал. Егор Данилович делал вид, будто занятия помощника его не интересуют. Третий месяц одно и то же... Такого не отговоришь. Сам любого обернет в свою веру!

– Ну что ж... я готов, – одернул Федор на себе рубаху. Затем, хлопнув рукой по пузатой масленке, заговорщицки подмигнул: – Известная сказка – машина любит чистку и смазку... Верно, Данилыч?

– Верно-то верно, Федя! А только – каторги тебе не миновать.

– А Сибирь – не Россия? И там люди живут.

– Тебе виднее... Только меня в свои дела не путай.

– Мои-и? – удивленно протянул помощник. – Мои занятия вам сторонние? Aй-я-яй, Егор свет Данилович! А ведь я и для вас стараюсь. Лучше быть настоящим человеком, чем шлаком на свалке за депо.

– Тьфу! – зло сплюнул машинист. – Поостерегся б, отчаянная башка! Видал, как утресь по Екатеринославскому вокзалу шныряли синефуражечники? Может, и нас взяли под наблюдение. Небось по всей дороге прозвонили своим барбосам. И вот что... На паровоз – никого чужого!

– Не причитайте, Данилыч! Сами же твердите: «Бог не выдаст– свинья не съест». А жандармы как раз и есть боровы пузатые... «Чужого»? Зря чураетесь кровного пролетарского дела... Что у вас – имение, сундуки с капиталами?

Машинист больше не слушал. Уже вознес к небу свою руку входной семафор, нежно пропел рожок стрелочника. Поезд вышел на главный путь станции Синельниково.

Приближался вокзал, товарняк на запасных путях, и люди, стоящие на платформе.

Держась одной рукой за поручень, Федор повис на ступеньке и принял у дежурного проволочный круг с жезлом и путевкой. Заскрежетали тормоза, прокатился в хвост состава перезвон буферов от вагона к вагону.

Поставив тендер против водонаборной колонки, похожей на виселицу, машинист приказал помощнику:

– Бери так воды, чтоб до Гришина хватило.

Федор ухватился за цепь хобота колонки, подвел его к горловине бака на тендере. Вода хлынула широким потоком. Паровоз жарко вздыхал, словно наслаждаясь покоем.

Насвистывая беззаботную польку-бабочку, Сергеев смазывал паровоз. В одной руке масленка, в другой клок пакли.

Украдкой, через плечо, оглянулся. Чего связной медлит?

Мелодичное позванивание приближалось. Молотком на длинной рукояти осмотрщик вагонов постукивал по ободу колеса – нет ли трещин? За ним шел смазчик. Он подливал в буксы мазут. Масленка, как и у Федора, большая, неуклюжая.

«Копаются, сто чертей им в ребра!» – ругнулся Федор и спросил у машиниста, который скручивал цигарку из домашнего самосада:

– Долго, Егор Данилович, стоим здесь?

Не сводя глаз с паровозной трубы – она лениво кадила в синее небо, – машинист миролюбиво ответил:

– Пятнадцать... Тут скрещение со встречным. – И ехидно добавил – Запропастился твой клиент? Оно и спокойнее.

– Придет, придет мой «клиент»! – в тон ему ответил помощник. – Данилыч, а Данилыч! Не видать с вашей верхотуры здешних иродов?

– Куда им деться? У вагонов порядок наводят... – И машинист разозлился: – Что я, в наблюдатели тебе нанялся? Сам смотри!

– Неужто трудно посторожить? – удивился Федор и пошутил: – Небось пожалеете, когда схватят вашего безотказного помощника. За двух справляюсь, пока болеет Микола, кочегар! – широко улыбнулся он. Улыбка белозубая, обезоруживающая, а в глазах – веселое упрямство.

Машинист сердито буркнул:

– Другого дадут – получше. Мало ли вашего брата!

Подошел осмотрщик. Ударив молотком по колесу багажного вагона, он взглянул на Федора и кивнул в сторону смазчика:

– Угости его табачком, кочегар. Сам-то стесняется просить!

– Кременчугская махра, – вынул Сергеев кисет. – Годится?

– Давай. А то без курева – беда!

Закурили. Пароль и отзыв сошлись, но они еще недоверчиво разглядывали друг друга. Наконец Федор сказал:

– На паровоз нельзя – мой дракон артачится... Пойдем на ту сторону состава.

