Текст книги "Вариации на тему"

Автор книги: Витауте Жилинскайте

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

ТРИ ИМПРОВИЗАЦИИ НА ТЕМУ ИЗГНАНИЯ

САВАОФ И ЗМЕЙ

С а в а о ф (змею). А теперь давай прорепетируем. Начнем… гм… ну хотя бы с этого момента: ты тихонечко высовываешься из яблоневой кроны и… только, черт тебя побе… то есть смотри не шипи! – нагонишь страху, испугаешь – и пиши пропало… Итак, значит, ты высовываешь потихонечку голову из листвы и…

З м е й. …И шепчу: «О Ева, прекрасная, единственная и неповторимая во всех райских кущах! Глаза твои – как сияющие звезды, губы твои – как спелая малина, кожа твоя – как бархатистый персик, стан твой…»

С а в а о ф. Стоп! Куда клонишь, зеленая голова?! Не женщину тебе нахваливать надо, а яблоко. Яблоко! И постарайся произносить слова внятно, поменьше шипящих… Ну-ка, давай сначала.

З м е й. Не бойся меня, Ева, не смотри… гм… погляди лучше на плоды этой яблони – видишь, как спелы они, сочны, ароматны… Я знаю, их запрещено есть. А ведомо ли тебе, почему господь запретил вам с Адамом прикасаться к этим яблокам? Да потому, что даже крошечный кусочек запретного плода доставил бы тебе такое наслаждение, такое блаженство, такую могучую силу влил бы в твое тело, что сам всевышний почувствовал бы себя беспомощным перед тобой! Вот почему вседержитель запретил людям пробовать эти яблоки. Он желает единолично черпать из них силы и удовольствия, хочет все себе урвать… Вот он каков, этот старый хрыч, завистник, честолюбец, этот эгоист…

С а в а о ф. Ну, ты, полегче! Ишь разошелся, червь проклятый!

З м е й. Воля ваша, могу и иначе, но тогда не ручаюсь за результат… Прости меня, господи, что осмелюсь напомнить всеведущему: цель оправдывает средства.

С а в а о ф. Ничего себе средства!.. Гм!.. Ну да ладно. Поехали дальше!

З м е й. …Этот честолюбец, этот мерзкий эгоист проповедует любовь, добро, терпимость и щедрость, а сам что творит? Жалко ему, видите ли, кусочка яблока с древа удовольствий! Сорви, о прекрасная Ева, не сомневайся, сорви и попробуй, а всезнающий наш никогда ничего не узнает, грешок твой будет предан забвению, а удовольствие, которое ты получишь, навеки сохранится в памяти.

С а в а о ф. Недурственно, хотя… до совершенства далековато.

З м е й. Прости, господи, что снова осмеливаюсь напомнить, хотя, конечно, как всеведущий, ты и сам знаешь: совершенство – лишь твой удел.

С а в а о ф. М-да, верно… однако слово «грешок» вымарай, оно может только смутить и отвратить Еву – ведь она пуглива, наивна и чиста, как… как капля росы в голубой чаше колокольчика.

З м е й. О господи, вот кто истинный мастер художественного слова – в «голубой чаше колокольчика»! Изумительно! Однако вам, всеведущему, должно быть ведомо, что я и сам не вкушал от запретного плода, поэтому тоже наивен и чист – пусть не до такой степени, как капля росы в голубой чаше колокольчика, но все же… Выходит, что мне, зеленому, наивному и чистому, вводить в соблазн другое наивное и чистое существо не так легко, как вам, всевидящему, видится!

С а в а о ф. Поэтому и репетируем, зеленая твоя голова. Импровизируй дальше.

З м е й. …Проступочек твой будет предан забвению, ты навеки останешься в глазах господа чистой и невинной – как та серебряная капелька росы в голубой чаше колокольчика. Поверь, Ева, запретный плод создан, чтобы его отведали твои юные соблазнительные губки, а не для того, чтобы сок его орошал спутанную бороденку этого противного старикашки, дряхлого властолюбца, ворчуна и завистника…

С а в а о ф. Снова?! Шкуру сдеру!

