Текст книги "Год Мамонта"

Автор книги: Владимир Романовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 45 страниц)

– Так. Ну-ну?

– Ну-ну? Ну-ну. Ну, у меня есть несколько… – музыкант взъерошил волосы, – … э… набросков, что ли. Как это должно все звучать. На, там, не знаю, праздненстве или торжествах. Но, видите ли, господин мой… где их столько найти… чтобы все приехали одновременно, отрапортовали, отрепетировали, отыграли. Им где-то жить надо. Чем-то питаться. И так далее.

– Да, надо, – согласился Фалкон. – То есть, тебе средства нужны.

– Страсть как нужны, господин мой.

– А покажи-ка наброски.

– А?

– Наброски покажи.

Музыкант смутился.

– Что, вот прямо сейчас?

– Да. Они у тебя с собой?

– С собой, а как же… вот только…

– Что?

– Они у помощника моего. Он там сидит, в приемной. Собственно, он и сочиняет. Наброски.

– А ты просто играешь?

– Как могу. Упрощенно.

– Ну, позови его сюда.

– Да зачем же, господин мой. Ведь они у него на бумаге написаны, а вы ведь… там нотная грамота.

– Я знаю нотную грамоту, – спокойно ответил Фалкон. – Зови его сюда, зови.

Музыкант открыл дверь в приемную и позвал помощника. Тощий маленький человек развязной походкой вошел в кабинет Главы Рядилища и развязно наклонил голову в знак приветствия. В руке у него был свиток. Пряжка на левом башмаке была ржавая, а на правом отсутствовала. Глаза были наглые.

– Подай наброски господину моему.

Тощий нахмурился недоуменно.

– Подай, тебе говорят, – зашипел музыкант.

Тощий приблизился и небрежно бросил свиток на стол. Музыкант пришел в ужас, но Фалкон спокойно взял свиток, развязал тесемки, и всмотрелся в первую страницу.

– Интересно, – сказал он некоторое время спустя. – Очень интересно.

Он некоторое время просматривал листы. Свернув их опять в свиток и завязав тесемки, он наклонил голову, приглашая музыканта приблизиться. Музыкант приблизился, а лицо тощего вытянулось.

– Мне очень нравится, – сказал Фалкон. – По-моему, в этом что-то есть. Нужно тебе, стало быть, человек пятнадцать, да помещение. А то на улице мороз.

Он пододвинул себе лист, начертал на нем несколько слов, присыпал песком, сдул песок на пол, и протянул лист музыканту.

– Отнесешь к королевскому казначею. Он выдаст тебе три тысячи золотых. На нахождение музыкантов и репетиции даю четыре месяца. Сыграешь на Весеннем Карнавале. Если хорошо сыграешь, я дам тебе и музыкантам хорошее место при дворце.

– Три тысячи… – пробормотал музыкант, ранее не смевший даже мечтать о таких суммах.

– И еще одно. Как спуститесь вниз, помощника своего заведи во вторую дверь слева от входной. Там человек сидит, скажи ему, что помощнику требуется пятнадцать розог. Музыкант он хороший, и сочиняет очень увлекательно, а вот манеры у него дурные. Перед членами Рядилища стоять следует подобострастно и свитки на стол не кидать. И вообще на людей быть похожими, волосы причесывать, и башмаки носить одинаковые. Иди.

Тощий побелел. Музыкант, низко поклонившись, взял тощего под локоть и вывел из кабинета.

– Лихой народ, музыканты, – задумчиво сказал Фалкон, глядя на священника. – Все как есть потенциальные оппозиционеры. Но… впрочем, давайте обсудим ваше дело.

В приемной Хок с удивлением наблюдал сцену выхода музыканта с помощником. У обоих глаза были совершенно круглые.

Принимает у себя всякую чернь, подумал Хок. Испытывает, видите ли, слабость к музыкантам.

Хок ошибался. Фалкон испытывал слабость не к музыкантам, а к любым профессионалам высокого класса, и мог с первого взгляда их определить.

– Да, – сказал священник, подходя к столу.

– Вы сядьте, – порекомендовал Фалкон.

– Нет, я лучше постою.

