Текст книги "Человек с горящим сердцем"
Автор книги: Владимир Синенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)
«НАСТАЛ ЧАС ПОСЛЕДНЕЙ БИТВЫ...»
Лабиринты под Сабуровой дачей темны и пустынны. Вез плана легко заблудиться. Но Сергеев расхаживал здесь уверенно, как дома. Все обследовал, все изучил.
В круглых камерах, соединяющих друг с другом туннели из котельной, хранилось оружие и печатный станок.
Сегодня в этих катакомбах собрался штаб вооруженного восстания. Наконец и меньшевики под давлением рабочих высказались «за». Самых осторожных подстегнуло восстание в Москве. Поговаривали даже, будто в первопрестольной провозглашена республика.
В узких галереях с низкими сводами, несмотря на зиму, тепло. Лампы коптят в спертом воздухе, насыщенном запахом плесени. Но люди словно не замечают этого.
– Настал час последней битвы... Мы или они!
Настроение у всех праздничное, лица светлы и торжественны.
Заседание штаба ведет Артем. Утвердив план вооруженного выступления, он дает каждому поручение. Место сбора и главный очаг восстания – завод Гельферих-Саде на Конной площади. Уточняются маршруты колонн. Тут возвести баррикады, там поставить заслоны против казаков. Занять полицейское управление и почту. Железнодорожникам захватить вокзал и выслать сюда крупный отряд.
Закрывая заседание, Артем напомнил всем:
– Возьмите у товарища Мечниковой наше обращение «Ко всем гражданам». Расклеить ночью по городу, сбросить с галерок театров. Остались считанные часы... Все предусмотрели?
Не предусмотрели только присутствия на этом тайном заседании вражеского лазутчика. Унтер-офицер Фетисов, продажная душа, представлял в штабе восстания 19-ую артиллерийскую бригаду. Выскользнув во двор больницы, провокатор вышел на Конюшенную, у ближайшей кузницы нанял извозчика и через час докладывал коменданту города.
Ему поверили не сразу. Но вот в руках коменданта прокламация, написанная Артемом. Увидев дату: «Харьков, 12 декабря 1905 г.», комендант изменился в лице. Слова листовки прыгали перед глазами:
Революция пришла... Великая и могучая... С треском и шумом рушится старое, мерзкое здание... Граждане! Настал час последней битвы... С царем или с народом – так ставит история вопрос... Выбирайте же! Выбирайте сейчас же, не медля. Спешите!
А под листовкой петитом: «Федеративный Совет харьковских комитетов РСДРП».
Комендант резко крутнул ручку телефона и снял трубку:
– Барышня? Срочно генерал-губернатора...
В эту ночь не сомкнули глаз ни революционеры, ни их враги.
Покуда командиры частей и охранка принимали контрмеры против повстанцев, те уже приступили к делу.
Близилась полночь. Спектакль в Драматическом театре кончился, и в партер полетели прокламации с призывом поддержать восстание. Покинув зал, студенты-дружинники с оружием под шинелями спешили по заснеженным улицам на Гельферих-Саде. Дорогой клеили воззвания на заборы, афишные тумбы и двери домов.
Вместе с дружинами у проходной завода появились Артем, Авилов, Пальчевский, Кожемякин и Россохатский. Николай ловко перерезал телефонный провод, а Володя стукнул в дверь с заиндевевшим окошечком:
– Депеша из Питера! Примите и распишитесь.
Звякнула щеколда. Ворваться в проходную и связать сонных сторожей – дело минутное.
Сюда со всего города прибывали вооруженные боевики. Рассыпавшись по заводу, занимали позиции. Из подземелий Сабурки доставили оружие и медикаменты. Доктор Тутышкин, фельдшерица Женя Смирнова, Мина Стоклицкая и Фрося Ивашкевич развернули в столовой походный госпиталь.
Три часа ночи, а солдат нет. Чего медлят? Не по-военному!
Связные принесли дурные вести.
– Лебединцы готовы выступить, – рапортовал Саша Васильев.– Лежат в постелях одетые, ружья рядом. Но...
– Так что же, что? – волновался Авилов. – Испугались?
– Да нет! Ведь за ними, по плану восстания, должны зайти богодуховцы...