Услышав в свой адрес нелестный эпитет, машинист нахмурился и стал с преувеличенным вниманием изучать суетливых пассажиров на перроне; глянул туда, где семафор еще загораживал им дорогу на Ясиноватую, где рельсы однопутки сходились в точку. Там еле заметно курился сизый дымок встречного.

Егор Данилович мог бы уже привыкнуть к тайным делам помощника, да характер не позволял. Машинист словно видел невеселое будущее этого на вид неуклюжего, а на самом деле очень ловкого и проворного парня. Веселый, до дерзости смелый Сергеев непременно угодит в тюрьму.

Неужели она не страшна образованному юноше, сыну обеспеченных родителей?

А Федор уже передавал смазчику содержимое «нижнего этажа» своей масленки.

Задвигая назад ее второе дно, он торопил связного:

– Не мешкай! Тут ленинская «Искра»... Остальное – в субботу. Пароль тот же.

– Я– «Артем», а твоя кличка?

Не успел железнодорожник затолкать литературу в свою, точно так же устроенную масленку, как из окна паровоза высунулся встревоженный машинист:

– Эй вы, разини! Фараон сюда прет. И не один. Ведь упреждал тебя, Сергеев...

Федор присел на корточки. За колесами вагонов мелькали четыре ноги. Одна пара в начищенных казенных сапогах с бьющейся об них шашкой, вторая – в партикулярных штиблетах.

Юноша оглянулся – сзади, кроме смазчика и осмотрщика, никого. Вода из водоразборной колонки все еще лилась в бак тендера, а рядом исходил горячим духом паровоз. Видя, как обомлел смазчик, Федор шепнул осмотрщику:

– Слушай, друг... Найдут у смазчика в масленке литературу – тюкни филера, а с «мундиром» я сам управлюсь.

Медно звякнул колокол – первый сигнал к отправлению пассажирского. Из-за паровоза вынырнули двое. Жандарм в белоснежном кителе и широких брюках, заправленных в сапоги, и за ним шпик. Гадкое, мучнисто-белое лицо с черными усиками. Во всем облике филера, особенно в его вытянутых губах, было нечто от легавого пса. Федор сразу же мысленно назвал ищейку «собачьей мордой».

Жандарм цеплялся взглядом за каждый бугорок на одежде железнодорожников, а шпик шнырял глазами по их оттопыренным карманам.

Будто никого не замечая, Федор продолжал смазывать паровоз. Его товарищи тоже занимались своим делом.

– Стой, мазутина! – пригвоздил жандарм окриком смазчика. – И ты тоже... – Это уже относилось к осмотрщику.

Унтер сощурился и потом ласково спросил у задержанных:

– Нуте-с, чем вы тут занимались, господа хорошие? – и уже грубо: – Выворачивайте-ка свои грязные карманы.

– Вы что, очумели? – возмутился Федор. – Буду жаловаться.

– Заткнись, черная рвань! Забыл, с кем разговариваешь?

– Помню. А только если задержите поезд... В первом классе едет генерал, – соврал Федор. – Вам же перед ним тянуться да объясняться! А я хоть от печки своей отдохну.

Осанистый унтер увял. Генерал... Верно, нельзя держать пассажирский. Отправление-то вот-вот!

Однако страстное желание поймать преступников, посягающих на веру и престол, победило. Из губернии писали: «...подпольную литературу на станции Екатерининской дороги и в ближние к ней города, заводы и рудники доставляет какая-то поездная бригада». И далее: «Принять меры, найти, арестовать и доставить...» Однако месяцы наблюдения в Синельникове за кондукторами прибывающих поездов пока ничего не дали. Значит, паровозники!

– Обыскивай тех, а я этого... – сказал унтер шпику.

Встречный громыхал уже на входных стрелках, станционный колокол звякнул во второй раз. Жандарм и его подручный лихорадочно шарили по карманам железнодорожников.

Глядя с ненавистью на налитый жиром затылок жандарма, отдиравшего в его стоптанном сапоге стельку, Федор решился: «Если возьмется за масленки, толкну под встречный...»

Кончики пальцев у Федора холодели. Жаль не себя, а через тысячи препятствий доставленную из-за границы ленинскую литературу. Не слова – взрывчатка под фундамент самодержавия!

Жандарм брезгливо ткнул пальцы в масленку:

– Подыми-ка это... Да поближе ко мне. Чем начинено?

– Известно чем! – дернул юноша плечом.