Священнику было двадцать два года и звали его Редо. Год назад, Советом Религиозных Вождей, он был выбран Главным Священником Астафии. Вопреки своему обычаю выбирать на эту пожизненную должность пожилых людей, Совет, напуганный разложением в своих рядах и откатом прихожан, паниковал и метался. Все подходящие кандидатуры были слишком рутинны, неповоротливы, слишком бюрократы. Разлад был неминуем, и за разладом крах. И тогда Редо поднялся с места и произнес убийственную речь. Он перечислил все до единой проблемы храмов, чего до него сделать никто не решался, ни в слух, ни на письме, и предложил для каждой проблемы остроумное решение. А выгоду от избрания его Главным Священником он объяснил своей способностью привлекать молодежь на свою сторону. И действительно, храм, в котором он служил, находящийся на глухой окраине, имел наибольшее количество молодежи среди прихожан. Преобладали, правда, девушки. Но, во-первых, Редо был женат, а во-вторых, триста любовниц много даже для очень молодого священника.

В первый же год правления Редо храмы прошли через несколько скандалов, что привлекло внимание публики к ним. Скандалы вызвали насмешки и недоумение, и Редо должен был в каждой второй проповеди находить оправдания своим подчиненным. Оправдания он находил так ловко, и так умело вплетал их в проповедь, что вскоре речи его стали пользоваться успехом. Некоторые шли в Главный Храм только для того, чтобы послушать, как Редо оправдывает того или иного священника, а уходили заинтересованные самой идеей веры и Третьей Ипостаси.

– Редо, вы склочный человек? – спросил Фалкон.

– Нет, – ответил Редо. – Насколько я знаю – нет.

– Зачем же вы хотите непременно со мной поссориться?

– А я разве хочу?

– Да, хотите.

– Ничуть, господин мой. Я хотел бы поссориться со своей женой, но она каждый раз это чувствует и предупреждает всякие поползновения с моей стороны ласками обильными и добродушием безграничным.

– Обильные ласки обещать вам не могу, а добродушие политикам не свойственно, мы, политики, люди подозрительные просто по должности, везде ищем подвох. – Фалкон улыбнулся одними губами. – У вас хорошие, логичные проповеди получаются, милейший Редо. Приятно слушать.

– Благодарю. У вас тоже получаются гармоничные, стройные речи в Рядилище, господин мой.

– Да, недурные, – согласился Фалкон.

– У вас, правда, есть преимущество.

– Вот как? – удивился Фалкон. – Какое же, не соизволите ли сказать?

– Вы в своих речах можете сколько вам угодно льстить подданым. Народ любит, когда ему льстят высокопоставленные. А я вот такой роскоши позволить себе не могу. В мои обязанности входит напоминать им, что все они грешны, мелочны, завистливы, и мстительны. Так что приходится на одном красноречии выезжать.

– Да, но ведь вам помогает Создатель, – возразил Фалкон. – Во всяком случае, вы верите, что он вам помогает. А мне вот никто не помогает, до всего приходится доходить своим умом.

– Создатель помогает всем, кто просит у Него помощи, – заметил Редо. – Во всяком случае, если в Него верят.

– Давайте не будем зацикливаться на теологии, – Фалкон улыбнулся, на этот раз глазами. – И на политике тоже. Вчера вы изволили заявить в своей проповеди, что всякая власть есть насилие.

– Ничего подобного, – сказал Редо.

– То есть, меня неправильно информировали?

– Вас невежественно информировали. Тот, кто вас информировал, перепутал все, что можно было перепутать. Рекомендую вам в следующий раз выбирать информаторов хотя бы с начатками образования. Или понимания.

– Рекомендация принята, – заверил Фалкон. – Так что же именно вы говорили на самом деле?

– Вам всю проповедь прочесть?

– Нет, только основные места.

– Ну, в частности, я сказал, что Рядилище у нас выборное.

– Это не совсем так. Выбирать в Рядилище и назначать на должности могут только высокопоставленные особы. А вы обратились к народу.

– Позвольте не согласиться. Все эти высокопоставленные особы сидели в первых рядах Храма и, в отличие от простого народа, не перешептывались. Слушали очень внимательно.

– Ага. Ну, с ними мы еще поговорим. Так что же следует из того, что Рядилище у нас выборное?

– А то, что к выборной власти у нас предъявляют слишком большие требования, заведомо невыполнимые.

– Вот как? – заинтересовался Фалкон. – Какие же?

