Текст книги "Вариации на тему"

Автор книги: Витауте Жилинскайте

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)

НЕБЛАГОДАРНЫЙ
Старая сказка на новый лад

…И когда наконец все девять голов дракона скатились на землю, король выступил вперед и объявил юному храбрецу:

– Теперь, согласно моему обещанию, ты получишь полцарства и руку моей дочери в придачу!

Только тут юноша обратил внимание на некое существо женского пола, стоящее неподалеку. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, почему дракон до последнего, откладывал этот лакомый кусок.

– О ваше величество, – тихо произнес молодой человек, – честно говоря, я не претендую на полное вознаграждение. Мне достаточно полцарства, а принцессу…

– Никогда! – вскричал король, мигом сообразив, куда он клонит.

– А если бы-я, – продолжал торговаться храбрец, – взял лишь половину половины царства?..

– Нет.

– В таком случае. – вздохнул юноша, – мне ничего не нужно!

– А раз так. – рассердился король, – изволь вернуть дракону все его девять голов! В противном случае твоя собственная скатится на землю, как кочан капусты.

– Это почему же? – побледнел юноша.

– Потому, что я твердо обещал: тот, кто одолеет девятиглавое чудище, получит, полцарства и руку моей дочери. Выбирай, дружок: или все, или прощайся со своей буйной головушкой!

– Что ж, – тяжело вздохнул победитель дракона, – придется взять все.

Эта сказочка вспомнилась мне в одном магазине, где спорили продавщица и молодой человек. Покупатель требовал, чтобы ему продали нужную вещь без нагрузки – какой-то допотопной кепки. В конце концов он отказался от своего желания и пошел прочь… унося на плечах в сохранности свою голову и сердито ворча… Неблагодарный…

НАСТОЯЩЕЕ ХОББИ

Всякому, кто считает себя коллекционером, следует посетить Чюрлисов. А посетив, угоститься чайком из щербатого, с трещиной, шестикопеечного стакана. Это поможет ему набраться ума на целый рубль и научиться отличать настоящее хобби от своих грошовых претензий… Возьмем, к примеру, меня – пока не попала к Чюрлисам, тоже считала себя серьезным коллекционером. Еще бы! Собирала, видите ли, раковины, набила ими целый сундук! Положу, бывало, на ладонь тяжелую перламутровую чашу из пирамиды Хеопса и смотрю, смотрю, глаз оторвать не могу… А в голове разные мысли – о погребенных под песками тысячелетиях, о фараонах, о тайнах пирамид, о разграбленных сокровищах, о конкурсе на рассказ о делах нашей славной милиции, о необходимости врезать в дверь третий замок, поставить пломбу в четвертый коренной сверху, о грабителе – зубном технике… и снова о разграбленных пирамидах, о конкурсе на лучший рассказ из жизни наших славных лесоводов, о том, что пора мариновать дары леса, о конкурсе на маринистскую тему, о… Короче говоря, далеко завели бы меня эти мысли, не заверни я как-то невзначай к Чюрлисам: едва вошла, пришлось зажмуриться – ослепило меня. Лишь когда перестали резать глаза яркие вспышки, сообразила, что виноваты в этом многочисленные вазы. Лучи солнца, проникающие в окна, преломлялись в хрустальных гранях и били по глазам, буквально лишая тебя зрения.

– Мое хобби, – скромно указал Чюрлис на самую большую вазу и щелкнул по ней заскорузлым ногтем; широченная ладонь выдавала его крестьянское происхождение. Послышался чистый нежный звук. – Хрусталь. Горный. Натуральный.

Потом растворил дверцу серванта, и я ахнула – столько хрусталя не доводилось мне видеть во всех вместе взятых комиссионках.

– Пока что лишь двести одиннадцать единиц собрано, – самокритично признался хозяин. – Жена развернуться не дает. – Он покосился в сторону кухни.

– Это почему же?

– Собственную коллекцию завела…

Он пальцем поманил в прихожую и открыл дверь чуланчика. И я словно в тропический лес попала – чулан был забит стройными стволами завернутых в целлофан ковров.

– Их у нее пока лишь двадцать пять штук, но зато чистошерстяные! – Чюрлис хотел было для доказательства выдернуть ниточку, да не успел: рука жены выдернула его из чулана за шиворот.

– Осел, – бросила она. – Брехун!