– Ты был у богодуховцев? – спросил Артем у Лазько.
– Плохо там... Солдат обезоружили – они под охраной.
– А Старобельский полк?
– Солдаты в исподнем, затворы из винтовок вынуты, – доложил Петр Спесивцев. – Еле ушел оттуда. Вдогонку палили...
Вести из других казарм и вовсе обескуражили. Полки и батальоны оцеплены казаками, драгунами и солдатами Луцкого полка. Задобрили служивых водкой, пряниками, пообещали отпустить домой после подавления мятежа. И попы увещевают.
Сказалось и то, что накануне восстания многих солдат за участие в ноябрьской демонстрации предали суду. А их вожакам – Одишарии, Мешкову и Клочко – пришлось бежать из города. Эти бы не позволили разоружить полки!
– Нас выдали, но не все потеряно! – ободрил Артем дружинников. – Здесь более пятисот боевиков, да я приведу паровозников.
Около шести утра Федор, а с ним для отвода глаз и Даша Базлова растворились в предрассветных сумерках у Конной площади. В морозной дымке маячили казаки-разведчики, и «парочка* едва от них ускользнула.
Чуть позже Дима Бассалыго, его брат Костя и Пальчевский заманили одного донца в Безуглый переулок на заводских задах. Стащив его с седла, они привели «языка» на завод.
– Ваше дело швах, парни, – сказал казак, назвавшись Василием Храмцовым. – Ночью прибыли верные царю Днепровский и Крымский полки. Дадут они вам духу!
– Как поступим? – спросил Авилов у командиров боевых дружин.
– Сопротивляться, – твердо произнес Корнеев. – Лучше умереть с оружием в руках, чем в тюремных застенках!
– Пощады нам все равно не будет, – согласился Россохатский.– Вот Артем вернется с паровозниками – что-нибудь да придумает!
Так и решили – сражаться до последней возможности.
Небо уже серело, сыпал легкий снежок. Завод со всех сторон обложен войсками. До слуха рабочих доносился лязг оружия, скрип на снегу сотен сапог, приглушенный говор.
Казаки пытались проникнуть на завод через высокий забор, но дружина студентов во главе с Костей Бассалыго отбила лихой налет чубатых.
Не выдержав беглого огня из револьверов, станичники откатились и заорали:
– Отпустите нашего Ваську Храмцова, не то вырежем всех!
В восемь утра к проходной приблизился поручик с белым флагом:
– Слушайте ультиматум командира Луцкого полка, его высокоблагородия господина Залесского: если через полчаса не очистите завод – применим оружие. На пощаду не надейтесь. А сейчас выдайте казака, которого подвергаете пыткам...
– Кто его пытает? – разозлился Корнеев. – Провокация! На черта нам сдалось это дерьмо? Берите его задаром.
Вытолкав донца на улицу; Корнеев позвонил на паровозостроительный завод. Артем оказался поблизости:
– Затяните переговоры! Выходим. Нас больше двух тысяч! Мы...
Разговор оборвался... Перерезали провод, мерзавцы. Но главное – Артем жив и с ним вооруженная подмога!
Радостная весть окрылила осажденных, хотя некоторые стали взывать к благоразумию:
– Сдаваться надо. Что зря кровь проливать? Солдаты не с нами.
– Кровь никогда не льется зря. Даже если нет победы, – сурово заметил Авилов, и все глянули на него с уважением.
Корнеев поручил Васильеву пробраться к паровозникам и рассказать Артему о расположении сил врага. И Саша ушел тылами, кружным путем на Пет инку.
Снова парламентер от властей. Видно, дознались о приближении паровозников. Но «почетная сдача» была отвергнута.
Однако десятка три малодушных – меньшевики и безусые гимназисты, нацепив на палку от метлы белую тряпку, боязливо шагнули за ворота, предварительно сдав Пальчевскому оружие. Городовые повели их за оградку Святодуховской церкви, к домику попа. «Пленные» сгорали от стыда.
– Подлецы! – крикнул им вслед Костя Бассалыго из-за кирпичного забора. – Кто вам теперь поверит, трусы несчастные!
По мостовой загрохотали колеса, донесся топот лошадей. Артиллеристы сняли с передков два трехдюймовых орудия и направили стволы на заводские ворота. Пушки против горстки осажденных.
