Текст книги "Вариации на тему"

Автор книги: Витауте Жилинскайте

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)

3
ДЕЛОВЫЕ ЛЮДИ

БИБЛИОФИЛЬСКИЕ СТРАСТИ

Наконец «Икарус» тронулся. Впереди был неблизкий путь. Рядом со мной уже успела задремать сбившаяся с ног, обвешанная авоськами женщина. А за спиной послышались тихие голоса.

– Простите, если не возражаете, – вежливо зашелестел первый голос, – если вы не против, то я бы вытащил свой портфель из-под вашего узла и пристроил его сверху.

– Вытаскивайте сколько угодно, – не стал возражать второй.

Сидевший за мною мужчина поднялся, поменял местами лежавший на сетке багаж.

– Дело в том, – пояснил он, усаживаясь обратно, – что у меня в портфеле книга. Чрезвычайно ценная книга.

– Что вы говорите! – В голосе его соседа прозвучала нотка заинтересованности. – А нельзя ли, простите, полюбопытствовать, что за книга?

– К сожалению, сам еще не успел посмотреть, всего час назад в руки попала, да еще завернутая. Я, видите ли… как бы это сказать… библиофил.

– Что вы говорите! – еще больше оживился второй. – Чрезвычайно приятно слышать! С вашего разрешения, я и сам из породы книголюбов.

Спинка моего кресла со скрипом накренилась вперед – это любители книг, несмотря на тесноту, привстали и пожали друг другу руки.

– А не доводилось ли вам слышать, что недавно издали одну презанятную книжицу! – начал второй, даже причмокивая от наслаждения. – Такую книжицу, почти весь тираж которой отправился за рубеж. Но я… – Он со значением помолчал. – Я ее достал!

– Слышал. Но знаю, что на днях, – возразил первый, – совсем на днях, вышла еще одна книга. Ее вообще никому не продавали. Но мне… – он помолчал еще значительнее. – Мне продали!

– Знаю я ее, – не уступил второй, – мне тоже достали. Три рубля шесть копеек, не так ли?

– Да, – разочарованно подтвердил первый. – Но мне удалось еще одну книгу отхватить, и уж такую… уж такую…

– Это какую-же такую? – во втором голосе послышалась явная ухмылка.

Атмосфера у меня за спиной накалялась. Там закипали самые благородные страсти – библиофильские. Они разогревали салон автобуса не хуже, чем горячий воздухоотопитель.

– А такую… – Голос снизился до таинственного шепота. – С башней на обложке!

– Ах, с башней… Этих, с башнями-то, у нас… чтобы не соврать… штук двадцать!

– Но у меня со старинной башней, – отважно защищался первый, – и, кроме того, моя башня крыта черепицей, красной фигурной черепицей!

– Имеем. И с черепицей, и без черепицы, и с фигурной, и с нефигурной, – с неколебимым спокойствием возразил второй.

– А может, у вас есть, – в первом голосе прозвучало уже неприкрытое ехидство, – может, есть у вас книга с печатью черепичного цвета? А?

– С печатями-то, – отрезал второй, – книги с печатями… хе-хе… это же треть моей библиотеки!

– Я понимаю, что вы имеете в виду, – с истинно библиофильской догадливостью ответил первый, – однако у меня печать не на шестнадцатой странице, а на обложке, и, кроме того, моя печать нарисована!

– Подумаешь! – торжествующе пропел второй голос. – Письма какого-то короля какому-то некоролю! Два экземпляра. Третий уже поменял.

Первый голос долго не проявлял признаков жизни – так долго, что я было решила: благородное топливо исчерпалось на все время поездки. Однако…

– А вот мне как-то такое попало, – через добрых полчаса вновь зазвучал он, – такая необыкновенная книга в руки приплыла, настоящая библиографическая редкость… уникум!

Даже через спинку сиденья ощутила я, как второй весь подобрался, напрягся, словно рысак на бегах, почуявший, что его вот-вот обойдут.