– Судите сами, – сказал Редо. – Вот выбрали они, допустим, кого-то в Рядилище. А потом вдруг требуют, чтоб он, выбранный, устроил им в городе и стране рай земной. А если не может, то им недовольны. Это совершенно несправедливо.

– Почему же?

– Как почему? Вы меня удивляете, Фалкон. Не может же человек, обремененный властью над ближними и старающийся всем угодить, устраивать одновременно рай? Ему просто дня не хватит. С таким же успехом можно попросить фермера устроить рай земной. Он скажет – с утра и до ночи я то в хлеву, то на поле, то в огороде, то почини, там подои, здесь пособирай, а яблоки все червивые – когда же мне рай устраивать? Мне ведь спать когда-то надо.

– С вами не сговоришь, – сказал Фалкон, недовольно улыбаясь. – Но при чем тут насилие?

– Да какое насилие, помилуйте, – поморщился Редо.

– Всякая власть…

– Всякая власть, помимо власти Создателя, есть просто власть над себе подобными. Поэтому обижаться на власти глупо. Примерно так я и сказал.

Играет, подумал Фалкон. Пытается вычислить степень наглости, которую он может себе со мной позволить. Из него бы вышел хороший дипломат для переговоров с внешними врагами, возможно даже лучше Комода.

– Скажите, Редо, вы знаете архитектуру?

Редо подумал и пожал плечами.

– По верхам, – сказал он. – На курсе архитектуры в Кронинском Университете я, честно говоря, читал саги. Меня тогда саги очень увлекали.

– Вы учились в кронинском университете?

– Да.

– Я тоже.

– Да? Удивительно. Как тесен мир.

– Не очень, – сказал Фалкон. – Просто университетов мало. Кронинский отстраивается, но медленно. Надо бы съездить, научить их уму-разуму. Ну так вот. Насчет архитектуры. Вам известна планировка Сейской Темницы?

Редо побледнел. Никакой выдержки, подумал Фалкон. Все служители храмов слишком эмоциональны. Это надо учесть.

– Нет, не известна, – сказал Редо. – А вам?

– А мне известна, – ответил Фалкон. – В этом мое перед вами преимущество. Но наши шансы можно уравнять. Лет пять у вас уйдет на близкое знакомство с планировкой, а потом вы придете сюда опять, и мы еще раз поговорим, уже как равные. Как вам?

– Мне равенство ни к чему, – сказал Редо. – Слугам Создателя вменяется быть кроткими.

– Это хорошо, – сказал Фалкон. – Посему в следующий раз вы будете очень кротки при произнесении своих проповедей и наставлений. И тогда мы с вами будем лучшими друзьями. И, встречаясь на улице, будем обмениваться любезными улыбками. – Некоторое время он молчал. – Когда представители вашей профессии жгли еретиков на площадях, хоть какая-то польза была! – сказал он в сердцах. – Строгость, учет, порядок! А сейчас – только разложение. Где ваши миссионеры? В старые добрые времена, они шли, рискуя жизнью, в чужие земли – обращать язычников! Их хватали, пытали, убивали, а они все равно шли. Верили в свое дело! Их можно было за что-то уважать! Не то, что вас, стоящего передо мной, дрожащего, и вычисляющего степень моей толерантности. Запомните, Редо – мое терпение не бесконечно. Крамола придает вашим пошлым проповедям определенный шарм, на который так падки женщины и подростки. Вы этим пользуетесь, и я это терплю. Пока терплю. Но советую вам впредь быть более осторожным. На мелкую крамолу я смотрю сквозь пальцы. Крупной я не допущу. Можете идти.

– Благодарю вас, – пробормотал Редо и поклонился.

Он вышел. В передней он поймал неприятный взгляд Хока. Что-то будет, подумал он. Что замышляет Фалкон? Что за провокации? Степень толерантности… И куда делся Великий Князь? Что-то не так. Что ж, возвращаются старые добрые времена гонений на храмы. Времена язычества, народного и государственного. Во времена борьбы Храм сильнее всего. Когда нас давят, выявляются лучшие, помогающие худшим. Помилуй нас всех Создатель. И дай мне силы.

Тем временем Хок вошел в кабинет Фалкона, прикрыл дверь, и молча поклонился. Фалкон указал ему на кресло.

– Докладывайте.

– С Князем Шиирским все в порядке, – сказал Хок.

– В этом я не сомневался. А с другим князем? Который Великий?