Боевики залегли у окон на втором этаже склада земледельческих машин. В простенках поставили ящики с бомбами и патронами. Здание выходило фасадом на площадь, глядело окнами на Святодуховский храм. А на площади вокруг этой церкви стояли войска.
Пока орудийная прислуга, устрашая рабочих, возилась с пушками, открывала зарядные ящики, послышалась команда пехоте:
– Огонь но окнам! Пачками!
Залп за залпом. В складе жалобно зазвенело стекло, на головы осажденных посыпалась штукатурка. Выбив рамы, дружинники поджигали цигарками фитили самодельных снарядов и, размахнувшись, бросали их подальше на площадь. Взрывы вздымали фонтаны снега.
В цехи ворвался морозный воздух, отравленный пороховым дымом. Потерь у боевиков еще не было, а роты отошли. Отступление врага придало мужества осажденным. Вспоминались слова из листовки: «Революция пришла... Великая и могучая... Настал час последней битвы…»
На башню заводской водокачки взобрался какой-то смельчак и стал срамить солдат:
– Продались за сотку казенки, кусок мыла и трешку? Стреляете в своих братьев и отцов? Бейте лучше офицеров – и нам и вам польза... А вы, артиллеристы, – холостыми, холостыми!
С водокачки парень увидел, как на Конную площадь с Молочной вливается поток людей с красными флагами. Скатившись кубарем вниз, он восторженно закричал:
– Подмога, родненькие! Идут паровозники и Артем.
Но у Святодуховской церкви уже пропел рожок горниста, и офицер подал артиллеристам команду:
– Батарея, по заводу...
– Быстро за простенки! – успел крикнуть Пальчевскнй. Вывший солдат знал, что последует за мелодичной игрой рожка.
Второй, за ним третий сигнал горниста, команда: «Огонь!» и орудия послали два первых снаряда.
«НЕ БУДЕМ УНЫВАТЬ, ДРУЗЬЯ!»
Артем и три тысячи паровозостроителей спешили на помощь осажденным, когда гулко ударили трехдюймовки и тревожно, как раненое существо, заревел гудок Гельферих-Саде. Зная, что это означает, Артем поднял руку с маузером:
– Вперед! Не дадим врагу расправиться с товарищами! Вспомните все наши обиды и нечеловеческую жизнь... Бейте кровопийц!
Ощетинившись пиками и саблями, потрясая револьверами и ружьями, колонна устремилась за ним.
Еще перед выходом рабочих на площадь Артем послал на разведку Саню Трофимова. Мальчишка обежал вокруг церкви. Пошныряв меж солдат и прикинув на глаз их число, Саня увидел пушки и вернулся.
«Шесть рот и казаки... – размышлял Федор. – Не так уж и много. Возьмем внезапностью. Завод поддержит вылазкой. Конечно, риск, но не отступать же!»
Саша Васильев, Бронислав Куридас и остальные командиры дружин одобрили план Артема. Выручить осажденных!
Огромная лавина с ревом покатилась на ошеломленные войска.
Пехота стояла фронтом к заводу. Ближе других к паровозникам – рота Воронежского полка. Заметив на левом фланге толпу, капитан Агапеев решил, что это просто зеваки, жители близлежащих домов. А когда колонна рабочих побежала прямо на него, офицер спохватился, но поздно.
– Правое плечо вперед! – торопливо скомандовал капитан солдатам, собираясь отразить атаку.
Но, очутившись лицом к лицу с массой вооруженных рабочих, рота дрогнула и смешалась. А когда дружинники открыли огонь, она повернулась к ним спиной и стала улепетывать под укрытие церкви.
Капитан ринулся за солдатами.
– Стойте, свиньи, стойте! – хрипел он. – Кру-угом!
Роту спасли казаки. Они на скаку обстреляли колонну дружинников. Град пуль осыпал рабочих. Рота Агапеева преодолела панический страх, к ней присоединились и другие части.
– Пачками, пачками по бунтовщикам! – кричали офицеры, приказывая открыть огонь.
– С колена по толпе, прицел постоянный... Рота – пли!