З м е й. Я уж и так сам чуть из нее вон не вылажу, угождая вам, о всемогущий! Говорю же – иначе убедить не смогу. Всеведущий, а не ведаете, что творение совершенного творца не может быть настолько наивным и глупым, чтобы верить бездоказательной болтовне. Значит, вертись ужом…

С а в а о ф. Гм… Ишь вывернулся! Не слишком ли изворотливым я тебя сотворил? Любого теперь в бараний рог скрутишь. Ну да ладно. Будем надеяться, что и тут не промахнешься… А то как подумаю: вдруг да не выгорит – мурашки по спине… Брр! И еще одного боюсь: как бы меня на радостях удар не хватил, когда эта парочка наконец уберется из рая, с глаз долой… И где он был, мой высочайший разум, когда вылепил я и посадил себе на шею двух этих наглых бездельников?! Выкроил, понимаешь, среди хаоса прекрасный райский уголок, а теперь из-за двух лоботрясов спокойного местечка себе в нем не найду. Куда ни сунься – они! Плюнуть некуда – обязательно в них попадешь! Самые мои сладкие плоды обрывают, самые красивые лужайки топчут, кристальные ключи-источники мутят, мягкошерстых моих ягняток распугивают… Сил нет больше! Как хочешь, но и беспредельному терпению есть предел! И еще вот что тебе скажу: куда легче было мне мир творить, чем терпеть здесь эту парочку… И как их отсюда турнуть?!

З м е й. Не могу удержаться, чтобы снова не перебить вас, о боже: нет, вы больше чем мастер художественного слова… вы… вы… (плачет) простите… у меня… у меня эстетический катарсис!

С а в а о ф. Знаю. Знаю, милый… Итак… Как же выставить их из рая, соблюдая все законы справедливости, которые я сам и установил?.. Ведь не пинком же под… Надо, чтобы и они, и все кругом знали, что выгнали их за собственную провинность! Короче – вся надежда на тебя.

З м е й. Положитесь на меня, господи, и будьте покойны. Ах, как же безгранично божественное милосердие! Другой-то на вашем бы месте выпер наглецов безо всяких церемоний, а вы – так вежливо, терпеливо, свято соблюдая нормы приличия, законы справедливости. Нет! Так лишь вы один, вы, непогрешимый и справедливый, можете! Слава, слава, слава! Осанна!..

С а в а о ф. Ой, что это?.. Чуть не поскользнулся…

З м е й. А, не обращайте внимания, арбузная корка… Слава, слава, слава… Аллилуйя!

АДАМ И ЕВА

А д а м (Еве). Может, тут?.. Тень довольно густая, ручеек журчит, птахи щебечут, ягнята божьи блеют – никто нас не увидит и не услышит… Начинай.

Е в а. Ах ты змей, змееныш, змеюшка… искуситель-златоуст! Как сверкает твоя чешуя, горят глаза, как сладки слова твои…

А д а м. Постой, постой… Не о змее речь, о яблоке! О древе познания добра и зла… Импровизируй сначала.

Е в а. Не соблазняй меня, о коварный змей!.. Яблоко?.. Ни единого кусочка!.. Ведь оно запретное!.. А если потом наказание?… Но… ах!.. Как соблазнительно… может, все-таки самую малость… ох…

А д а м. Слишком много сантиментов и одновременно нехватка благородного негодования, оскорбленной добродетели! Не забывай, в конце концов, что ты чиста и невинна, как капля росы в голубой чаше колокольчика!.. Давай по новой!