– И что же в ней такого редкого? – с деланным безразличием осведомился он.

– У этой редкости, у этого уникума на переплете золоченый замочек: хлоп! – закрыл, и никакой жучок носа не сунет!

– Интересно, – в голосе второго прозвучала коварная нотка, – давно ли приобрели вы эту книгу?

– Недавно, с полгода всего.

– И о чем она повествует? Не расскажете ли содержание или, может, какую-нибудь мудрую цитатку вспомните?

Предложение было таким неожиданным и наглым, настолько шло вразрез с благородным духом библиофильских турниров, что даже я, совсем посторонняя, не утерпев, обернулась и осуждающе взглянула на нарушителя неписаного кодекса книголюбов. Это был удар ниже пояса.

Теперь-то уж я была уверена, что больше не услышу первого голоса, однако он отозвался довольно быстро.

– Надеюсь, вы не станете возражать, – надменно и холодно проскрипел он, – не будете иметь ничего против, если я совсем сниму свой портфель с вашего узла?

– Сделайте одолжение! – злорадным тоном победителя отозвался второй. – Я и сам собирался его скинуть, потому что эти ваши жучки с замочками… сами понимаете…

Сзади снова завозились, спинка моего сиденья снова заскрипела и опрокинулась мне на голову: это первый библиофил, прижав к груди свой портфель с очень ценной книгой, покидал поле боя…

СРАЖЕНИЕ С МЕЛЬНИЦЕЙ

Местом этой битвы был посыпанный гравием лоскуток двора, на котором стояла заляпанная грязью машина. С ведром теплой воды приблизился к ней толстомордый житель нашего двора по фамилии Мельница. Засучив рукава, принялся он мыть свою любимицу. Мыл так старательно и заботливо, как иная мамаша свое родное дитя не моет. Вода стекала с машины и собиралась в зловонную, в разводах мазута и нефти лужу. И чем больше и грязнее становилась лужа, тем аккуратнее и шикарнее выглядела машина – словно цветок, растущий на навозной куче. Любуясь этим цветком, товарищ Мельница восхищенно похлопал себя по задней, если можно так выразиться, ляжке и снова опустил тряпку в воду, не обращая внимания на приближающегося к машине человека.

А мы уже давно видели его из окон и с нетерпением ждали, когда он наконец подойдет к Мельнице. Это была больная совесть нашего двора. Тот, который не может пройти мимо. Всю эту зиму он как лев сражался с дворником, запрещая ему посыпать улицу солью: она-де вредит траве и цветам. Когда дворник, потеряв терпение, пообещал посыпать тротуары сахаром, наш Дон Кихот объявил войну трем подросткам, которые, забравшись в беседку соседнего детского сада, играли там в карты на деньги. Не успев очухаться после поражения – попытался их перевоспитать, а парни разнесли его в пух и прах, – он скрестил шпаги с соседом-алкоголиком, избивавшим жену и детей. Все эти и кое-какие другие жаркие баталии стоили нашему Дон Кихоту немало здоровья, изрядно изнуряли его. Зато мы никогда не уставали наблюдать за его схватками. Вот и теперь окна нашего дома, как соты пчелами, сплошь облеплены головами любопытных.

– Что вы делаете? – вопрошает Дон Кихот, подойдя к машине. – Кто вам разрешил? Мыть машины во дворах запрещается!

Товарищ Мельница внимательно выслушивает его.

– Вы совершенно правы, – отвечает он и снова опускает тряпку в ведро.

– Ведь существуют же мойки, – миролюбиво говорит Дон Кихот. – А тут, сами видите, дети играют.

– Хорошо играют, – подтверждает Мельница и принимается тереть подфарник, да так, что брызги летят.

– Эта ядовитая лужа, – старается держать себя в руках Дон Кихот, – потечет на деревца, на кусты…

– И на георгины, да-да, на цветущие георгины, – сочувствующе бубнит Мельница, выплескивая воду из ведра.

