Текст книги "Вариации на тему"

Автор книги: Витауте Жилинскайте

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

ЗАВЕТНЫЕ МЫСЛИ

1

Очеркист Бобина не слышал, как в его редакционный кабинет кто-то вошел. Навалившись на пишущую машинку, он яростно стучал по клавишам, создавая пламенный очерк о передовике кожевенного предприятия:

…Дубильщик по обыкновению стоял возле своего котла и сияющими глазами наблюдал, как кипят в нем кожи. И думал: мой труд сродни бою, я словно на передовой линии огня: иди в наступление, атакуй! Кроме того, размышлял дубильщик и о том, что выделал уже десятки тысяч квадратных дециметров кож, что дубить кожи заставляет его внутренняя потребность. С глубоким волнением думал он и о приближении пятнадцатой годовщины со дня организации дубильного цеха и о том, что он, его ветеран, отдаст все силы, чтобы к этому славному юбилею изготовить несколько сверхплановых дециметров. Вот о чем думал простой дубильщик в тот момент, когда…

Только теперь Бобина обратил-внимание на посетителя. Он узнал его: это же тот самый токарь, о котором недавно был опубликован его, Бобины, очерк.

– У вас там ошибочка вышла, – несколько смущаясь, но твердо сказал токарь.

– Где, когда? – перепугался очеркист.

– Сейчас покажу. – Токарь извлек из-за пазухи мятый журнал, раскрыл его и ткнул пальцем в один из абзацев очерка. – Вы тут написали обо мне:

…Токарь по обыкновению стоял возле своего станка и сияющими глазами наблюдал, как вращается деталь. И думал: мой труд сродни бою, я словно на передовой линии огня: иди в наступление, атакуй! Кроме того, токарь размышлял и о том, что он уже выточил десятки тысяч деталей и что делать это заставляет его внутренняя потребность. Приближается, думал токарь, славное пятнадцатилетие завода и, встречая этот замечательный праздник, я обязательно должен выточить на несколько деталей больше задания… Вот о чем думал простой токарь в тот момент, когда…

Посетитель захлопнул журнал.

– Не понимаю, – удивился очеркист, – чем вы недовольны?

– Вы спутали меня с кем-то другим, – угрюмо пробасил токарь. – Прекрасно помню, о чем я в тот момент думал. Думал я, как было бы славно попариться вечером в бане, а потом выпить пару кружек холодного как лед пивка.

– Да ну?! – давясь от смеха, воскликнул Бобина.

– Почему вы не верите? – огорчился токарь. – Клянусь, в тот момент я действительно думал о парилке, венике и о двух больших кружках пива!

– Так чего же вы хотите от меня? – не понял очеркист.

– Чтобы вы исправили ошибку. Чтобы написали правду.

– Значит, – трясясь от еле сдерживаемого смеха, спросил очеркист, – я, по-вашему, должен написать: «Искренне извиняюсь перед читателем за ошибку, допущенную в очерке о токаре. Шестнадцатую и последующие строки следует читать так:

Токарь по обыкновению стоял у своего станка и сияющими глазами наблюдал, как вращается деталь. Он не собирался ни наступать, ни атаковать. Не думал и о приближающейся годовщине завода. Он размышлял лишь о том, как славно было бы закатиться после работы в баньку, попариться с веником и выцедить пару кружек холодного как лед пива…

– Точно! – повеселел токарь. – Именно так! Спасибо вам и всего, всего хорошего!

Очеркист Бобина смущенно уставился на дверь, за которой исчез просветлевший токарь. Потом он сочувственно покачал головой и снова углубился в начатую рукопись:

…Дубильщик по обыкновению стоял возле своего котла и сияющими глазами наблюдал, как кипят в нем кожи. И думал: мой труд – сродни бою, я словно на передовой линии огня: иди в наступление, атакуй! Кроме того, размышлял дубильщик и о том, что выделал уже десятки тысяч квадратных дециметров кож, что дубить кожи заставляет его внутренняя потребность… И еще он думал… думал…

Тут Бобина не утерпел: вскочил из-за стола и помчался в ближайшую пивную, чтобы выпить пару кружек холодного пива. Попариться он решил лишь после того, как закончит очерк о дубильщике.