Наверно, хотела сказать: еще так мало сделано, а ты уже хвастаешь, нескромно! Так что недостатка в самокритике ни у него, ни у нее не было. Да… Это семейство владело такой могучей движущей силой современности, что я испугалась, как бы и меня не выдвинула она из дома.

– Вы настоящие чемпионы хобби! – льстиво пропела я.

– Мы? – скривилась жена Чюрлиса, словно перечное зернышко раскусила. – Что мы! Оборванцы мы, а не чемпионы. Кое-кто вон…

– Кое-кто, – бросился помогать ей провинившийся Чюрлис, – кое-кто одни бриллианты ручной огранки коллекционирует!..

– А кое-кто… – снова пырнула его в бок жена.

– А кое-кто только собольи шкурки… только платиновые кольца!..

– Что мы! – повторила жена и, затащив меня на кухню, налила чаю в лопнувший шестикопеечный стакан.

Прихлебывая чай, я поинтересовалась, что они думают о коллекционерах почтовых марок, автографов, спичечных этикеток и открыток.

Чюрлис снисходительно усмехнулся – как старый антиквар, рассматривающий сквозь лупу дешевенький пустячок.

– А что… пусть себе, такие тоже нужны… – великодушно махнул он рукой.

– А вы? – спросила меня его супруга. – Что собираете вы?

– Я… я собираю раковины, – призналась я.

Они переглянулись с едва скрываемой иронией.

– То есть, – поправилась я, – то есть раковины с жемчужинами…

– О! – хозяева приятно удивились. – И… много собрали?

Я со значением приложила палец к губам.

– Ах, так… Да-да… – понимающе кивнула мне хозяйка и любезно предложила: – Не выпьете ли арабского кофе из мейсеновской чашечки?

Я выпила, а вернувшись домой, рассыпала нитку искусственного жемчуга и вложила в каждую раковину по розовому стеклянному шарику – все как-то ближе к тому, настоящему хобби…

ЗАЩИТА

Соискатель Пукас скромненько сидел в уголке, пытаясь скрыть волнение, но пылающая шея выдавала его – он слушал выступление первого оппонента. Зал был битком набит коллегами, родственниками, знакомыми – приглашенными и явившимися без приглашения. В первом ряду восседали две расфуфыренные, как куклы, дочки Пукаса; жена осталась дома накрывать на стол. В воздухе плавал сладковатый аромат роз, то там, то тут шуршал целлофан, в который были завернуты букеты, а в дальнем углу высилось острие огромного медного подсвечника – дар коллег восходящему научному светилу.

Оппонент, привычно расположившись на трибуне, медленно перечислял положительные качества диссертации, кропотливость, аккуратность и научную добросовестность автора, отмечал обилие собранного им материала. Затем, пробормотав мимоходом об отдельных несущественных недостатках ценного научного труда, он снова принялся смаковать его несомненные достоинства…

Еще сладостнее запахли розы, еще громче зашуршал целлофан, еще выше вознеслось сверкающее острие подсвечника. Пукас, потупив взор, записывал замечания оппонента, а в голове проносились тревожные мысли:

«Всего двадцать один стул!.. Единственная индюшка!.. Две уточки третьей категории… Скандал!.. Два рыбных блюда – и оба в томате!.. Ленивые бабы!.. В Исландии, говорят, из одной только селедки семьдесят разных блюд… Барчюс, прежде чем защититься, смотался в Астрахань за икрой, Куоджюс в Шилуте за угрем ездил, а его жена – в Лиепаю… за чем, кстати? – Пукас чуть не пропустил мимо ушей последний пассаж оппонента. – Такие вещи – раз в жизни!.. Скандал!.. Срочно из ресторана – горячее и холодное!.. У соседей – тридцать стульев!.. У двоюродного брата – столовое серебро… У родителей – теленка… Нет, теленка не успею… Погиб, окончательно погиб… Скандал!»

Второй оппонент оказался куда суровее. Он начал с критических замечаний, а это было так нетипично, что в зале сразу перестали шуршать целлофаном, аромат роз рассеялся, и даже острие подсвечника втянулось само в себя, словно телескопическая антенна транзистора. Оппонент упрекнул диссертанта в отсутствии творческого начала, в пережевывании чужих мыслей и даже выводов; вся диссертация, рубил он сплеча, сплошной ряд заимствований!.. Где тут оригинальное обобщение, в чем практическая польза от сего научного труда?! Пукасу почудилось, что под ногами у него разверзается пол… Перед глазами поплыли лица слушателей – оживленные, с жадно раскрытыми ртами, раскрасневшиеся от приятной неожиданности.