На лице Дон Кихота выступают фиолетовые пятна.

– Да прекратите же наконец! – срывается он.

– Конечно, конечно, – кивает Мельница и кричит жене, чтобы тащила ему еще одно ведро мыльной воды.

– Бездушный мещанин! – бросает Дон Кихот. Его худые руки дрожат от бессильного возмущения. – И как вас только земля держит?

– И сам удивляюсь, – самокритично признается Мельница, выхватывая у жены второе ведро.

Дон Кихот дышит тяжело, прерывисто.

– Ну погоди, – сквозь зубы цедит он. – Сейчас пойду позвоню в автоинспекцию.

– Два тридцать семь, – услужливо подсказывает Мельница. – Не задерживайтесь. Я буду ждать.

Дон Кихот хочет что-то ответить, но только беззвучно разевает рот.

– Может, седуксенчику? – соболезнует Мельница.

Дон Кихот сгорбившись отходит прочь. Он задыхается. Мельница полощет тряпку в ведре, однако одним глазом наблюдает за улицей, словно ожидая кого-то. И что вы думаете? Вскоре во двор с ревом влетает машина «скорой помощи»… Из нее выкатываются два санитара и тут же возвращаются с Дон Кихотом на носилках. Он лежит бледный, почти не дыша, и у него нервные судороги… Сунуть же носилки в «скорую» и захлопнуть ее дверцы помогает санитарам не кто иной, как сам товарищ Мельница. Мы прямо-таки утираем слезы, наблюдая, с каким великодушием он той же самой мыльной тряпкой, которой мыл свою машину, протирает на дверцах «скорой» красный крест и после ее отъезда долго машет рукой, словно мельничным крылом… Он напоминает нам ту ветряную мельницу, которая лет четыреста назад выдержала атаку Рыцаря печального образа… Однако по сравнению с нашим Мельницей она – всего лишь кофейная мельничка!..

ОЛИЦЕТВОРЕНИЕ

Я видела сгусток, слиток, величайшее олицетворение скорби.

Наткнулась на него в вестибюле гастронома, там, где беспрерывно снует множество людей, где теряешь сам себя и уже не хочешь найти – таким кажешься себе лишним, никому не нужным, всем мешающим, увеличивающим давку и сумятицу.

Тут я увидела его, это олицетворение.

Вначале будущее олицетворение выглядело самым заурядным образом. Оно и само не подозревало, что через секунду-другую превратится в него. По правде сказать, личности этой было вполне достаточно того, что несла она, зажав в пальцах горлышко, бутылку крепленого вина. Видимо, купил человек на последние перед получкой и потому был особенно радужно настроен. Но – то ли его толкнули, то ли сам он споткнулся – узкое горлышко выскользнуло из пальцев… Взвизгнула, отскакивая, девушка, скрипнули дверные петли, зазвенели осколки, и по затоптанному полу вестибюля струйками растеклось вино… Человек зашатался и, в надежде хоть что-нибудь спасти, рухнул на колени перед окрашенным в красное порогом…

Он не рыдал. Не воздевал и не заламывал рук. Даже не сквернословил. Он только стоял на коленях, и легкий сквознячок шевелил его редкие волосы и колыхал выбившийся из-под пиджака галстук. Стиснув зубы, чтобы не застонать, смотрел горемыка на осколки бутылки, и от его упавших плетьми рук, от его помертвевших глаз, сведенных судорогой скул веяло такой несказанной скорбью, что хаотичное движение посетителей гастронома на какие-то мгновения замерло. Люди не лезли ни на осколки стекла, ни на голову друг другу. А когда некто из вновь подошедших громогласно удивился: «Что это с ним? Отца с матушкой похоронил?» – несколько голосов строго и дернуло его: «Тихо!»