2

– Чик-чик-чирик!

– Трррр…

– Цок-цок! Фью-и-и…

Бобина не слышал птичьего пересвиста. Закатав штанины, брел он по густому вереску, внимая рассказу лесника. Лесник с двустволкой в руках водил очеркиста по своему лесу и делился с ним множеством веселых и печальных истории из жизни лесных обитателей «Ха! – мелькнула у Бобины еретическая идея. – А что, если написать об этом леснике обыкновенный непламенный очерк?!»

– Постойте, черкну для памяти несколько ваших мыслей, – сказал он леснику, вытаскивая из-за уха шариковую ручку и присаживаясь на пенек.

Спутник его остановился и внимательно уставился на открытый блокнот журналиста.

– Пишите… – начал он. – Стою я как-то и сияющими глазами посматриваю на лес. И думаю: ведь мой труд – словно атака: наступай, борись, отдавай все силы! Мало того, размышлял я…

– Черт бы тебя побрал! – вскочил с пня Бобина. – Неужели нет у тебя собственных мыслей, своих слов? Говори по-человечески – о том, про что на самом деле думаешь!

– Вот я и говорю – размышлял о том, что заботиться о лесе заставляет меня эта… внутренняя, ну, что ли, потребность… – Язык у лесника заплетался. Вскоре он совсем умолк.

Подул ветер, громче зашуршал вереск, зашелестела верхушка могучего дуба, и душу Бобины незаметно переполнило чувство гордости.

– Дорогой товарищ! – взобравшись на пень, воскликнул Бобина. – Знаешь ли ты, чьи слова повторяешь? Знаешь ли, что это мои мысли? Что мощь моего пера внушила их тебе! То-то. Нет равных моему перу! Ясно теперь тебе, с кем ты беседуешь? Так шпарь, дорогой, дальше, хоть я заранее знаю, что ты мне скажешь.

Лесник внимательно взглянул на раскрасневшегося Бобину, отступил на несколько шагов и внезапно вскинул двустволку.

– Вот как?! – сквозь зубы процедил он. – Ну так пиши:

…Кроме того, лесник думал о приближении тридцатой годовщины лесничества и о том, что не пожалеет дроби, чтобы в честь этой знаменательной даты стало в лесу одной сорокой меньше…

Он прицелился. Грохнул выстрел.

Замерли напуганные пичуги, не слышно больше было:

– Чик-чик-чирик…

– Трррр…

– Цок-цок! Фью-и-и… Рассеялся пороховой дымок.

– Метко, – похвалил Бобина, подбирая с земли мертвую сороку.

3

Очеркист Бобина не обратил внимания на группу людей, только что вошедших в его кабинет. Хлебнув из стакана красного вина и навалившись грудью на пишущую машинку, он строчил очерк о сварщике газовых труб:

…он думал: мой труд – это нескончаемая борьба: иди в наступление, сражайся, стремись вперед! Кроме того, сварщик размышлял и о том, что он уже сварил десятки тысяч километров труб и что варить стыки его заставляет…

Тут Бобина почувствовал, что за ним наблюдают. Вошедшие не спускали с него глаз. Неизвестно, чего больше было в их глазах: уважения или удивления.

– Простите, что мы вторглись в ваш храм, – шепотом заговорил один, видимо старший. – Нас тут трое социологов и я, психолог. Во веки веков человек мечтал проникнуть в сокровенные тайны мышления другого человека. Увы, до сих пор никому это не удавалось. Но вот пришли вы и сделали то, что не получалось ни у одного из смертных. Вы – феномен!