Знаменосец паровозостроителей котельщик Гриша Белый был сразу же убит наповал. Красный стяг на лету подхватил электрик Заварза, но и его сразила пуля. Теперь флаг в руках у великана Щербака, и пули, к счастью, минуют его. Ранены токарь Лесной, модельщик Войцех Петржак, сборщик Гордиенко, молотобоец Косачев. Оставляя за собой на снегу кровавый след, они отползали к базару, под укрытие возов с сеном. Дуня Забайрачная и ее подружки отвозили раненых на детских санках в ближние переулки и дворы.
– Товарищи! – крикнул Артем. – Отходите к соляным буртам на базаре. Вез паники. Мы еще будем нужны революции...
Пехота и казаки расстреливали паровозостроителей, а трехдюймовки гвоздили по засевшим на заводе боевикам.
Первые снаряды не причинили осажденным вреда. Но уже третий угодил в железную балку над воротами и с грохотом вынес ее в глубь завода, ранив двух рабочих. Взрывной волной Россохатского и Пальчевского ударило о стену. Они вскочили и снова заняли свои позиции у окон, ожидая штурма. Но полковник Залесский решил расправиться с повстанцами силами артиллерии. Пехота нужна для отражения атаки паровозостроителей.
Новый снаряд ударил в стену склада. Осколками разворотило бок дружиннику Полякову. Корчась от боли, он просил Корнеева:
– Пристрели меня, Сашка, пристрели... Друг ты или нет?
– Друг, конечно, друг... Но у кого хватит мужества убить своего товарища, даже зная, что это прекратит его мучения?
Страшный толчок потряс здание. Стена второго этажа поползла и рухнула вниз. Воздух наполнился красной пылью. Многие бомбисты оказались погребены под грудами кирпича. Все закружилось перед глазами раненного в голову Россохатского...
Степана унесли в «перевязочную», а Пальчевский процедил:
– Дальше сопротивляться бессмысленно...
– Да, – вытер Пал Палыч запорошенные известью глаза. – Но и капитулировать... У меня полные карманы патронов!
– Сдаваться не будем. Я и Дима затянем переговоры, а вы пробивайтесь к Артему. Соединим силы!
– А вас – на растерзание казакам? – возразил Корнеев.
– Я – комендант осажденных, а Бассалыго – командир дружин. Капитаны тонущих судов уходят последними. Подчиняйтесь!
Разорвался снаряд, и все повалились на пол, засыпанный штукатуркой. И отчаянная храбрость не в силах спорить с пушками.
Привязав к рейке кусок простыни, Дима выставил ее через пролом в воротах. Артиллеристы прекратили обстрел. Пехоте была подана команда:
– Курок! – и роты взяли винтовки к ноге.
Пока дружинники прятали в тайниках оружие, Николай и Дима спорили с парламентером об условиях сдачи. Но что делать с раненым Россохатским? Идти он не мог. Не оставлять же на расправу охранке! Подумали-подумали и решили сунуть Степана в большую молотилку, между ситом и соломотрясом. Авось каратели не найдут его там! А позже, когда на заводе все успокоится, перенести Россохатского на Сабурку...
Когда в рядах паровозников появились Корнеев, Авилов и дружинники из осажденного завода, Артем кинулся обнимать боевых друзей:
– Живы, ребята! А я уж думал... Но где же Дима и Николай?
Те скоро объявились, даже с оружием в руках. Им повезло: офицер пошел докладывать властям, что повстанцы согласились очистить завод на условиях командования, а парни стали выгонять из цехов всех замешкавшихся: «Пробирайтесь к Артему через калитку угольного склада! За нами...»
Когда они выскочили в Безуглый переулок, солдаты, вероятно старобельцы, сделали вид, что не заметили беглецов.
Уставшие, почерневшие от порохового дыма, дружинники сами с трудом узнали своего вожака. Лицо Артема осунулось, глаза ввалились. Он приободрил товарищей:
– Не будем унывать, друзья! – И, увидев, что солдаты снова изготовились к залпу, крикнул: —Пригнитесь!
Попадая в бурты, пули разбрызгивали соль во все стороны. Она жгла раны, глаза повстанцев.
Дружинников прибавилось, и они давали пехоте хороший отпор. Куридас горячился и стрелял из-за укрытия стоя. Его бородка-клинышек вызывающе торчала вперед.