– Он скорее всего в Славии, у Забавы, – ровно произнес Хок, вперяя честный взгляд в Фалкона. Будь что будет.

– У Забавы?

Фалкон задумался. Нагоняй отменяется. Если Зигвард у Забавы, это кардинально меняет дело, ибо открываются несколько интересных возможностей, и время не ограничено. Забава – вредная бабенка, она тоже попытается использовать все шансы. Сколько ее шпионов шляется по Астафии, и вообще по Ниверии – уйма целая. Даже больше, чем наших по Славии. Зигвард у Забавы – это козырь. Он, конечно, наделает там дел, будет путаться с бабами, но нам это только на руку. Надо будет подослать к нему нескольких, попредставительнее.

– Завтра, – сказал Фалкон, – вы представите мне списки славских девушек и дам, нами руководимых. – Хок кивнул. – Заодно списки ниверийских дам, руководимых Забавой. – Хок недоуменно поднял брови. – Шучу, – сказал Фалкон. – Они каждую неделю сменяются, всех идентифицировать – пустая трата времени. В общем, я очень недоволен вами, Хок. Зигварда упускать не стоило. Его можно было бы убрать прямо в Висуа, но мы этого делать не будем. Мы проявим гуманность.

Впрочем, надо будет вербовать новых, подумал Фалкон. Или даже засылать. Русоволосых славоговорящих много на севере, в окрестностях Беркли, оттуда и вербовать. Беркли – богатое княжество, но деньги все любят, вне зависимости от доходов.

Хок втянул ноздрями побольше воздуха. Облегчение. Ошибка Фалкону только на руку.

– Вы любите деньги, Хок? – спросил Фалкон.

– Обожаю. А что?

Фалкон хмыкнул. Хок остался невозмутим.

– Завтра отправите Риту в Беркли. Я дам ей инструкции.

– Риту? – переспросил Хок, наклоняя голову.

– Чем вам Рита не приглянулась? Рита – верный человек. Чего скажешь, то и сделает.

– Да, но ее методы вербовки как-то…

– Ваше мнение меня в этом случае не интересует.

– Хорошо.

Рита, подумал Хок. Опасная дама. Недобрая. Попасть ей в руки – хуже не придумаешь. Как же она будет вербовать? Поймает какую-нибудь бабенку и будет ее мучить, пока та не согласиться?

– А теперь посидите покамест в приемной, – сказал Фалкон. – Я сейчас переоденусь, и вы будете меня сопровождать кое-куда.

Хок встал и вышел.

На переодевание ушел час. Когда Фалкон появился снова, Хок едва его узнал. Рыжий парик, накладной нос, огромная меховая шуба, как у обыкновенного мещанина, сапоги рыхлые. Воротник поднят.

– Возьмите на всякий случай меч, – посоветовал Фалкон.

Хок подошел к стенному шкафу и выбрал средних размеров клинок. Опоясался. Накинул плащ.

– Делайте вид, что вы меня арестовали, но я не оказываю сопротивления, и теперь вы ведете меня на очную ставку, – сказал Фалкон.

На улице крупными хлопьями падал снег. Было теплее, чем раньше. Редкие прохожие, видя Хока, ведущего арестованного горожанина, обходили их и даже переходили на другую сторону улицы, не желая быть замешанными в чужое несчастье. Через несколько кварталов Фалкон повел локтем, давая Хоку знать, что они прибыли.

Дом, в который они зашли, был самый обыкновенный, трехэтажный, квартирный. На второй этаж вела грязная лестница. У двери квартиры сидел, съежившись, закутанный в плащ человек.

– Ну? – сказал он.

Хок наклонился и посмотрел ему в глаза.

– Понял, – сказал человек. – Прошу прощения, господин мой.

Он сам открыл перед ними дверь.

Квартира была уютно обставлена. Фалкон снял шубу и бросил ее на пустое кресло. В передней не было ни души. Посетители недавно разошлись по домам. Фалкон подошел к двери кабинета и постучал.

– Да? – раздался голос.

– Хок, подождите меня здесь, – сказал Фалкон.

– Хорошо.

– Не торопитесь?

– Нет.

– Вот и отлично.

Фалкон вошел в кабинет Волшебника и прикрыл дверь.

Волшебник помещался в кресле у окна, ноги на подоконнике. На столе горели свечи и стояла бутыль с вином. Реквизит – разноцветные плащи, шляпы, кинжалы, клетки с кроликами, и так далее – присутствовал по всей комнате.