До сих пор не знаю, какою была дальнейшая судьба страстотерпца: сам ли он встал, или его подняли, или остался он лежать растоптанным на окрашенном в цвет крови полу?.. Впрочем, думаю, его не растоптали. Сочувствие истинной скорби облагораживает людей – даже посетителей гастронома… Но главное, что ни до, ни после того случая не доводилось мне наблюдать столь пронзительной боли, такой муки в ее чистом виде. Хотя бледную копию довелось как-то увидеть в лице и позе одного известного баритона, когда он умолял швейцара пустить его в закрытый уже ресторан: он тоже пал на колени, он бился лбом о дверное стекло и умоляюще простирал руки… Однако скорбь нашего гастрономного страдальца по своей сдержанности и, я бы сказала, монументальности далеко превосходила бледную ресторанную копию.

Вот и все. Написала «все», а рука не хочет оставить пера, голову переполняют возвышенные мысли – о боли, о духовной красоте и великой цели… Кто-то играет Бетховена, над городом мирно скрипнул могучий строительный кран, кто-то заплакал на противоположной стороне планеты, где-то пролилась невинная кровь…

Тихо!

ЭЛЕГАНТНАЯ ЖЕНЩИНА

Нет, не с остановки, не с улицы, не с вольного воздуха появилась она в нашем троллейбусе – впорхнула прямо с обложки журнала мод, только, конечно, не того, который валяется в газетных киосках рядом с годичной давности зубной пастой. Все-все в ней было элегантно: от невесомого мехового тюрбана до каблучков сапожек, от семенящей походки до грациозной линии лилейной шейки – все! В троллейбусе словно пахнуло свежим и безжалостным ветром моды. Порыв его шевельнул у кого-то перышко на выцветшей шляпке, кому-то задрал замызганную полу плаща, спутал бесформенный пук волос на затылке. Скажу, не преувеличивая: такого элегантного существа не доводилось мне видеть ни в одном троллейбусе! Это было высшее проявление элегантности, вершина, недосягаемый пик, над которым простираются еще не исследованные сферы, последний писк, за которым пока еще мертвое молчание законодателей моды…

Все пассажирки – недаром молвится, что у женщины и на затылке глаза! – будто сговорившись, уставились на неземное существо и, словно ослепленные прожектором, отвернулись. А она, элегантная, столь явно почувствовала свое превосходство, что ее взгляд скользнул по ним, как по прилавку с уцененными товарами, и от этого взгляда, от все еще слепящего света мощного прожектора женская часть троллейбуса стала ежиться и извиваться, подобно извлеченному на поверхность земли кроту, преспокойно до этой поры сидевшему в своей норке и влачившему нелегкое бремя повседневных забот…

Безжалостный прожектор не пощадил и самого старичка-троллейбуса: только теперь заметили мы, какие у него потертые и залатанные сиденья, как перекошены двери, погнуты и поцарапаны поручни… А водитель? Косматая растрепа… да еще омерзительный поролоновый цветок за зеркало заднего вида заткнула. Сидит, разинула рот и уставилась в это зеркало: пожирает глазами элегантную пассажирку. Еще чуточку бы, и въехала в витрину с манекеном – гипсовой куклой, запеленатой, словно младенец, в какие-то выцветшие тряпки, – на них тоже упал ослепляющий луч прожектора…

Когда элегантная женщина стянула с руки необыкновенную перчатку с вырезом, предназначенным для поцелуя, мы все как одна сунули неуклюжие лапы поглубже в карманы; когда она поправила свой невесомый шарфик из оленьей шерсти – мы, как вспугнутые индюшки, втянули головы в плечи до самых ушей; а когда она расстегнула новехонькую пухленькую сумочку, одна толстая пассажирка затолкала свой допотопный ридикюль под себя и поехала, как всадник в седле. И чем дальше мы ехали, тем все более жалкими казались и сами себе, и друг другу; юноша спортивного вида, сидевший рядом с толстой всадницей, не выдержал, с брезгливым выражением на лице поднялся и пересел на место для детей и инвалидов.