– Спятил, литовец? – прикрикнул на него Пальчевский. – Борода с локоток, а ума с ноготок... Не из стали отлит!
– Именно из стали. Не веришь? Пощупай.
Будто подтверждая слова котельщика, что-то глухо звякнуло о его грудь. Все удивились, на миг позабыв о наседавшем враге. А Куридас невозмутимо полез за пазуху и вынул оттуда лепешку свинца.
– Завороженный, что ли? – восхитился Саша Васильев.
Артем прицелился в ближнего казака, выбил его из седла и сказал котельщику:
– Смастерил броню на грудь? А если в башку влепят?
Куридас вдруг схватился за плечо и со стоном опустился. Лицо его побледнело, на рукаве проступила кровь.
– Доигрался, герой? – рассердился Пальчевский. – Зря пролил свою кровушку. Уведите его! Где же девушки наши?
Девушек не было видно. Артем произнес неизбежное:
– Будем отступать. Что врагу наши ружья и револьверщики... У них-то у самих винтовки. Еще и пушки заговорят!
И действительно, покончив с обстрелом завода, артиллеристы повернули свои трехдюймовки против дружинников, засевших на соляном и сенном участке базара. Но те уже отходили на рабочую окраину. Печальный конец восстания! В чем их ошибки, просчет?
СПАСТИ ОРУЖИЕ!
Трагические события на Конной площади не сломили Федора Сергеева, хотя в первые часы после разгрома он был сильно подавлен. Но неугомонная натура брала свое. Так ли уж все безнадежно?
После восстания Федор, его друзья и раненые повстанцы укрылись на Сабуровой даче. Даже Россохатского посчастливилось переправить сюда. Степан быстро поправлялся.
Но как спасти оружие, которое дружинники, покидая Гельферих– Саде, зарыли на угольном складе? Сперва его перетащили в домик рабочего в Безуглом переулке. Оставалось доставить на Сабурку. Но полицейские заслоны всюду проверяли людей и грузы... Что придумать?
В просторном вестибюле главного лечебного корпуса Сабурки хозяйничает швейцар Кузьмич. Важный старик в темно-зеленом сюртуке, отделанном золотым галуном. У Кузьмича пышные усы, седая борода разделена надвое. Не швейцар, а скорее тайный советник. Посетители даже робели перед ним, и Кузьмич считал, что среди смертных достиг самого высокого положения.
Но в это зимнее утро...
За стеклами парадных дверей Кузьмич увидел ковровые санки, запряженные сытым жеребцом. Батюшки-светы, да ведь седок-то – генерал! И денщик на облучке, рядом с мордатым кучером.
Швейцар приосанился. День был не приемный. К больным не велено никого пускать. Для того он, Кузьмич, тут и приставлен.
Однако важному посетителю швейцар дверь открыл. Генерал был высокий и тучный, шинель нараспашку. Не боится мороза или мундир тесноват? Сверкнула красная подкладка, швейцар даже зажмурился.
– Виноват, ваше превосходительство... Сюда ли вам? Может, изволили нечаянно ошибиться.
– Рад бы ошибиться, голубчик, – снисходительно бросил генерал. – Сын мой тут на излечении, поручик.
Больных из числа военных здесь было много.
– Надобно пропуск из конторы-с. Не положено в эти часы-с.
– Что?! – побагровел высокий чин. – Алексей мой повредился в уме на войне, а вы тут устроили какие-то часы? Прочь с дороги!
А тут еще ввалился с чемоданами денщик и сразу же наследил сапожищами на паркете. Шепчет швейцару на ухо:
– Полегше, старина... Мой как разойдется – удержу нет! Словно Порт-Артур у япошек отбивает. Лучше пособи мне!
– Зачем больным сундуки? – растерялся швейцар и сам перешел на шепот: – У них есть все, что надобно и положено.
По широкой лестнице уже спускалась фельдшерица Базлова. Пока она разговаривала с генералом, денщик вразумлял швейцара :
– Не в казенные палаты идем, а в платный пансионец для господ. У их благородия отдельная комната. Потому как герой. Чемоданы чижолые? Так ведь в них посуды много... Наш поручик как войдет в раж – подавай ему для полного успокоения побольше тарелок. Бьет их вовсю, только звон по фатере идет... Любит звуки громкие! Понял?