– Так и знал, что ты придешь, – сказал Волшебник.

– Навещаю старого друга, – ответил Фалкон, садясь у стола. – Не очень гостеприимного.

– Нам не о чем говорить, – сказал Волшебник.

– Тогда просто посидим, помолчим.

Фалкон налил вина в кружку.

– Не отравленное? – спросил он.

– Ты, кажется, хотел помолчать, – сказал Волшебник.

– Но все-таки?

– Пей смело.

Фалкон глотнул вина. Отменное вино. Он глотнул еще. Просто замечательное. Он помолчал.

– Как дела в доброй старой Стране Вантит?

Волшебник даже не удивился бестактности. Он просто промолчал, глядя в окно.

– Существует договор, – сказал Фалкон. – Согласно договору, души отданы тебе, а мне сердца. Согласно тому же договору, мы должны друг другу помогать, когда помощь нужна. В этом состоит главная особенность Триумвирата.

– Тебе, всесильному, нужна помощь? – удивился Волшебник, не оборачиваясь. – Тебе, повелителю сердец? Зачем же? Ты только бровью поведешь, вся страна пляшет. А мне, чтобы один-единственный амфитеатр расшевелить, нужно два часа руками размахивать.

– Это потому, что ты дурак, – сказал Фалкон. – Надо было сразу завоевывать внимание аристократии. А ты их отдал Базилиусу.

– С Базилиусом я еще разберусь, – мстительно сказал Волшебник. – Я Базилиуса еще выведу на чистую воду.

– Ты его боишься.

– Ну, боюсь. Ты бы тоже боялся. Он изначально неизвестно откуда взявшаяся особь. По Вантиту прошел – как стадо слонов пробежало. Деревья повалены, озера вскипятились. В портале такую дыру протаранил – целый обоз пройдет. Чего бы тебе с ним не поговорить.

– Может, я тоже его боюсь.

– Так тебе и надо.

– Дело не в Базилиусе, – сказал Фалкон. – Есть одна женщина.

Волшебник повернулся к Фалкону и уставился на него.

– Женщина? Тебе нужна помощь, потому что есть женщина?

– Не совсем так. Дело здесь не в пошлых любовных похождениях, дело в принципе и амбиции.

– О!

– Да, представь себе. Мне нужно, чтобы она ни под каким предлогом не смогла выехать из Астафии. Ни на какой срок.

– Приставь к ней стражников.

– Нет. Я не хочу в данном случае применять силу. Стражников я, конечно, приставлю, но не для этого. У них будет другая функция, они будут отпугивать потенциальных ухажеров.

– И это, в твоем представлении, не является применением силы, да? – спросил Волшебник. – Ладно, не обращай внимания. Я просто из любопытства спросил.

– Я не собираюсь ее любить, – сказал Фалкон. – Но она будет моей женой.

Волшебник покачал головой.

– Странный ты. И фантазии у тебя странные. А ты ведь ей совсем не нравишься. Речь идет о Великой Княгине, разумеется?

Дешевый трюк, на который так падки простолюдины, трюк, заключающийся в якобы чтении мыслей, не произвел на Фалкона никакого впечатления.

– Я многим не нравлюсь. И многих заставляю меня любить. Обычно обхожусь без твоей помощи. Но в данном случае, похоже, это невозможно.

Волшебник прикрыл глаза.

– А если я откажусь? – спросил он тихо.

– Не откажешься.

– Ты уверен?

Фалкон запустил руку в карман и выволок длинный, туго набитый кошелек.

– Пять тысяч задатка. Все должно быть исполнено послезавтра.

– Я должен буду вернуться в Вантит, – сказал Волшебник, уставясь на кошелек.

– Да. Заедешь, потом опять приедешь сюда, и получишь еще тридцать тысяч.

– Тридцать тысяч!

– Представь себе. И будешь получать еще по тридцать тысяч раз в пять лет. В последующие двадцать. Если за двадцать лет она меня не полюбит, что ж, видно, не судьба. Хотя кое-кому наверняка придется плохо. Должен же я выместить на ком-нибудь свое неудовольствие.

– Двадцать лет? – спросил Волшебник, все еще смотря на кошелек. – Далеко идущие планы. – Он взял кошелек в руки и любовно его помял.