На него накатила дурашливость. Он понял – жандарм никогда не коснется рукой в белой перчатке жирной масленки. А раз так...

– Извольте, покажу. Только бы не замарать мундирчик вашего благородия... – Он быстро наклонил масленку. Из носика на китель, обтягивающий живот жандарма, полилась густая струя мазута.

– Ах, мерзавец! – завопил, отпрыгивая, унтер.

Мимо, дыша горячим воздухом и прогибая рельсы, проплыл паровоз встречного, за ним покатились вагоны.

– Вот напасть! – сокрушался Федор. – Вам бы подальше от меня, а вы: «Покажи да покажи»! Еще и «поближе»...

Трижды ударил станционный колокол, а за ним остервенело заверещал свисток главного. Отправление!

Данилович взялся за ручку паровозного гудка и крикнул помощнику:

– Канителишься, Сергеев? Закрути вентиль! Да наперед отведи хобот, а то повалим колонку. Шевелись!

Закончив пронзительным гудком свое распоряжение, машинист продул цилиндры. Из-под паровоза с шумом вырвалось густое облако пара и окутало охранников. Они испуганно теснились меж поездами.

Где уж тут закрывать вентиль! Федор успел лишь отвести хобот в узкий проход меж поездами. Чугунная водоразборная колонка больше не смахивала на виселицу. Из ее хобота на жандарма и шпика, похожего на легавого пса, обрушился ледяной поток воды. Теперь охранникам не до листовок...

Догнав паровоз, Федор помахал с подножки:

– С легким паром, ваше плохородие! Промыли свои котелки?

Поезд вышел за семафор, и машинист покачал головой:

– Не можешь без озорства, Сергеев! Вот стукнет унтер на следующую станцию депешу, и заберут тебя, раба божьего, в кутузку, голодных клопов кормить. Давно не сидел там, соскучился?

Перестав кидать уголь в топку, Федор выпрямился и подбавил в котел теплой воды.

– Давно, Егор Данилович! Больше года тому назад...

– За что же? Зря арестантский колпак не напялят.

– Выходит, не зря. По-ихнему, конечно. За прошлогоднее участие в демонстрации московских студентов. Она, записано в полицейском протоколе, «...выразилась шествием в ночь на 17 февраля 1902 года по Тверскому бульвару с флагами, имеющими преступное значение».

Взяв метлу и наведя в будке порядок, помощник задумчиво добавил:

– Да-а... Как говорят, было дело под Полтавой... Флаги красные– значит, «преступные »! Шесть месяцев после этой демонстрации я постигал в Бутырках и Воронежской тюрьме высшую революционную грамоту. А вот в Императорское техническое училище, откуда меня успели исключить за время отсидки, вернуться не дали. Но, в общем-то, тюрьма не страшна! Тем более в компании с вами, – лукаво усмехаясь, заключил помощник.

– Не приплетай меня. Я чище стеклышка перед властями!

– Куда уж... О провозе нелегальщины молчу – прямо не участвуете... Но кто сейчас ошпарил царевых слуг, как пасхальных кабанов? Я или вы?

– Так ведь... Можно ли трогать машину, не продувши паром цилиндров?

– Тогда и я чист, – усмехнулся Федор. – Я должен был отвести в сторону хобот водоразборной колонки... А что не успел закрутить вентиль, виноваты жандарм и шпик – задержали поезд на станции. А в общем, Данилыч, спасибо! Одно слово – выручили.

Машинист хмыкнул. Не поймешь этого Федора Сергеева. То чудит, как мальчишка, то как самостоятельный человек рассуждает.

НОЧЬ НА ПАРОВОЗЕ

На станциях Васильковка и Гришино паровозную бригаду не тронули – ни жандармов, ни обыска.

И все же Федор в Гришине был крайне осторожен – сдал литературу стрелочнику в самом дальнем от станции тупике. Сюда Егор Данилович отогнал паровоз, чтобы выгрести из поддувала шлак и золу.

Снабдив связного «Искрой» и листовками, Федор вооружился кочергой. Уголь превратился в сплавленный жаром шлак и с трудом отдирался от днища топки.

– Так его, так... – бормочет Федор, азартно орудуя кочергой.

Егор Данилович облегченно вздыхает. Пронесло! «Зря я праздновал труса. Не так уж страшны эти охранники... – Машинист подбадривает себя, но все же его бросает в дрожь. – Федор – парень смелый и все твердит: «Общее дело!» А нужно ли оно мне? Как-никак, а машинистам платят прилично, считаются с нашим братом... Машинистов – раз-два, и обчелся!»