Е в а. Что?! И ты смеешь предлагать мне запретный плод, о жалкий змей… Прочь!… Никогда!.. Чтобы я черной неблагодарностью отплатила господу за то, что он сотворил меня такой чистой и невинной, как серебряная капелька росы в голубой чаше колокольчика? За то, что поселил в райских кущах и подарил нам с Адамом по необыкновенному фиговому листочку?.. Сгинь с глаз моих, мерзкий соблазнитель… Однако как оно аппетитно, это яблоко… как прекрасен его аромат… но нет, нет, нет!.. Только понюхаю, ветку наклонив… Боже, что такое? Сорвала?.. Не может быть… И откусила?.. Когда? Нет! Может, все это мне снится?.. Только огрызок остался?.. Нет, нет, нет!..

А д а м. А что? Неплохо! Начинаю верить, что дельце выгорит. Только на коленях умоляю: не выдай наших истинных намерений! Тогда всему – аминь. Как подумаю, что может сорваться, не выгореть – мурашки по спине!.. Эх, знал бы он, этот всеведущий, как мне поперек горла весь его рай! Шагу не ступишь, чтобы на его всевидящее око не наткнуться, словца не вымолвишь, чтобы его всеслышащее ухо не уловило, плюнешь – в бороду ему попадешь… А тут еще запретный плод выдумал, а для чего, черт его побери, создателя?! Для того, видите ли, чтобы лишний раз напомнить нам, что мы тут никто, на птичьих правах, из милости, дескать, приютил сирот без отца-матери. С тоски сдохнешь: возноси ему бесконечные хвалы, славь его бороду седую и мудрость безграничную. И все ему мало – и похвал, и послушания… А уж за фиговый листок готов семь шкур содрать! А все змей, гад ползучий, виноват: избаловал старика своими славословиями, столько пыли в глаза напустил, что создатель уже и не соображает, что к чему. Знаешь, чего я больше всего боюсь? Боюсь, как бы не зареветь мне от радости, подобно льву рыкающему, когда освободимся мы от этого рая и рванем куда глаза глядят… О Ева, моя Ева, вся надежда на тебя – обведи их вокруг пальца, изловчись сорвать яблочко, да так, чтобы ни сам, ни змей не пронюхали о наших истинных намерениях…

Е в а. Будь спок, положись на меня. Ведь мне и не придется особо играть – разве я и в самом деле не чиста и не невинна, как та капелька росы в голубой чашечке коло…

А д а м. Ой, что… это?

Е в а. Где?

А д а м. Я что-то пяткой раздавил…

Е в а. А, это я кусок тыквы бросила…

ЗМЕЙ И ЕВА

З м е й (Еве). Тут… под запретным древом – никто не заподозрит и искать не станет, хе-хе… Но все-таки взгляни, нету ли поблизости твоего Адама, а я посмотрю, не бродит ли в окрестностях всевидящий… Порядок. Ну, давай, импровизируй!

Е в а. Что?! Нет, нет!.. Прочь, соблазнитель!.. Ни за что не откушу!.. Ведь он запретил… Лично! Сам!.. Лучше живьем сгореть – ни кусочка, ни крошечки!.. И не соблазняй! Прочь, гад ползучий, а то пожалуюсь создателю, он тебе, тварь безногая, голову свернет.

З м е й. А ну полегче! Как ты смеешь?

Е в а. Можно и полегче, но тогда мы едва ли убедим господа и Адама. Такой хитроумный, а не соображаешь…

З м е й. Гм… пожалуй, ты права; цель, она оправдывает… Ладно, драконь на чем свет стоит, только не забудь и усердие мое похвалить.

Е в а. Угу… Нет! Не стану я пробовать, ни за что не нарушу запрет господень! Создатель так добр и щедр, не забыл даже по фиговому листочку нам с Адамом подарить… хотя… ах… как же умеешь ты уговаривать, ну просто нет сил твоей просьбе противиться… Никто бы не устоял против такого соблазна, змей ты ползучий, однако не зря же я – невинная Ева, чистая, как капелька росы в голубой чаше колокольчика… Но боже… какой аромат!.. Нет, не буду рвать, только веточку наклоню, понюхаю… Ах, какой, должно быть, божественный вкус!.. Нет! Прочь!.. Господи, я есмь и вовеки пребуду честной и верной тебе, не ослушаюсь, не предам, господи!.. Нет!