– Понял-то понял, а все же...
Но Базлова сказала:
– Пропусти, Кузьмич, в виде исключения.
Швейцар покорился. С тех пор как здешние антихристы выдворили господина Якобия, который привез с собой из Орла его, Кузьмича, и повара Грызу, в лечебнице все пошло по-новому. Забыли бога и царя... А всему заводила – мастер Артемий Тимофеев. Отдать бы его в солдаты – пусть не мутит народ. Тогда и благодетель Якобий вернется.
Кузьмину вдруг почудилось, что генеральский денщик на этого Тимофеева смахивает.
Да нет же, не почудилось! Это и впрямь был Федор. К тому же сам он и придумал этот маскарад, мастерски разыграл всю эту комедию.
Снова кум одолжил Якову Фомичу свой шикарный выезд, на этот раз зимний. Кузнец сел за кучера, а Щербака обрядили в генеральскую форму, научили, как держаться. Артем переоделся в денщика. Мундиры и шинели взяли из театрального реквизита Народного дома. Шинель Щербаку была тесновата, но в расстегнутом виде производила нужное впечатление.
Так в недоступное для полиции отделение Даши Базловой, где ординатором работал доктор Тутышкин, переправили солидную партию оружия. Ночью по черному ходу его спустили в подземные галереи.
В тот же день, когда лечебницу посетил «генерал», Кузьмич и его сват повар Грыза сочинили донос:
Милостивый государь, господин губернатор! Обратите ваше внимание на социалиста Артема, который на Сабуровой даче устраивает сходки по ночам... Речи произносятся ужасные, и заговоры устраивают против должностных лиц Харькова. Раздают оружие и делают сбор денег на покупку его. Избавьте нас от крамольника Артема и доктора Тутышкина. С помощью этих лиц в прошлом месяце была произведена революция в больнице и оскорблен старший врач.
Не оставьте этого письма без внимания; в нем, видит бог, одна правда.
Анонимка попала в руки ротмистра Аплечеева. И без нее ведомо, чем занимается Артем и его люди на Сабуровой даче! Засели они там крепко, несмотря на провал восстания. Как их оттуда выманить, как взять их без крови, без потери в своих людях?
Восстание-то подавлено, а большинство революционеров уцелело, и оружие у них есть. Посланные в больницу на разведку шпики возвращаются в город, как правило, с пробитой головой по еще не замерзшей Немышле. У железнодорожников иной прием. Воздав шпиону по заслугам, они нанимают извозчика, и мертвец, с пришпиленным к груди приговором, доставляется по месту его службы.
После разгрома восстания Аплечеев сообщал губернатору:
Сейчас на паровозостроительном заводе собралось около 300 рабочих, с ними человек 60 вооруженной милиции, производится суд над пятью неизвестными лицами, задержанными и доставленными рабочими на завод за принадлежность к «черной сотне».
Предполагается осуждение их на смерть.
Суд идет под председательством рабочего Алексея Корытина и нелегального « Артема».
У жандарма голова кругом идет – всюду Артем! А что, если под этой кличкой скрывается с десяток революционеров? Не может один человек появляться в разных концах города!
Но у Федора это получалось.
Ночью он на Сабурке, утром на заводах, днем в городе, а вечером... Да мало ли где! Безбоязненно заходил в любое учреждение, а чаще в земскую управу, и затем исчезал из-под самого носа охранки. Жандарм описывал невероятное:
В заседаниях управы «Артем» вел себя крайне резко и преступно... заявил собранию восемнадцати гласных земцев под председательством князя Голицына... что теперь наступил такой политический момент, когда можно сказать только – иду направо или налево... «Артем» объяснил земцам в страстной речи, что только его точка зрения правильна и что он признает одно средство – вооруженную с правительством борьбу... Заседание управы молча слушало «Артема» и дало ему возможность безнаказанно уйти из заседания, не передав в руки властей.
Как же такого оставлять на свободе? Этак он и дворянство обратит в свою веру!
И снова за поимку Артема обещана награда —1500 рублей, за живого или мертвого. Когда во двор Сабуровой дачи въехали на санях полицейские, дружинники и ухом не повели. Оружие не прятали, только переглядывались с усмешкой. Здесь народная власть, и у нее своя милиция!