Между тем элегантная женщина расстегнула холеными ноготками хорошенький кошелек – тоже последний писк моды – и, покопавшись в нем, чего-то там не обнаружила. Не обнаружила она этого «чего-то» и в сумочке. И, крайне удивившись сему обстоятельству, вопросительно обвела взглядом прилавок с уцененными товарами, то бишь нас. И мы сразу поняли: у нее нет талончика на проезд! Ага! Вот тебе и вершина, вот тебе и пик… Другими словами, весь этот Эверест моды – от мехового тюрбана до высокого каблучка – оказывался на поверку обыкновенным зайцем!

Образец элегантности, вынужденный кутаться в заячью шкурку, огляделся и сделал шаг к всаднице – скорее всего потому, что та сидела, возвышаясь над всеми другими, а значит, тоже была какой-никакой, а вершиной.

– Не будете ли вы столь любезны, – прозвучал ее звонкий мелодичный голосок, – не продадите ли мне один талон?

– Я? – спросила толстуха, не поворачивая головы.

– Вы. Будьте так любезны. – Женщина протянула ей монету.

Всадница сделала вид, что не видит монеты; сурово глядя вперед, скакала она вдаль на своем ридикюле, и перчатка с вырезом, какое-то время трепетавшая в воздухе у ее уха, постепенно опустилась вниз. Крик моды недоуменно повел плечиком и подошел ко мне:

– Может быть, у вас найдется?

– Сейчас взгляну, – с готовностью ответила я.

Вытащила из кармана штопаную варежку с целым ворохом талонов. Смакуя, разгладила их на ладони – штук двадцать, не меньше!

– У меня-то есть, – ответила я, – но ровно столько, сколько необходимо мне самой!

Элегантная женщина прикусила губку, а в ее глазах мелькнула досада.

– Может, у вас… – уже не так певуче обратилась она к костлявой и прямой, как палка, женщине в обтрепанном, ужасно сидевшем на ней плаще.

Палка всем туловищем повернулась к просительнице, но ответом ее не удостоила. Однако в ее глазах можно было прочитать: «Небось за модой следить время находишь? Выбрала бы и минутку, чтобы купить в киоске проездные талоны!»

Элегантная женщина прочла ответ и с досады так тряхнула головой, что тюрбан съехал на затылок и стал похож на лихо заломленную матросскую бескозырку.

В этот момент троллейбус проезжал как раз у того места, где стоял киоск с талонами. Элегантный заяц повернул к нам свою растерянную мордочку. Как же не гармонировала она теперь с невесомым шарфиком и надушенными перчаточками с вырезом для поцелуя! А уж о тюрбане и говорить нечего: папаха едва держалась на затылке и придавала всему облику модницы нечто разбойничье…

– Так, может, хоть у вас есть лишний талон? – чуть не плача обратилась она к сидящей возле двери пожилой даме в пальто с воротником довоенного фасона.

Важная дама только отрицательно повела рукой в перчатке, словно отмахиваясь от надоедливой мухи. Жест ее был исполнен не внешней (перчатка была дырявой и не особенно чистой), а внутренней, подлинной грации!

Элегантная женщина (продолжаю ее так называть лишь по инерции) саркастически усмехнулась, желая тем самым показать, что насквозь видит наши завистливые ухищрения. В глазах ее сверкнуло коварство. В один отнюдь не элегантный прыжок очутилась она рядом со спортивного вида юношей, который еще вначале перебрался на места для детей и инвалидов.

– У вас-то уж конечно найдется талон? – проговорила она, пытаясь вложить в свой голос последние жалкие остатки женских чар.

– Безусловно! – просиял молодой человек и сунул руку в карман. Но вытащить ее не успел: троллейбус так тряхнуло, что парень растянулся на полу, а бывшая элегантная женщина, полузадушенная своим шарфиком и сжимая в руке тюрбан, который она успела подхватить в воздухе, как бадминтоновый воланчик, отлетела в самый конец троллейбуса и шлепнулась на заднее сиденье.