Они окружили Бобину, силой стащили его по лестнице, затолкали в машину и увезли.

Сидя в неудобной позе, скрюченный в три погибели, стиснутый с боков телами дюжих ученых, Бобина не растерялся и в машинной тряске. В его голове рождался очередной пламенный очерк:

…они ехали вперед и думали: наш труд – это передовая линия: атакуй, хватай! Кроме того, ученые размышляли о юбилее своего научного центра и о том, что к этому удивительному празднику они сумеют доставить туда настоящего феномена, умеющего проникать в сокровеннейшие тайны человеческого сознания…

ДУШЕВНЫЙ ПОРЫВ

Утро началось прекрасно: и небо прояснилось, и меня на радио пригласили.

– Милости просим в студию звукозаписи, – рассыпался в любезностях сопровождавший меня редактор передачи. – Мы соскучились по вашему голосу. Расскажите что-нибудь интересное нашим слушателям.

И вот я за столом. На нем микрофон, а за стеклянной стеной улыбаются карие глаза оператора.

– О чем рассказывать? – обернулась я к редактору.

– О чем хотите. О литературе, о жизни, дружбе, о себе, людях, работе…

– В таком случае хотелось бы о себе, – честно призналась я.

– Что ж, воля ваша. Только, пожалуйста, с юморком.

– О себе – с юморком?

Редактор пожал плечами и отошел в сторону. Я вздохнула и глянула через стекло. Карие глаза оператора смотрели на меня в упор. Его внимание волновало и обязывало. Я откинулась на спинку стула и зажмурилась, пытаясь сосредоточиться. В голове кружились мысли одна другой краше. Так захотелось и для радиослушателя, и для этого милого парня за стеклом создать свой яркий и запоминающийся образ.

– Говорить о себе, быть может, и нескромно, – начала я каким-то придушенным голосом. – И вообще, что можно сказать о себе? Признаться по совести, – я приложила руку к груди, однако, вспомнив, что здесь не телевидение и жестов моих никто не запечатлевает, тут же отдернула ее, – признаться по совести, не люблю о себе, но коли надо…

С облегчением перевела дух. Почувствовала себя на коне. И голос окреп. Еще никогда не обуревал меня такой рой мыслей, никогда прежде радиослушатель не казался мне столь близким, просто родным.

– На первый взгляд, – пришпорила я своего скакуна, – жизнь моя ничем не отличается от тысяч ей подобных: ем, сплю, умываюсь, передвигаюсь на двух ногах… – Я снисходительно улыбнулась, но тут же, сообразив, что и мимика на радио ни к чему, стерла улыбку с губ. – С раннего детства были мне присущи мечтательность и восторженность, а также некий душевный порыв, который…

– Внимание! – глухо прозвучал в студии металлический голос оператора. – Включаю запись. Начали.

Мне почудилось, что скакун, взбрыкнув, выбросил меня из седла и я лечу вниз головой. Значит, начало моего пути со всеми душевными порывами ухнуло в невключенный микрофон?!

– Начали, начали! – подгонял меня парень из-за толстого стекла.

– С раннего детства… – растерянно пробормотала я. – Еще в детстве…

На какое-то время я растерянно умолкла, пытаясь вновь вскарабкаться в седло и вернуться к своему детству.

– Уже в детстве… – в третий раз промямлила я, – мечтательность и этот… как его… – Я жалобно посмотрела на редактора.

– Душевный порыв, – сжалился он.

– Душевный порыв, – послушно повторила я. – Он… сопровождал каждый мой шаг. Позже, в годы учения, подружилась я с тем, что принято называть музой. – Слава богу! Кажется, экстаз возвращается, щеки заливает знакомое доброе тепло. – Бутоны, завязавшиеся в отрочестве, распустились в годы студенчества пышными цветами. Родилось первое стихотворение. Помнится, я писала его в уголке за печкой. Эти первые поэтические опыты не отличались, разумеется, совершенством формы, зато била в них через край юношеская непосредственность, духовная красота, чистота…

– Пододвиньтесь ближе к микрофону, – прервал меня металлический голос из динамика, – и повторите все, начиная от печки.