– Золото, – сказал он. – Правы жадные попы, от него все зло. Я сделаю все, как ты хочешь. Увы.

– Увы там или не увы, мне нужно именно к послезавтра.

– Будет. В Вантит вернусь еще до утра. Обратно прибуду к полудню. А еще кого не околдовать ли? Вон у тебя самый главный поп – такой наглец, такой наглец! Хочешь, я сделаю, чтобы он тебя полюбил?

– Это я как-нибудь сам, – сказал Фалкон, усмехаясь. – Да и любовь бывает разная.

– Да, – сказал Волшебник. – Например…

– Не будем философствовать, – прервал его Фалкон. – Я пойду домой, а ты делай, чего сказано.

Волшебник развязал тесемки и вывалил содержимое кошелька на стол.

– Как, бишь, говорят выпускники кронинского заведения? – спросил он.

– Птица и камень, – сказал Фалкон.

– Вот именно. Птица и камень. Пять тысяч, одновременно. Смотри, как это они… переливаются.

– Не увлекайся, у тебя есть дело, – отрезал Фалкон и вышел.

Хок вскочил на ноги и подал Фалкону шубу.

* * *

Прямо в вестибюле своего дома Фалкон сбросил шубу и разгримировался. Потер лицо ладонью. В передней секретарь пытался гнать вон какую-то настырную бабку.

– Отец родной, – причитала бабка, – мне очень нужно его видеть. Он меня защитит. Он добрый, мне сказывали.

– Не положено, – объяснял секретарь, паникуя. – Не положено, говорю тебе. Иди домой, бабка.

– В чем дело? – спросил Фалкон, входя.

Хок улыбнулся, наблюдая, как выгибается торс секретаря – от бабки и Фалкону.

– Да вот, господин мой, – сказал секретарь. – Не уходит.

– Так ты и есть Фалкон? – спросила бабка. – Защити. Пожалуйста. Этот меня домой гонит, а дома у меня нет. Нету дома.

Фалкон присел на край секретарского письменного стола. Хок остановился поодаль. Некоторое время Фалкон расспрашивал бабку. Оказалось, жила она себе в большом доме на Улице Весенних Роз, которая ранее была запущена и грязна, а недавно вдруг, в связи с каким-то поветрием, фешенебельные кварталы сделали скачок к юго-востоку, захватив улицу. Дома на Улице Весенних Роз стали срочно скупаться у населения и переделываться в дорогие особняки. Бабка жила в каморке на втором этаже лет двадцать. Дети и внуки ее обитались на третьем этаже и радостно продали, за неплохую цену, и свое, и бабкино жилье. И переехали в новый дом, в менее импозантном районе. А для бабки в этом доме места не нашлось. Ей собирались что-нибудь снять, но были заняты переездом и меблировкой, а потом обжитием и добыванием средств. Прошло два месяца. И вот несколько человек, «чисто одетых», явились с подводами и новой мебелью. Бабкины стулья и шкафы повыбрасывали на улицу. Новую мебель занесли в помещение. И бабку попросили убраться, показав ей бумаги, в которых она не могла ничего понять – была подслеповата, да и грамоты не знала. И куда ей теперь деться – неизвестно.

– Хок, – сказал Фалкон. – По-моему, это свинство.

– Согласен, – сказал Хок.

– Люди забыли о достойном гражданском поведении. Пойдите и разберитесь, – сказал Фалкон. – Если что нужно подписать или написать, несите мне. Я сегодня буду поздно работать, так вот, когда сделаете, доложите.

– Непременно, – сказал Хок. – Пойдем, бабка.

– Повежливее, – заметил Фалкон.

– Да, прошу прощения.

На улице Хок очень вежливо открыл бабке дверцу своей кареты и подсадил ее. Ошалевшая бабка круглыми глазами смотрела на Хока и на карету. Прибыли на Улицу Весенних Роз. Хок вышел и помог выйти бабке.

– Какой дом? – спросил он.

– Да вот этот.

У подъезда торчал слуга.

– Вам чего? – спросил он неприветливо. Узнав бабку, он осклабился. – Пошла, пошла отсюда.

Хок коротко ударил его в солнечное сплетение. Слуга осел на крыльцо. Хок ухватил его за воротник и рывком поднял на ноги.