А Федор, похоже, уже позабыл о происшествии в Синельникове. Размахался лопатой у топки как бешеный, поднимает в котле давление. Стрелка манометра крадется все выше и выше по циферблату. Нравится, что ли, этому чудаку тяжелый труд помощника и кочегара?

Паровоз прицепили к составу, и он снова вырвался на широкий простор полей. Машинист злился на Федора, но и ценил его трудолюбие. Одержимый! За время пути до Луганска Сергеев забрасывает в топку сотни пудов угля. А ведь мог бы иметь чистую работенку. Зачем это ему? Мускулы помощника распирали просоленную потом рубаху, лопнувшую на плече. Широкие, как у грабаря, руки железно схватывали держак совковой лопаты. Богатырь! Нанялся бы лучше бороться в цирк.

И вдруг Егор Данилович стеснительно произнес:

– Федор, а Федор... – Тут у него словно запершило в горле от гари, которая пробивалась из топки. – Кха-кха... Хватит уже тебе! Куда столько пару, да еще под уклон?

Хлопнув чугунной дверцей и бросив лопату, юноша обернулся:

– Снова отеческая проборция?

– Вот скажи мне как на духу... Много ли вас таких?

– Каких это? – сперва не сообразил Федор.

– Схожих на тебя... Кому не страшна Сибирь да петля! Не мрет, часом, твоя душа со страху?

– Нет, почему же... – как-то просто и застенчиво вымолвил Федор. – Бывает. А что делать? Не к лицу, Данилыч, человеку быть рабом! А много ли нас? Много, и будет еще больше.

Машинист недоверчиво качнул головой.

– «Раб»... Рабы – это те, кто сызмалу в хомуте, кому некуда податься. А ты можешь припеваючи жить. Батька-то твой подрядчик-строитель. Дело любезное, доходное! А ты: «Бороться! Революция!»! Блажь, что ли, такая?

– Да не блажь, Данилыч! Застревает в горле хлеб, политый чужим потом. Из горя складываются доходы. Чужую беду в свое счастье не обернешь! А я хочу видеть свободный народ.

Непонятно это машинисту:

– Ради лучшей жизни для других свою ломать? Ты вот мне по дурости сердце свое настежь, а я возьму и шепну полиции. Ты для меня стараешься, а я... Эх, и доверчивый же ты, Федя! Лучше за ум возьмись, о себе хлопочи.

– Это тебя-то я не знаю, Данилыч?! – изумился Федор. – И чего в иуды мостишься? Я тебя вижу насквозь. Скоро и ты с нами в ногу зашагаешь.

– Зашагаю с вами?! – удивился машинист. – Куда хватил, милый голубь! У меня в Екатеринославе на Чечелевке свой домик. И работа получше, чем у других. Терять последнее? Нет уж, дудки, поищи дураков!

Набрав скорость, паровоз мчался сквозь степь. Деревянный настил будки ходил ходуном под ногами, надоедливо лязгало железо между тендером и паровозом. Федор наклонился к машинисту, сидевшему у правого окна, и тепло сказал:

– Не ершись, отец... Кроме дома и дела, у тебя есть рабочая совесть. Ее не продают. А то, что машинистам платят хорошо... Да и вас за людей не считают! При случае унизят, могут запросто и по морде дать. Разве нет?

Что-то еще протестовало в душе Егора Даниловича, но он понимал: правы те, кто задумал переиначить жизнь.

В Ясиноватую прибыли к вечеру. Здесь связным оказался сцепщик. Вскочив на заднюю подножку тендера, он махнул флажком машинисту:

– Гони, дядя, на угольный склад. Заправим и песочком... Не посыплешь им рельсы – тормоза не возьмут!

Черномазый детина заполнял топливом тендер с помощью железного «журавля». На одном его конце – емкая бадья, на другом – противовес. Рабочий ходил по «журавлю», как по качелям, и то подымал бадью с углем на тендер, то опускал ее за новым грузом.

Вокруг густое облако черной пыли. Машинист чертыхался.

Здесь Федор передал сцепщику ясиноватский «паек» литературы. Свернув газеты и листовки трубочкой, связной сунул их в футляр от флажка.