– От какой печки?

– За которой вы сидели. Начали!

– Уголок за-а печкой… – заикаясь выдавила я, чуть не проглатывая микрофон. И почувствовала, что душевный порыв уже не вернется. Ни сейчас, ни завтра, ни через двадцать лет. – Послушайте! – обернулась я к редактору.

– Что случилось?

– С меня хватит!

– Почему?

– Рассказывать о себе – невозможно!

– Так расскажите о других.

– О других?! – Я встала и с грохотом отодвинули стул. Самолюбие не позволило разбить микрофон. – Пусть они сами попробуют рассказать о себе!

И, уходя, хлопнула дверью.

ЭКЗАМЕН

Перед собранием известных критических тузов стоял еще совсем молодой, но уже основательно поработавший пером подмастерье критического цеха. Ныне он держал экзамен – его принимали в гильдию. Хотя спина и грудь юного неофита были мокры от пота, однако ответы сыпались бойко, что свидетельствовало о его ранней мудрости.

– А теперь, – вопрошал один из строгих экзаменаторов, – скажите-ка нам вот что: как вы оцените пьесу анемичную, бесхребетную и вообще никому не нужную?

– Мы напишем, – недолго думая ответствовал новичок, – что сия драма предназначена для камерного исполнения и как таковая существенно раздвигает границы жанра.

– Следующий вопрос, – просипел маститый критик, чье чело пересекала морщина, появившаяся, по утверждению коллег, от интеллектуального перенапряжения. – Как отзоветесь вы о произведении с явными признаками графомании, автор которого – человек с весом?

– Напишем, что, несмотря на отдельные просчеты, произведение подкупает искренностью, неизбывной верой в добро и четкой авторской позицией.

– А если наоборот: книга безусловно талантлива, а ее автор – личность, никому не известная?

– Тогда, разумеется, скажем, что, невзирая на некоторые достоинства, произведению не хватает более или менее определенной авторской позиции и твердой веры в добро.

Экзаменаторы переглянулись и одобрительно закивали головами.

– А как вы поступите в том случае, – задал свой вопрос третий, – если автор много лет пишет одно и то же, безнадежно повторяется, короче говоря, никак не может вырасти из коротких штанишек?

– Да очень просто, – улыбнулся такому легкому вопросу кандидат на звание мастера. – Похвалим автора за то, что не разбрасывается, как другие, знает, чего хочет, преданно верен глубоко изученной области жизни, например рыбалке с лодки или рыбалке без лодки.

– Прелестно! А как мы охарактеризуем скучное, усыпляющее произведение?

– Напишем, что действие в нем бурлит и кипит подспудно, в глубинных пластах.

– Что следует сказать о рыхлом, растянутом, незавершенном рассказе?

– Что этот рассказ – заявка на будущую повесть. А если, – разошелся юноша, – если рыхла и растянута повесть, то пишем, что это заявка на будущий роман; а ежели перед нами рыхлый и незавершенный роман – пишем, что автор готовится к качественному скачку!

– Так-то так, – с завистью прищурил глаза самый младший из мастеров критического цеха, – но как оценить книгу в том случае, если сам не знаешь, чего она стоит?

– В этом случае мы добросовестно перескажем содержание и выразим удивление, даже возмущение по поводу того, что книга до сих пор не подверглась глубокому и всестороннему анализу! – бойко выпалил экзаменующийся.

Старейшина гильдии завистливо кашлянул и подсунул еще более каверзный вопрос:

– А что надлежит сделать с критиком, который нарушает законы нашего цеха?

– Похоронить заживо со всеми бебехами! – последовал суровый и по-юношески бескомпромиссный ответ.