Городовые словно не замечали боевиков. Старшой представился:
– Пристав первого участка Сизов. Где тут фельдшерская школа?
Россохатский молча кивнул на двухэтажное здание.
Арестовав заведующего школой и его жену, виновных лишь в снабжении повстанцев медикаментами, городовые посадили супругов в сани. Дружинники не чинили препятствий – замысел полиции был ясен: разведка. Арестованных сегодня же выпустят. Закона не подберешь.
Однако следует проучить полицию, отвадить ее от Сабурки.
Пристав с помощником выехали почти вслед за арестованными и нарядом полиции. Россохатский подмигнул дружиннику. Тот помчался через парк к ограде. Когда санки пристава приблизились, парень бросил бомбу.
Блеснуло пламя, санки окутало дымом. Лошадь убило, но полицейских даже не поцарапало. Они кинулись назад и напали на Россохатского :
– Видали, что делается? Куда смотрите, вы – милиция?
Степан пожал плечами.
– Наше дело – территория Сабурки, а за улицу мы не в ответе. Здесь вас и пальцем не тронут, если не станете безобразничать.
Взбешенные полицейские, не оглядываясь, рванули в город.
На смену мягкому снежку и оттепелям пришла суровая зима с восточными ветрами. Метелица бушевала на просторах окраин и на Сабуровой даче. Злой ветер, по-разбойничьи свистя, хлестал колючим снегом. Улицы перемело сугробами, люди отсиживались по домам.
В темную вьюжную ночь под 21 декабря Артем и его боевые друзья крепко спали в теплых больничных постелях. Патрули – от самой Конной площади до ворот Сабурки – охраняли их сон. Но всем им казалось невероятным, что полиция нагрянет сюда после бомбы, брошенной в пристава.
Снежная буря измотала дружинников, леденящий ветер пронизывал насквозь, и парни прозевали коварного врага...
Словно не люди, а призраки пробивались сквозь пургу к Сабурке. Только пост у самых ворот лечебницы заметил городовых. Саша Васильев опрометью бросился к главному корпусу. Там Артем и все руководители подполья. Уже на бегу Васильев приказал Лазько:
– Дуй, Мишук, к Тутышкиным! Кажется, у них ховаются Мечникова и Фрося...
В вестибюле главного корпуса дремала дружинница Алексеева.
– Верка! – крикнул ей Васильев с порога.—Поднимись к Базловой: тревога! Полицейских – как тараканов... Всю больницу оцепили!
Даша бодрствовала в ординаторской. Очень хотелось спать, но ведь ей доверена жизнь руководителей подполья.
Закрыв все входы в отделение, она разбудила Артема и Корнеева, растолкала Авилова, Пальчевского и еще трех комитетчиков, прикорнувших на приставных койках в коридоре. Федора провела в изолятор и дала ему больничную одежду:
– Переоденьтесь... Так надо. Я сейчас!—и убежала.
Федор растерянно покосился в угол. Там в смирительной сорочке лежал буйнопомешанный. И не просто лежал, а корчился в судорогах, что-то бессвязно орал. На губах пена, глаза дико вращаются.
Страшно. Лучше очутиться на улице лицом к лицу с врагом, а не в этой мышеловке, с безумцем рядом.
А городовые уже вломились в корпус и колотили в обитую железом дверь отделения:
– Полиция! Отворите! Не то взломаем двери.
Даша усмехнулась. Эту дверь и таран не сразу возьмет.
– Без доктора Тутышкина никого не пущу. Кто бы вы ни были! Перестаньте орать и пугать больных. Тут не кабак.
– Ну погоди, стерва... – выругался кто-то. И, грохоча сапогами, побежал вниз по лестнице.
Вернувшись в изолятор, Базлова деловито запеленала Федора в мокрую простыню. Приклеив ему коллодием фальшивую бородку, растрепала ее рукой. Хорош.
Федора разбирало зло. Проклятие! Очутиться в руках жандармов этакой беспомощной куклой? А на языке медиков это просто «укутка» для припадочных и больных с расшатанной нервной системой.
– Если сюда заглянут фараоны, копируйте соседа, – кивнула Даша на сумасшедшего. – Увидят – и захлопнут дверь.