Приняв тридцатую бадью, Федор крикнул рабочему:

– С верхом! До Луганска хватит. Гони назад, Данилыч!

Паровоз тихо покатил к составу, а Сергеев сказал сцепщику:

– Ну, будь здоров, друг! Не забудь передать и Доменике с Щер– биновских копей их порцию литературы... Что-то давно ее не видать!

На подъемах, на крутой кривой паровоз натужно пыхтит. Вечереет. Солнце лениво скатывается за пшеничные поля.

Скоро Дебальцево – сердце шахтерского края. В этих местах Федю Сергеева знают хорошо. Сюда он везет львиную долю тайного багажа. Добрый тюк ленинской литературы для рабочих Донецкого бассейна упрятан под углем. Попробуй-ка отыщи ее, жандарм!

Сергеев высунулся в окно. В небе мигали бледные звезды. С их далеким светом соперничали красные искры из паровозной трубы.

Под полом будки вызванивают буфера, глухо скрежещет винтовая сцепка, стучат на стыках рельсов колеса, и эти монотонные звуки клонят в сон.

Чтобы смазать левый золотник, который грелся, Федор намотал на железный прут паклю и, обмакнув ее в мазут, зажег. С этим факелом выбрался на мостик, огибающий котел. Локомотив раскачивался, словно на железных волнах.

Левое поршневое дышло ритмично скользило взад и вперед.

Федор прилег на мостик и, чтобы не свалиться под колеса, уперся плечом в стойку перил. Стал смазывать ползун. Пакля горела неровно и обдавала лицо черной копотью, ветер выбивал из рук тяжелую масленку.

Федор висел над стремительно бегущей землей. В глазах рябили шпалы, в сплошное красное пятно сливались спицы колес.

В левом окне будки появилось злое лицо машиниста. На его скулах играли отсветы факела. Одолевая грохот железа, он крикнул:

– Эй ты, Сергеев! Смазывать на ходу? Счас же вернись...

Густая струя воздуха относила слова Данилыча назад, и Федор ничего не слышал. Он завороженно смотрел на взмахи массивных шатунов.

Здорово это – расчеты инженера, воплощенные рабочими в металл! Может, и он, позволь ему царские чинуши доучиться, изобрел бы нечто такое? А теперь... Не ученый механик, а простой кочегар. Мать выплакала все глаза, когда его исключили из Высшего технического училища за политическую неблагонадежность. Отец чуть не проклял: «Я на тебя свои виды имел! А ты с краснофлажниками спутался?»

Федор вздохнул. Чего уж хуже – не оправдать родительских надежд! Но не мог иначе.

Спрыгнув на площадку впереди паровоза, Сергеев встал меж двумя тусклыми керосиновыми фонарями. Верхний рефлектор бросал на рельсы сильный свет. Его лучи освещали откосы насыпи, резко выхватывали из ночи зыбкую паутину телеграфных проводов.

Федор усмехнулся. Да, не получилось с учением, но зато он выполняет поручения партии – развозит по югу России нелегальную литературу. Ковать революцию сейчас нужнее, чем сооружать самые мудреные машины и механизмы! Партия готовится к своему Второму съезду. Время горячее.

Ветер трепал на Федоре рубаху, пронизывал его насквозь, но юноша не чувствовал холода.

Такое же острое чувство предстоящего счастья, вероятно, испытывает ласточка, стремящаяся в далекие края. Но птиц влечет туда извечный инстинкт, а человека манит в будущее пытливая мысль.

Выходя на кривую, поезд выгнулся еле различимой в ночи дугой. Свет фонарей белил столбики на переездах и полосатые шлагбаумы.

Вдруг в черной неразберихе степи замельтешили редкие огни. Зеленые, красные, они загадочно подмигивали.

За спиной хрипло заревел гудок. Федор невольно обернулся. Из медного раструба свистка рвался кудрявым облаком пар и таял в подсвеченной звездами тьме.

Нырнув в теплую будку, Федор зябко повел плечами. Продрог... Что ждет его на станции – удача или провал?

Машинист недовольно пробормотал:

– Черт непуганый... Охота сверзиться под колеса? Чего не видал там, впереди паровоза?

– Мне нравится. А что хорошего – быть позади всех?

Поняв намек, машинист только рукой махнул. Как бы не проскочить станцию по красному свету...

Но вот взмахнуло крыло семафора, радушно подмигнул зеленый огонек. Остается лишь плавно подвести состав к платформе вокзала.