– Уважать нужно старших, – сказал он равнодушно прямо в лицо слуге. И отпустил воротник. Слуга осел, кивая в знак понимания и исправления.

– Второй этаж? – уточнил Хок.

– Да, господин мой, – сказала бабка испуганно. – Второй.

Они прошли по новой, мрамором отделанной лестнице с ковром, на второй этаж.

– Дверь новая, – сказала бабка. – Старая ветхая была, а эта вон какая.

Дверь была дубовая, резная, дорогой выделки. Хок постучал.

– Убирайся! – крикнули из-за двери раздраженно.

Хок очень вежливо и мягко отодвинул бабку в сторону, отошел на два шага, и с разбегу ударил ногой чуть выше середины. Дверь слетела с петель и грохнула в пол. Хок вошел в помещение.

Коморка была переделана в тайный будуар. Винтовая лестница торчала в углу, в потолке проделан был люк.

По центру бывшей каморки стоял прелестной работы карточный стол, и трое довольных собой мужчин сидели у этого стола, перебрасываясь шутками, потягивая вино, и сдавая карты. Все трое повернулись и вздрогнули.

Хок прошел к столу и перевернул его на одного из сидящих. Двое других вскочили и кинулись было к мечам, которые оставили у оконной стены, но Хок не дал им до этих мечей добраться. Одного он, разогнав, припечатал к стене, а второго взял за горло.

– Кто такие? – спросил он равнодушно.

– Гильдии купцы! Вы не имеете права!

– Кто это тебе такое сказал, – поинтересовался Хок. – А?

Выбравшись из-под перевернутого стола, пострадавший наблюдал за сценой и не смел сказать ни слова. Он узнал Хока.

– Никто! – прохрипел взятый за горло. – Не имеете!

– Не имею? – Хок обернулся к выбравшемуся из-под стола.

– Имеет, – безнадежно сказал тот. – Люди Фалкона всегда правы.

– Вот именно, – подтвердил Хок. – Ну-с, дело такое. Лестницу вон ту дурацкую вы уберете. Люк задраите и покроете чем-нибудь, чтоб его видно не было, и чтобы никто его не смог никогда открыть. Принесете сюда самую лучшую кровать, какую найдете в городе. Свежее белье. И три тысячи золотых. Стулья оставьте, стол тоже. Повесите новую дверь, и новый замок. Один ключ мне, другой хозяйке. Все это вы сделаете в ближайший час, пока я сижу вон на том стуле и жду. После этого вы сюда никогда не вернетесь. Квартира наверху переходит во владение хозяйки, – он указал кивком на бабку, – и она может с ней делать все, что пожелает.

– Вы не можете…

– Я могу. Не сердите меня, дружище. Я добрый, несмотря на некоторые странности поведения, связанные с недостатками современного образования. Меня ждет Фалкон с докладом, а он не любит ждать. Именно поэтому у вас так мало времени. Если часа вам не хватит, а время идет, и на дворе ночь, я перестану с вами разговаривать. Зато с вами начнет разговаривать палач, и не здесь, а совсем в другом месте. – Он разжал пальцы. Его собеседник качнулся, стараясь не упасть. – Ровно час. Удачи вам. Я искренне за вас переживаю. Я хочу, чтобы вы успели. Сердцем я с вами.

Хок сел и заложил ногу на ногу.

Через час в бывшей каморке стояла кровать с шелковым балдахином, лестница исчезла, на столе искрилось золото, а новая дверь была не хуже предыдущей. Щедро награжденные за авральную работу, строители даже не стали ворчать, а просто удалились в ближайший кабак. В этот момент очухался тот, которого Хок залепил в стену.

– Вы ему все объясните, – сказал Хок второму, которому давал инструкции. – Но не здесь. Убирайтесь, и чтобы я вас тут больше не видел. Не только в этом доме, но вообще на этой улице. В городе можете пока остаться. Если желаете.

Гильдии купцы удалились поспешно.

Хок встал, накинул плащ, попрощался с обескураженной бабкой, и вышел вслед за теми, кому он только что преподал урок достойного гражданского поведения.