З м е й. Неплохо. Думаю, выгорит. Одного боюсь – как бы не лопнуть от смеха, когда всемогущий станет мне шею мылить за то, что никак не могу тебя соблазнить… Давай еще по яблочку?

Е в а. Лопай сам, у меня от них уже оскомина.

З м е й. Кстати, не швыряй ты огрызков где попало, а то вон недавно господь наступил босой ногой – хорошо, я соврал, мол, арбузная корка. Ну и потеха, до чего же просто этого всеведущего вокруг пальца обвести! Раз плюнуть…

Е в а. Это потому, милый змеюшка, что ты давно превзошел его и умом и волей. Ты, только ты тут всемогущий и всеведущий!

З м е й. Сам знаю.

Е в а. И не только ум, но и скромность твоя безгранична! Другой на твоем месте давно бы старика отсюда – под зад коленом, а сам – на его место, а вот так – вежливенько, терпеливо, не унижая, не оскорбляя стариковского самолюбия, не показывая своего превосходства… так можешь только ты, величайший во всей вселенной мудрец!

З м е й. Потому и будет так, как хочу я, а не он! Значит, остаешься ты у меня в райских кущах…

Е в а. И буду славить в веках твою мудрость и доброту!.. Слава тебе! Осанна! Аллилуйя!.. А что, если подстроить так: слопает яблочко один Адам, и тогда… и тогда…

З м е й. Тогда господь выгонит из рая его одного?

Е в а. Блестящая мысль, гениальный выход! Нет, твой разум воистину безграничен… Так ты считаешь, господь за яблоко выгонит Адама, а за то, что он выгнал Адама и тем самым нарушил им же самим провозглашенный завет о любви к ближнему, за это ты… ты…

З м е й. За это я выпру творца из рая и сяду на его место!

Е в а. То, что ты сейчас произнес… Какое счастье – мои уши слышали самую сокровенную мудрость вселенной… недосягаемую вершину мудрости… (Плачет.) Прости, у меня катарсис восторга… Нет слов, план твой удивителен, замечателен: не останется ни господа, ни Адама, и весь рай будет принадлежать… принадлежать…

З м е й. Мне одному!

Е в а. Абсолютно справедливо и заслуженно. Но я… как же я…

З м е й. Ты?

Е в а. Я?.. Я?!

З м е й. А при чем тут ты?

Е в а. Неужели твой величайший и проницательнейший ум не подсказывает тебе, что я была бы незаменимой спутницей владыки мира?

З м е й. Ах, дорогая Евочка! С удовольствием и аппетитом съем я с тобой еще по дюжине запретных или каких ты только пожелаешь плодов, однако мой удивительный и проницательный ум подсказывает мне брать в жены лишь такую, которая действительно невинна и чиста, как серебряная капля росы в голубой ча…

Е в а. Адам!.. Эй!.. Адам!

З м е й. Спятила?.. Тише!

Е в а. Адам, иди сюда, попробуй яблочка с запретного древа!.. Я тут одно съела, до чего же вкусное… ох!

З м е й. Ш-ш-ш!.. Господь идет…

Е в а. Адамчик! Я уже второе лопаю… Это змей, вот этот гад ползучий, меня соблазнил… меня, такую чистую и невинную, как капелька росы в голубой чаше колокольчика… Адамчик, Адамушка!.. Ешь!..

КРАТКИЙ ТРИУМФ ЮДИФИ

Кто не слыхал о подвиге библейской Юдифи! Помните? Ее родной городок Ветилую уже много дней осаждает огромное ассирийское войско. У осажденных кончается вода, и не остается другого выхода, как сложить оружие. Но горожане знают: и сдавшись, они не получат пощады. Враги все разграбят, опустошат, выжгут, обесчестят женщин, угонят в рабство детей, а мужчин убьют. Что делать? Плакать, ломать в горе руки, в землю закапываться?