Критики одобрительно захихикали. Это дружное хихиканье было свидетельством того, что другого столь слаженного коллектива не найдешь даже в среде садоводов-любителей.

– А я не согласен! – поднял вдруг голос один из членов синклита, который до сего времени дремал в уголке.

Гильдия вздрогнула от неожиданности и вонзилась глазами в выскочку.

– Да, я протестую! – исполненным благородного возмущения голосом повторил смельчак, иначе говоря – белая ворона критического цеха.

– Как это понимать? – тихо, но не без угрозы вопросил старейшина.

– А так и понимать! – отрезал бунтарь. – Слово «бебехи» неупотребительно! Оно отсутствует даже в многотомном словаре!

– Поэтому… именно поэтому я и предлагаю его похоронить! – нашелся экзаменующийся.

Все с облегчением вздохнули, и чуть было не взорвавшийся от перегретых паров цеховой котел остыл до нормальной температуры, а белая ворона почернела.

Вновь воцарилась здоровая, деловая атмосфера.

– Что следует сказать о книге, которую никто не купит и не станет читать?

– Что книга сама найдет путь к сердцу читателя.

– Что должны говорить критики о критиках?

– О своих коллегах по цеху критики должны писать только хорошо или очень хорошо, – сыпал кандидат. – Во имя самокритики допустимо, конечно, сделать несколько замечаний – из области морфологии, лексикографии или санскрита, тем самым скромно подчеркивая необычайно возросший общий уровень критики и свою собственную незаурядную эрудицию.

Наконец прозвучал кардинальный вопрос:

– Что является краеугольным камнем нашего цеха?

– Краеугольным камнем нашего цеха является фраза: «Однако упомянутые недостатки произведения ни в коей мере не заслоняют его очевидных достоинств».

– Может быть… хватит? – оглядел коллег старейшина.

– А дискуссия? – ехидно напомнил снедаемый завистью столп критического цеха. – Почему никто не спросит о дискуссии?

– Дискуссия… – Экзаменующийся впервые показался растерянным. – Дискуссия… – Всем своим видом он напоминал геолога, чья кирка неожиданно наткнулась на кость доисторического мамонта. – Прошу прошения… Может, я чего-то не расслышал?..

– Дискуссия! Что такое дискуссия? – злорадно повторил столп.

Но кандидат уже успел прийти в себя:

– Дискуссия – это когда один критик оценивает произведение хорошо, а другой – очень хорошо и между ними может вспыхнуть принципиальная борьба не на жизнь, а на смерть. Вот это и называется дискуссией!

Самые уважаемые члены гильдии переглянулись и глубокомысленно закивали седыми головами: ничего не скажешь, в лице неофита цех приобретает свежую, жизнеспособную и квалифицированную боевую единицу!

– Что ж, достаточно, – выразил общее мнение старейшина. – Остается импровизация. На какую тему, молодой коллега, хотели бы вы поимпровизировать?

– На тему повести! – пылко воскликнул молодой коллега.

– Валяйте! – и старейшина откинулся на спинку кресла. Вслед за ним поудобнее устроились и все братья по цеху.

Юноша набрал в грудь воздуха, прикрыл глаза, а когда вновь открыл, в них сверкало пламя вдохновения.

– Повесть… – таинственным шепотом начал он. – Что есть повесть? Что она такое – повесть? Кто ответит? – Он оглядел членов комиссии глазами сотрудника уголовного розыска. – Итак, что же она такое? Как ее определить? К какому жанру причислить?.. Быть может, она – рассказ? Нет!.. Быть может, роман? Тоже нет. Так, может быть, она – нечто среднее между романом и рассказом? И да, и нет!.. Или что-то среднее между рассказом и романом? И нет, и да!.. А может быть, она не нечто, а как раз что-то, не умещающееся ни в какой промежуток? А может, она сама является промежутком между чем-то и нечто?.. Так что же, так что же, – драматически воздел руки кандидат, – так что же, черт возьми, она такое, эта повесть?.. Ее невозможно определить, как аромат напоенного солнцем винограда… Она неуловима, как песчинка в дюнах Неринги… Неосязаема, как облачко, напоминающее белого курчавого барашка… Неповторима, как…