Несколько мгновений она ловила ртом воздух. Потом снова ринулась в атаку – вероятно, погоня за модой воспитала в ней бойцовские качества.

– Так, может, хоть у вас талон найдется? – хрипловатым голосом обратилась она к дремавшему рядом с ней мужчине.

– Талон? – уставился он на нее хмельными глазами. – Зачем тебе талон?.. Оба зайцами поедем, милочка, веселее будет! – И он бесцеремонно прихватил ее за талию.

Она вскочила как ошпаренная. Стояла растерзанная, растрепанная (водительница троллейбуса могла бы теперь дать ей фору!), мяла в руках свой тюрбан, одним концом шарфика подметала пол – ни намека на недавнюю элегантность! И не столько стояла, сколько извивалась, исхлестанная нашими ироническими взглядами. Да, мы поменялись с ней ролями, мы, как отважные альпинисты, заставили эту вершину моды капитулировать! О чем свидетельствовал и победный жест нашей водительницы, когда она поправила над зеркальцем съехавший в сторону во время рывка поролоновый эдельвейс.

Троллейбус вновь остановился. Элегантная женщина выскочила в заднюю дверь, чуть не сломав при этом прелестные свои каблучки. А мы торжественно поехали дальше: с избытком вернув себе попранное достоинство, гордые своей, пусть и не выставляемой наружу грациозностью, а также истинной коллективной элегантностью, какой не сыщешь даже в тех модных журналах, которые не валяются рядом с прошлогодней зубной пастой!

МНЕНИЯ

Небольшое происшествие, можно сказать, микронеприятность: шла по тротуару женщина, споткнулась на какой-то выбоинке и упала…

Пока она, растерявшись, лежала на холодном асфальте, шагавшему мимо социологу-любителю пришла в голову занятная мысль. Он подбежал к топтавшимся поблизости мужчинам, вытащил блокнот, карандаш и попросил их ответить только на один вопрос: «О чем вы подумали, увидев упавшую женщину?»

П р о х о ж и й – ф и з и к. Что ж, еще раз жизнь наглядно подтвердила ньютоновский закон всемирного тяготения, повторив вариант падающего яблока. К сожалению, по этому поводу нам не суждено воскликнуть: «Эврика!» И все же, наблюдая за тем, как судорожно дернулась, а потом подвернулась нога упавшей, как она взмахнула руками, прежде чем шлепнуться, я подумал, что земное притяжение – явление гораздо более сложное, чем считалось до сих пор, что в этой области предстоит еще разрешить ряд новых проблем…

П р о х о ж и й – с п о р т с м е н. Насчет решения новых проблем земного тяготения спорить с товарищем не берусь. Тут я – пас. Но мне как человеку, имеющему отношение к спорту, не понравился способ ее падения. Жестко упала. Непонятно почему, но отказалась от мягкого приземления: сгруппироваться, втянуть голову в плечи, расслабить мышцы, одновременно ногу согнуть в колене и только тогда медленно опуститься на бедро. Теперь, когда даже космические станции совершают мягкую посадку, женщина не должна подвергать свое тело такой встряске – шмякаться наземь, словно ты свинцовая болванка. А что касается притяжения, спорить из уважения к науке не берусь!

П р о х о ж и й – а к т е р. Знаете ли вы, с каким вниманием наблюдал я за лицом падающей? Сначала оно было ошеломленным, потом испуганным и в конце концов мучительно жалким. Какая гамма чувств! И без всякого наигрыша, без фальши – уж поверьте мне, профессионалу! Это зрелище, откровенно говоря, доставило огромное эстетическое наслаждение. Что-что, а отличить полновесное зерно от плевел я умею! Видели меня в «Орфее»? А жаль. Сходите непременно. Особенно третье действие… Посмотрели бы вы, как галантно поддерживаю я Эвридику, извлеченную из ада… Впрочем, женщина эта, между нами говоря, могла бы и более изящно… уж поверьте мне! И посмотрите «Орфея». Не пожалеете!