И вот Юдифь просит горожан продержаться еще три дня: она, мол, кое-что придумала… Библия не раскрывает причин, почему молодая, красивая, богатая вдова решилась на такой шаг. Вернее, говорит лишь о высоких материях. А дело в том, что Юдифь любит. Да, да! Безумно любит одного воина, защитника города, и жаждет спасти его от неизбежной гибели. Только движимая любовью женщина может так шаловливо отстранить копья вражеских часовых и, кокетливо улыбаясь, проникнуть в шатер их вождя, танцевать для него, гадать ему, прикидываться, что ненавидит свой город, предрекать ассирийцам победу…

Библия пытается убедить, что Юдифь чиста и безгрешна. Как бы не так! Припомним только те три ночки, когда она пировала с вражеским военачальником Олоферном, обольщала его своими улыбками и ласками, а потом – чик-чик – отрубила ему голову. Трудно поверить библейским сказкам, что все эти три ночи он не прикасался к ней. Ни один мужчина – а тем более жестокий и избалованный всеобщим беспрекословным повиновением военачальник – не станет особо сдерживаться, когда на столе кубки с вином, под боком красивая женщина, а через день-другой предстоит смертельная битва. Потому-то и распрощался Олоферн с головой, что поверил в искренность женской страсти, остался наедине с Юдифью, добился своего и беззаботно уснул в ее объятиях, пренебрегши осторожностью.

Юдифь отсекла Олоферну голову его же собственным мечом, обернув покрывалом, бросила в корзину, заложила разрезанными плодами граната, чтобы капли крови не возбудили подозрений, и, укутавшись в темный платок, под покровом ночи вернулась в осажденный город. Повторяю еще раз: только любящая, безумно любящая женщина способна превратиться ночью в серую кошку и невидимкой прошмыгнуть мимо недремлющих сторожевых постов… Поэтому не верьте и тем словам Библии, которые утверждают, будто Юдифь честно вдовствовала и умерщвляла плоть и до и после своего подвига. Чепуха.

Теперь послушайте дальше. Как и следовало ожидать, во вражеском стане началась страшная паника: найдя своего вождя мертвым, более того – обезглавленным, ассирийцы усмотрели в этом небесную кару и, испугавшись, как бы разгневанные боги не наслали на войско еще более страшные беды, поспешили собрать пожитки и удрать подальше от злополучной Ветилуи…

Ну, а что после этого творилось в городе, на который словно с самих небес свалилось освобождение, не так уж трудно себе представить. Горожане просто с ума посходили, кричали, обнимались, целовались, плакали – и было отчего!

А вдова Юдифь? – спросите вы. Стоило ей появиться на улице, как тысячи ветилуйцев, плача от счастья и благодарности, бросились к ногам героини, в экстазе обращая к ней молитвы: Юдифь, наша спасительница Юдифь, воительница Юдифь, священно имя твое, Юдифь, Юдифь, Юдифь… Голова Олоферна, поднятая на щите, как знамя, была выставлена на зубцах городских стен, а Юдифь в победном шествии по городу несли в паланкине четверо юношей из самых уважаемых семей. От пережитых ужасов, от трех бессонных ночей, от игры со смертью ее лицо под голубым балдахином казалось белым как полотно. Большие, черные, лихорадочно горящие глаза медленно блуждали по толпе в поисках того, ради кого решилась она на это безумие. Обнаженные до локтей руки – руки, которые отсекли голову беспощадного врага, – покоились на мягких подлокотниках, высокая грудь трепетала, локоны черных волос ласково теребил ветерок. О, как обворожительна и величественна была Юдифь в час своего триумфа! Не оставалось в Ветилуе ни одного мужчины или юноши, который мог бы оторвать взгляд от этой чарующей картины. Толкаясь, вытягивая шеи, спотыкаясь о камни, забыв обо всем на свете, теснились они вокруг паланкина, готовые ради единого благосклонного взгляда Юдифи отдать что угодно, вплоть до собственных голов! Обмолвись она сейчас, хочу, мол, живого страуса, – и все не задумываясь помчались бы в пустыню ловить быстроногую птицу и бегали бы за ней до тех пор, пока не рухнули бездыханными…