У Тутышкиных шел обыск. Пристав допрашивал доктора и его жену Юлию Федоровну. Мечникова назвалась свояченицей доктора, а Фрося Ивашкевич – прислугой. Тутышкин держался с достоинством и разрешения на вход полиции в свое отделение не дал:
– Будоражить душевнобольных? Они и так обижены судьбой.
Разглядывая Тутышкина, пристав иронически щурился:
– Так это вы напечатали в мерзком «Харьковском листке» свою крамольную «Историю революционного движения на Сабуровой даче»? За что же вы так обрушились в ней на доктора Якобия?
– Невежда ваш Якобий. Объяснять бунт матросов «Потемкина» психической эпидемией? Нелепо. Однако это к делу не относится!
– Тек-с, тек-с... Итак, упорствуете в своем нежелании пустить нас в отделение?
Пристав решил дождаться утра и врачебного инспектора земства. Тот прикажет открыть все двери.
Даша Базлова волновалась. Рано или поздно, а полиция ворвется в ее отделение. Тогда Артему и другим подпольщикам несдобровать. О себе не думала. Как бы всех комитетчиков вывести в общее отделение на первом этаже? Там обыска делать не станут. А здесь на парадной и черной лестницах полиция, окна зарешечены...
И тут блеснула спасительная мысль. А подъемник, которым доставляют с первого этажа на второй пищу больным?! Лифт крохотный, но рискнуть можно.
Даша крикнула в черный зев лифта фельдшерице Смирновой:
– Женюрка! Спущу наших. Попытайся вывести их во двор.
Первым спустили Авилова. Кое-как втиснули в ящик лифта. Долговязый Пальчевский съежился и сунул голову меж колен. С Артемом пришлось повозиться, но отправили и его. Выбравшись внизу из лифта, он с трудом выпрямился. Все же это лучше изолятора с безумцем.
Под утро пристав вызвал Дашу на допрос в контору. С ним был помощник ротмистра Аплечеева. Оба то угрожали фельдшерице, то сулили ей всякие блага за выдачу Артема.
– Артем?—дивилась Даша. – Понятия не имею! В пансионе у меня только больные.
– Дурочку строишь? – рассвирепел хлыщеватый жандарм. – Захотелось в крепость?
Даша не из пугливых. Когда ее отпустили, она стремглав помчалась в отделение и снова сунула голову в дверцу лифта:
– Женька, выручай наших! Явится инспектор – будет поздно.
Ткнув одетым в белые халаты Авилову и Корнееву по лопате, Пальчевскому – метлу, а остальным комитетчикам вручив кастрюли, Смирнова отодвинула засов на дверях черного хода. За дверьми стояли городовые.
– Назад, назад, говорят вам! Никого не велено выпускать.
– Да вы ошалели! – завопила фельдшерица. – Мне надо кормить больных. Вот шваркну тряпкой по рожам, сразу перестанете нарушать больничный распорядок! – И повернулась к «служителям».– Чего рты разинули? Разгребайте снег и марш на кухню за завтраком.
На шум явился пристав. Стоит ли попусту затевать скандал? Скоро прибудет врачебный инспектор, и Артема все равно арестуют. Он цыкнул на подчиненных:
– Отставить! Служители пусть займутся своим делом, задерживать лишь посторонних и подозрительных.
Старательно расчищая от ночного снега дорожки, «служители» щурились на первые лучи зимнего солнышка. Ветер утих, мороз небольшой, небо очистилось от туч. Отличная погодка!
Дорожки от лечебного корпуса разбегались к конторе, кухне, в глубь парка и к воротам. По этим дорожкам от полицейских, расчищая снег, все дальше и дальше уходили комитетчики.
В девять утра Женя Смирнова вывела на прогулку своих подопечных из общих палат первого этажа. Полицейские и филер, знавший в лицо Артема, внимательно разглядывали шествие душевнобольных. Зрелище тягостное, удручающее. Никто и отдаленно не напоминал неуловимого революционера. А тем более этот издерганный мужчина с походкой паралитика... Левую ногу волочит, весь трясется и что-то бормочет. Тупой взгляд, лицо перекошено, нижняя челюсть отвисла. Болезнь совсем разрушила человека!