* * *

В деле Князя Шиирского фигурировали десять человек, все как один – особы высокопоставленные и члены Рядилища. Все они были признаны виновными в заговоре против Великого Князя, Рядилища, и народа Ниверии, в связях со Славией и Артанией, в продаже оружия врагам страны, и многом другом, благодаря показаниям князя. Князь тоже был признан виновным, как и обещал Хок. Князь ожидал этого и был спокоен. Обеспокоился он только тогда, когда трое стражников зашли в его роскошно обставленную пещеру в третьем нижнем уровне Сейской Темницы, связали ему руки за спиной, а в рот всунули кляп. Он пытался сопротивляться, но его сбили с ног и некоторое время пинали в ребра. Выведя его на свет, стражники пихнули князя в телегу, где уже ждали своей участи остальные его подельники, и телега покатилась к Площади Правосудия. На всем пути стояли стражники. Народ следовал за телегой и впереди телеги, затрудняя путь. Какие-то мальчики кидали в приговоренных камнями. Стражники ненавязчиво их корили. Один из камней угодил князю в ухо, и князь завалился на бок. Струя крови потекла по шее и за ворот рубашки.

На площади приговоренных ждали десять положенных плашмя мельничных колес. Палачей было двое. Одеты они были в черное, на лицах маски. Они тихо переговаривались, опираясь на ломы.

На балкон Дворца Правосудия вышло несколько человек. Фрика отказывалась ехать, но Фалкон привел к ней в апартаменты четверых стражников и сказал, что в случае отказа ее повезут насильно. Теперь Фрика стояла на балконе рядом с Фалконом. Первый Наследник Бук лузгал семечки и прятал глаза.

– Для лиц государственного значения, – сказал Фалкон, – очень важно привыкнуть к виду казни. Казни – часть жизни, одна из основ правления. Это не хорошо и не плохо, это просто так есть. Смотрите, смотрите, княгиня.

Под крики толпы палачи принялись за дело. В их обязанности входило ударами лома сломать каждую конечность приговоренного в двух местах и либо оставить несчастного истекать кровью, либо, по милосердному знаку с балкона, проломить ему череп. Князь Шиирский был единственный приговоренный с кляпом. Остальным жертвам дали возможность кричать.

В какой-то момент Фрика стала оседать там, где стояла. Фалкон галантно ее поддержал. Посмотрев ей в лицо, он понял, что, во-первых, ее сейчас вырвет, и, во-вторых, достаточно. Он передал ее Хоку, который вывел княгиню с балкона в коридор и там оставил одну.

Фрика тут же опустилась на корточки и одной рукой оперлась о стену. Голова кружилась. Она встала на колени, и тут ее вырвало. Стало чуть легче. Ненамного. Она поднялась и нетвердым, но быстрым шагом направилась к лестнице.

Прошел вечер, а ночью Фрика собрала какие-то свои драгоценности в мешок и велела служанке следовать за собой и молчать, а то прирежет. В детской, не будя храпящую няньку, Фрика перепеленала дочь, закутала ее в три шерстяных шали, и передала служанке.

На улице было морозно. Они дошли до угла Улицы Плохих Мальчиков, где приплясывали около своих карет бравые ночные кучера. С одним из них Фрика быстро договорилась. Возница принял пять золотых монет из рук княгини, растопил в карете миниатюрную печь, прикрыл дверь, и карета покатилась.

Перевалили через мост, проехали Храм Доброго Сердца. Народу на улицах не было совсем. На полпути до Кронина дорога раздваивалась, левая часть шла в северные владения, в Беркли. Фрика решила, что не уснет, пока не увидит развилку.

До окраины доехали быстро, но на самой окраине слой снега на дороге стал толще, и лошади пошли медленнее. Кучер хлебнул чего-то из глиняной фляги и хлестнул лошадей. Через некоторое время карета остановилась.

Фрика выглянула. Покосившиеся домики, пустая дорога. Мороз. Почему стоим?

Она открыла дверцу и спрыгнула на снег. Кучер сидел на облучке и смотрел круглыми глазами в одну точку.

– Что случилось? – спросила Фрика.

Он не ответил. Фрика пригляделась. Прямо по ходу, противореча законам естествознания и здравого смысла, высились два шпиля – Дворца Правосудия и Храма Доброго Сердца. Карета находилась на южной окраине. Фрика точно помнила, что изначально они ехали на север. Ну, конечно – она вспомнила участки пути, знакомые улицы, мост. На север. А попали на южную окраину. Кучер вдруг задрожал и издал неопределенный звук горлом. Фрика забралась, путаясь в подоле, к нему на облучок, взяла у него вожжи, и хлестнула лошадей.