П р о х о ж и й – в р а ч. Бывает. Чего только не встречается в практике и моей и моих коллег! Бывает так. А бывает и иначе. Человек не упал, не ударился, не ушибся, а просто растяжение – и медицина бессильна… Если хотите, молодой человек, положить свою мамашу в больницу без очереди, есть более надежное средство, чем падение на улице. А в принципе ни я, ни мои коллеги, ни вся мировая медицинская литература не рекомендуем падать на твердый и холодный асфальт. Лучше на травку или в мох. А самое лучшее – совсем не падать и больше уважать труд медиков. Именно – уважать.

П р о х о ж и й – ф о т о г р а ф. И как я мог! Как я мог быть таким неосмотрительным, беззаботным, легкомысленным! Никогда себе не прощу!.. Этот миг, когда началось падение, когда женщина еще не коснулась асфальта!.. Еще чуть-чуть, и все будет кончено, но пока между ней и асфальтом был просвет, пока оставалось несколько сантиметров! Такие кадры на дороге не валяются… Нет, никогда больше не представится такого прекрасного случая поймать в объектив падающую женщину! Как я мог прозевать… Как мог… Вот растяпа!

П р о х о ж и й – а д в о к а т. Что я подумал? Хе… А почему вы считаете, что я вообще о чем-то думал? Может, в этот момент моя голова была свободна от мыслей? Может, я просто не видел никакой падающей женщины, потому что смотрел на другую, непадающую? А если я близорук? А вдруг мне в тот миг мошка в глаз попала, хе?.. Где доказательства, что я о чем-то думал?.. Надо самому как следует подумать, прежде чем задавать подобные вопросы, молодой человек, хе!

П р о х о ж и й – х у д о ж н и к. Женщина, падающая на серый тротуар, – интересная тема, свежий сюжет… Но куда я дену такую картину? На выставку не возьмут. По заказу? Кто закажет? И купить тоже никто не согласится… Я – свободный художник и потому должен изображать бодро шагающую или, в крайнем случае, отдыхающую женщину. Упавшая женщина – мне не по карману…

П р о х о ж и й – п е н с и о н е р. Что остается думать мужчинам моего возраста при виде падающей женщины? Остается только вспоминать, как оно прекрасно – это молодое, гибкое, длинноногое создание, падающее в твои объятия. Обо всем прочем пусть думает молодое поколение.

П р о х о ж и й  с  с о б а к о й. Женщина никогда бы не упала, имей она собаку и гуляй, держась за поводок. Никаких особых забот, как полагают иные, с собаками нет. Полкило вымени или четверть бычьей печенки в день. Моя жрет что ни дай – и конфеты, и огурцы, и творог. А уж блинчики как любит! Готова прямо со сковородки лопать! Одна беда – слишком рано гулять просится. У меня самый сон, а она зубами одеяло стаскивает; пойдем, дескать!.. Стоять, Тоби, стоять!.. И кошек не выносит. Одна соседская кошка… Тоби!.. В подвале… ухо… йодом…

П р о х о ж и й – п о э т. Я подумал о падающей звезде – по ассоциации. Не могу без ассоциаций! Однажды я видел падающую звезду. Хотелось бежать к ней, кричать: не падай, подожди! Но она упала, моя светлая звезда… Древний мудрец сказал: человек тем и отличается от свиньи, что иногда поднимает глаза к звездам… Не забывайте смотреть на звезды! А свиньи сидят в редакциях и уже третий год не печатают моих стихов, хоть ниц перед ними падай…

Социолог-любитель оглянулся на женщину, которая уже давно поднялась и, прихрамывая, заворачивала за угол. Потом полистал ответы и помечтал, как славно было бы сунуть их не в карман, а в компьютер. Однако вывод напрашивался и без ЭВМ: еще никогда не уделялось женщине столько внимания, еще никогда не была она окружена такой трепетной заботой, как ныне…