– Хватит! – не выдержав, вскочил глава гильдии. – Товарищи, по случаю блистательно выдержанного экзамена на звание мастера критического цеха наш молодой коллега приглашает нас в кафе «Неринга» съесть по бараньему шашлыку и выпить по бутылочке сухого вина… Вперед!

КРУГЛЫЙ СТОЛ

Некая солидная редакция организовала беседу за круглым столом. Почему непременно за круглым? Не знаю. Знаю только, что все подобные беседы прокручиваются нынче за «круглым столом» – даже если стол этот четырехугольный. Однако на сей раз стол и впрямь был круглым. Уселись мы вокруг него живым венком, разглядываем окружающих, а также пышущий жаром круглый кофейник, круглую вазу с кружочками печенья, массивную круглую пепельницу чешского стекла, низко висящий над столом круглый абажур… Лишь граненые кусочки сахара, будь они неладны, нарушают общую гармонию. Зато сама тема беседы столь округла, что круглее и не бывает: «Молодежь и идеалы». Круг участников тоже подобран идеально – солидные люди с широким кругом интересов, круглыми лысинами, круглыми животиками и, вероятно, кругленькими суммами на сберкнижках. Таким только и рассуждать круглосуточно о проблемах молодежи и ее идеалах…

К дискуссии подготовилась я, в общем-то, добросовестно: моя записная книжка кругом испещрена цитатами, заметками, пометками, положениями, примерами, тезами, антитезами, восклицательными и вопросительными знаками… В ожидании, когда закрутится разговор, рисую в своей записной книжечке кружочки и овальчики и мысленно вновь и вновь прокручиваю в голове собственное выступление:

«Это хорошо, дорогие товарищи, что наш дружеский круг окружил наконец этот круглый стол. Молодежь и идеалы?! Они, товарищи, как концентрические круги – один заключен в другом! Что еще можно сказать по затронутому вопросу?.. Если брать на круг, идеалы наши в основе своей прекрасны. И молодежь у нас, если брать округленно, тоже замечательная… Но, товарищи! Сегодня уже недостаточно округлять – получается порочный круг! (Хлопок ладонью по круглому столу.) И коль скоро собрались мы за этим (два хлопка) столом, то это еще не значит, что мы должны обходить острые углы. (Со значением поднимаю граненый кусочек сахара и бросаю его в кофе.) Хотя окружающая нас молодежь, как я уже говорила, в целом – замечательная, но… круговерть легкой музыки, легкомыслие, легковесные чувства, легковые автомобили, легкость, с которой… и круг замыкается! А как же эстафета отцов?.. Как метко сказал… заявил… подчеркнул… Однако… все же…» Полагаю, более всеобъемлющей речи для круглого стола и не придумаешь. Не забыть бы только – вовремя поднять кусочек сахара!

– Пожалуй, начнем, – окинув окружающих кругленькими глазками, встал председательствующий, тщетно пытаясь застегнуть пиджак на округлом животике.

Я уж было изготовилась подняться, но тут, как чертик из коробочки, вскочил какой-то круглощекий деятель – то ли социолог, то ли психолог – толком не расслышала.

– Как это чудесно, – радостно начал он, – что мы, люди с общим кругом интересов, собрались наконец за круглым столом! Не так ли? И все же… дает ли это нам право обходить острые углы и грани? Конечно, наши идеалы прекрасны… не так ли? И молодежь вокруг замечательная, не так ли? Однако достаточно ли сегодня… не так ли?