Когда стемнело и Юдифь укрылась в своем доме, мужчины еще долго толпились возле высокой ограды, а разойдясь наконец по домам, слонялись, как сонные мухи, работа валилась у них из рук – перед глазами все еще стояла Юдифь, несравненная Юдифь, воительница Юдифь, прекрасно имя твое, Юдифь, Юдифь, Юдифь…

Вы, наверно, уже догадались, что такой поворот событий не мог прийтись по душе ветилуйским женщинам. В первый день – так и быть, в первый день они и сами возносили хвалу и благословляли спасительницу города, поднимали повыше детей, чтобы те своими глазками увидели героиню. Однако пошел второй день, третий, четвертый, а мужчины не унимались…

Простите, сколько же можно? В конце концов, хорошего понемножку!

Все началось вполне невинно, без всякого сговора, даже как бы к вящей славе самой Юдифи. В то утро – это было пятое утро после триумфального ее возвращения – Юдифь собралась навестить племянницу. Однако не успела она шагнуть за ворота, как увидела, что окружена все прибывающей толпой поклонников. Один из них, побойчее других, или, говоря современным языком, покоммуникабельнее, приблизившись, спросил у вдовы:

– Скажи, Юдифь, тебе пришлось вытаскивать меч Олоферна из ножен или он уже был обнаженным?

Все умолкли, с любопытством прислушиваясь, что ответит Юдифь. Она охотно принялась рассказывать, как все было, но ее прервала соседка по улице, муженек которой тоже глотал пыль, гарцуя в сопровождавшей Юдифь толпе.

– А твой, – подбоченясь, крикнула соседка любопытному, – где был твой меч? И где был ты сам? Что помешало тебе ночью прокрасться в ассирийский лагерь, пусть даже переодевшись в женское платье? Юдифь наверняка подарила бы тебе свою лучшую юбку и умастила ароматнейшим мирром, лишь бы ты сам перерезал глотку ассирийцу! А еще мужчиной себя считает. Позор! – добавила она, обращаясь к подругам.

Любопытный аж присел, будто его огрели по башке мехом, полным вина.

– Из-за таких петушков, – поддержала товарку вторая женщина, – бедной нашей вдовушке пришлось заниматься не своим делом.

– А ну, кыш отсюда, куриный герой! – издеваясь, прикрикнула на того же любопытного третья.

Лицо юноши залилось краской. Как вспугнутый заяц, юркнул он в сторону и исчез в лабиринте улочек.

Поклонники Юдифи, боясь услышать подобное в свой адрес, замедлили шаг и поплелись за своей богиней уже поодаль. Но, как известно, нет такой силы, которая способна заткнуть рот женщине, когда она уже открыла его.

– Вся их храбрость – вертеться около смелой женщины! – ужалила мужчин первая реплика.

– Хоть бы один волосок осмелились выдрать у ассирийца, что уж там говорить о самой голове!

– Потому и город едва не погубили!

– Зачем вы так? – попыталась заступиться за мужчин Юдифь. – Ведь они защищали Ветилую до последнего, а искусство хитрости…

– Защищали?! – прервали ее женщины. – Уж так защищали, что если бы не твое мужество, здесь теперь одни головешки дымились бы в лужах крови. Хорошие защитнички, если слабой вдове пришлось браться за меч!

– Будь я мужчиной, от стыда сгорела бы, не посмела бы наружу и нос высунуть! А они красуются, словно павлины, хвост распускают перед той, кто их дело сделал. Срам! Гони их прочь, Юдифь, гони, как бешеных собак!

– Вечный позор на наш город навлекли!

– Все теперь пальцами показывать будут!

– А смеху-то, смеху сколько…

Мало того, какая-то хозяйка, будто нечаянно, выплеснула ведро с помоями прямо в толпу мужчин.

– Знаете, что? – вдруг предложила одна из крикуний. – Надо кому-то из них голову за трусость оттяпать!

– Во-во!

– Юдифь, пусть Юдифь и отрежет, ей не впервой!.. Юдифь, на тебе кухонный нож!

Крики, смех, проклятия, угрозы – все смешалось в клубок, вернее, в шаровую молнию, от которой единственное спасение – бежать подальше…

На другой день ни один мужчина не решался даже издали следовать за Юдифью. А если невзначай сталкивался с ней на улице, то спешил свернуть в сторону, пока не окатили его помоями – в прямом и переносном смысле. Все изменилось так неожиданно, что бедная героиня не успела и сообразить, что случилось. Может, думала она, женщины так гордятся ее подвигом, что потеряли чувство меры и всякое соображение?.. Стоило ей пройти мимо какого-нибудь двора, как оттуда доносились женские поучения, обращенные к муженькам:

– Беги! Чего столбом стоишь? Ведь твоя богиня идет. Ползи на карачках, лижи ей сандалии, ты же обязан ей жизнью. Ну, чего стоишь?.. Эх, ты, трус, не можешь даже как следует поблагодарить женщину, которая преподала тебе урок храбрости. Позор! Смотри, детка, – женщина приподняла над забором младенца, – смотри и запоминай: это единственный мужчина в нашем городе!

Да, Юдифь уже не могла не видеть, что огоньки восторга в глазах мужчин пригасли, да что там пригасли, вместо восторга во взглядах сквозили досада и даже ненависть. Однако вдовушка не принимала всего этого близко к сердцу: она ждала возвращения любимого, который вместе с другими воинами преследовал отступавших врагов, чтобы вырвать у них награбленную добычу. Вернется Симон – и все образуется, она больше не будет одна со своей славой, утихнут кривотолки, за ним она почувствует себя, как за каменной стеной… Каждый скрип калитки, каждый послышавшийся ночью перестук шагов так и выбрасывали ее из постели: уж не он ли?.. А теперь, когда толпу поклонников словно ветром сдуло, когда навалилось неожиданное одиночество и даже страх перед людьми (особенно перед женщинами!), теперь тоска просто поедом ела ее… И вот Юдифь внезапно узнает, что воины вернулись из погони еще два дня назад. Она поверить не в силах: два дня, целых двое суток, как ее Симон вернулся – и носу не кажет?! Не думая о том, что будут говорить люди, она спешит к его дому – скорее, скорее! – и вот уже с силой распахивает калитку:

– Симон!

Он в этот момент укладывал вещи. Во дворе ждали ослики, готовые в дальнюю дорогу. Эх, еще бы несколько минут – и успел бы!

– Симон, что случилось?

Молчание.

– Симон, это я, Юдифь, разве ты не узнаешь меня? Может, у тебя ранены глаза?

Никакого ответа.

Она обнимает любимого, поворачивает к себе его голову, хочет встретить взгляд, прочитать в нем ответ.

– Симон, что случилось, скажи?

Терзаемая рыданием, она опускается на землю возле его ног. Руки Симона без злобы, но решительно отстраняют ее, во дворике раздается его голос: «Но! Пошли!», поцокивают копыта удаляющихся осликов…

Лишь позднее узнает Юдифь, что выпало на его долю: не успел Симон, запыленный, уставший, но полный радости победы и тоски по любимой, показаться на городских улочках, как на него обрушился шквал насмешек и упреков:

– Вернулся наконец?! Герой! Недаром в тебя Юдифь влюбилась… Ловкий парень – нет того чтобы самому к ассирийцам отправиться, послал туда слабую женщину… Не сам мечом воспользовался – сунул его в слабые женские руки. Только за разбитым врагом бегать горазд… Еще бы не герой!.. Нет, вы только взгляните на него: идет, нос задрав, как ни в чем не бывало, не краснеет, не проваливается сквозь землю от стыда!.. Какой позор, какое бесчестие навлек на наш город!.. Что мы будем рассказывать своим сыновьям, когда они подрастут?.. Что мечи их отцов оказались слабее бабьей юбки?.. И все из-за этого труса!..