Кровь ударила мне в лицо. Голова закружилась. Покосилась на его записную книжку – и там мои кружочки накручены!.. Ах, плагиатор! И тут внимание мое привлек сосед справа – его взгляд тоже был прикован к кружочкам в записях оратора, а круглая лысина вдруг утратила блеск.

– Буду откровенен, – продолжал сыпать психолог-социолог, – в определенных кругах нашей молодежи… кружные легкие пути… легкая музыка… легкий флирт… облегченное понимание… Порочный круг! Не так ли? А эстафета?.. Не так ли?.. Разве можно? Не так ли?.. Говоря короче (моя цитата!)… по словам известного (снова моя цитата!!)… и как ни крути (третья моя цитата!!!)… Однако… Не так ли?

Он закруглился и удовлетворенно сел. Да и как тут не испытывать удовлетворения: все мои мысли скрутил, все кружочки и цитаты прикарманил да вдобавок чуть ли не весь кофейник выхлебал! Господи, и как можно приглашать такого обормота! Молниеносно возникла мысль открутить голову этому наглецу, дать ему суровую отповедь: «Товарищи! По словам уважаемого оратора… нашей молодежи не хватает?.. Преклоняется, видите ли!.. Подобное может прийти в голову лишь тому, извините, кто абсолютно ничего вокруг себя не видит… не знает, чем дышит наша молодежь… А она дышит! (Хлопок по столу – этого еще не украл!) И будет дышать, что бы там… Кто, если не молодежь… в библиотеках… театрах… цехах… где кипит… где новь… Сидите за столом, сработанным чьими руками? Лакомитесь печеньем, кем изготовленным? Не крутите, уважаемый!.. Нет! С такими округлениями далеко не…»

К сожалению, меня вновь обвели вокруг пальца – вскочил сосед справа, яростно потирая свою круглую лысину.

– Если принять на веру утверждения предыдущего оратора – голова пойдет кругом, – тихо начал он и тут же круто вскипел. – Наша молодежь?! Не хватает?! Не стремится? Не дышит?! Не крутите хвостом, товарищ, не запомнил вашей фамилии… Дышит! (Шесть хлопков по столу!) В библиотеках!.. На фермах!.. В цехах… Даже это печенье!.. Этот стол! (Десять хлопков!) Молодыми руками… Испечено! Сработано! (Шестнадцать ударов!) Все вокруг…

– Осторожнее, это вам не барабан, – строго предупредила я, подхватывая падающий кофейник.

– В цехах! В депо! На полях! – барабанил он все громче. – Окружают нас пламенные сердца! А вы? С такими округлениями? Порочный круг!.. Нет, нет и нет!!!

Он закруглился и, довольный, огладил ладонью свою лысину, вновь обретшую первоначальный блеск. А я? Мои глаза стали круглее, чем стол. Как же тут выкрутиться? Что происходит? Может, окружающие сговорились посмеяться надо мной? Ну нет, братцы, не выгорит у вас!.. И в голове моей закрутилось третье застольное слово: «Ну, товарищи! Ну зачем же так, зачем? Не слишком ли категорично? К чему крайности? Оглядимся вокруг. Возьмем театр. Есть там седовласые и курчавые, лысые и длинноволосые. А в библиотеках? То же самое! И те, и эти! И пекут не только молодые. К примеру, моя бабушка – такие пироги с яблоками! Ах! Не так ли? То-то! В цехах и не в цехах… дышит и не дышит… идет и не идет… вперед и назад…»

– Наиболее верным представляется третье решение, – встала какая-то круглоротая и крутолобая. – К чему крайности? Зачем столь полярно? Ведь и молодые, и старые… Пекут и не пекут. Идут и не идут. Назад и вперед… Вокруг да около…

Круг окончательно замкнулся.

– Товарищи! – всхлипнула я – в глазах круги, кругом темно – и на четвереньках выползла в соседнюю комнату, где не было никакого стола.

Все охотно последовали за мной.