Как вы думаете, кто обвинил, кто позорил его? Женщины? Э, нет, они уже свое дело сделали, теперь начатое ими подхватили и усердно продолжали представители сильного пола.

Шатаясь, словно пьяный, побрел Симон домой и заперся там, решив покончить с собой или покинуть Ветилую. Вот и уехал он, оставив Юдифь лежать в полном отчаянии на каменных плитах дворика…

Бедная женщина была вынуждена в одиночку влачить тяжкий груз своей славы. Вдова словно оглохла и ослепла. Как привидение выскальзывала она, пряча глаза, в город, почерневшая, безмолвная. Никто не приближался к ней, даже собаки.

– Это наша святая, – издали провожали ее глазами женщины. – Святая наша спасительница Юдифь.

Теперь они и сами подбивали мужчин:

– Что стоите, будто чурбаны? Подойдите же к ней! Молвите доброе слово, проводите, пусть знает, что мы ей благодарны. Не видите разве, как она одинока, как поникла, как из-за одиночества дар речи потеряла… Спасительница наша, да пребудет с ней вечная ее слава!..

Жалость в голосах смешивалась с удовлетворением: все-таки им удалось поднять этого кумира мужчин на пьедестал такой высоты, что больше ни одна человеческая страстишка не могла дотянуться до Юдифи.

Однако Юдифь не смирилась со своей участью. Унылое одиночество возбуждающе действовало на ее воображение. Все чаще и настойчивее всплывали в памяти картины посещения шатра Олоферна, вновь и вновь видела она ассирийского военачальника: вот он утирает с усов капли вина, вот предлагает ей самый сочный гранат, умоляет спеть, гонит прочь из шатра своих друзей и слуг, чтобы остаться наедине с нею… Боже, ведь он был последним мужчиной, который держал ее в своих крепких объятиях, последним, кто дарил ей свою силу и любовь, а она за это отрубила ему голову его же собственным мечом, так доверчиво и беззаботно брошенным рядом с постелью… Отрубила ради своего возлюбленного, а тот, испугавшись бабьих языков, удрал от нее – от нее, которая ради него не устрашилась самой смерти!.. Отрубила голову ради женщин и девушек, ради мужчин и юношей своего города, чтобы враги не разлучили любящих, а они за это толкнули ее в бездну черного одиночества, такого одиночества, что она забыла даже запах мужского пота! Так зачем же ей надо было жертвовать собою?.. Ассирийский военачальник не побоялся впустить ее в свой шатер, не велел страже стоять во время пира у него за спиной, он был так храбр и благороден, что прогнал свою охрану, уснул безоружным… О, этот человек не оставил бы за бабьём последнего слова, не удрал бы прочь, трясясь на осле! Уж он-то постоял бы и за себя, и за нее против этих ублюдков – ее сограждан… А она? Она вот этими руками… Где теперь его гордая, отчаянная головушка, которую она, захлебываясь от тщеславия, тащила той ночью в город?..

Никому не было никакого дела до того, почему Юдифь стала частенько бродить у городских стен, шаря глазами по заросшим кустарником откосам и рвам… Наконец отыскала: начисто обглоданный собаками и мышами череп. И можете себе представить, унесла домой. Как в ту памятную ночь, и даже в той же самой корзине, прикрыв сверху фруктами!

Вот почему Юдифь обычно изображают в такой позе: сидит, держит на коленях голову или череп, смотрит вдаль странным, загадочным взглядом… И только немногие, очень немногие понимают, что у нее на душе…