«Индюшка!.. – лихорадочно мелькало в сознании Пукаса. – На кой ляд эта чертова индюшка?! Сожрали диссертацию – а ты еще корми их!.. Две утки – с ума сойти! Проклятые бабы!.. В Англии, сам читал, картошку в мундире, луковицу – на, подавись!.. Срочно сообщить домой: половину стульев – на балкон!.. Скандал!.. В таких случаях – только консервы, а не скоропортящиеся продукты… Торт вернуть в кулинарию, пусть за полцены. Свиной рулет – куда? – Пукас снова прозевал критическое замечание оппонента. – А, ладно, хоть собакам!.. И к тому же… – Побледневшее лицо Пукаса озарила блеклая улыбка. – Запретили же!.. Запретили всякие банкеты по случаю защиты!.. Табу!..

Спасен!.. Ни одной табуретки людоедам!.. Ура!..»

Когда же наконец оппоненты и прочие ораторы высказались и тайное голосование прошло сравнительно благополучно, все еще одуревший соискатель стоял в дверях и, пожимая протягиваемые руки, принимая цветы, бессвязно лепетал:

– Прошу пожаловать… чем бог послал… в мундире… столовое серебро… Астрахань… людоеды… индюшка… табу… третья категория… Ура!..

ПЕРВЫЙ КОНТАКТ

П р и ш е л е ц  и з  к о с м о с а. Добрый день. Не будете ли вы столь любезны объяснить мне, какая это часть планеты? Где я приземлился?

С а д о в о д (радостно). Ха-ха-ха! В Юшкином саду! Всю его клубнику потоптали! Ну и закатит вам Юшка скандал!

П р и ш е л е ц (приближаясь). Еще я хотел бы узнать…

С а д о в о д. Куда прете, как слон! Осторожнее! Три глаза имеете, а не видите, что тут у меня майоран!

П р и ш е л е ц. Простите меня, умоляю!.. Нас издавна интересует цивилизация вашей планеты, ее фауна и флора…

С а д о в о д. Флора у нас в этом году неважная… Вот посадил я китайскую сливу, уж как удобрял, поливал, окучивал, а торчит один сухой прутик. Фауна?… Если не опрыскивать, чертова пропасть ее тут, этой фауны, развелось бы… А кроты? Не пробовали гонять их трещоткой?

П р и ш е л е ц. Первый раз слышу. (Садится.) Еще я хотел бы узнать…

С а д о в о д. Черт побери! Куда вы сели? Здесь же морковь! А у вас два зада, так что извольте смотреть, куда садитесь!

П р и ш е л е ц. Еще раз прошу прощения… Мне хотелось бы знать, какие проблемы больше всего волнуют человечество сегодня?

С а д о в о д. Ясное дело, какие: гидропон.

П р и ш е л е ц. Гидропон? А что это? Бомба такая?

С а д о в о д (в крайнем удивлении). Не знаете про гидропон? Да вы что – с луны свалились?

П р и ш е л е ц. Вроде того.

С а д о в о д. Он не знает, что такое гидропон! Шутник! Гидропон – это вещь! Хоть в лепешку расшибись – нигде не достанешь. (Тише.) Может, знаете ход?.. У кого?.. Отблагодарю… гм?

П р и ш е л е ц. Ход? Не знаю… Вернусь к себе – поинтересуюсь…

С а д о в о д (отступив, разглядывает пришельца). Неужели вы действительно не знаете про гидропон?! Этого не может быть! Так что вы тогда вообще знаете?

П р и ш е л е ц. Знаем про ваш Колизей, про водородную бомбу, про литовские витражи, затмившие ныне коллекции Лувра… «Илиаду» тоже почитывали…

С а д о в о д. А про то, что Юшка свой сад паклей удобряет, знаете?

П р и ш е л е ц. Нет.

С а д о в о д (с растущей подозрительностью). А когда ямы под крыжовник копают – с осени или весной, – знаете?

П р и ш е л е ц. Не… не знаю.

С а д о в о д. Так что я тут с вами языком-то попусту треплю?! (Поворачивается спиной и усердно полет грядку.)

П р и ш е л е ц. Не посоветуете ли, чем мне заняться на вашей планете?

С а д о в о д. А черт его знает… Отвинти шлем, скинь перчатки и принимайся за сорняки. У тебя, гляди-ка, двадцать пальцев – в четыре руки полоть можешь!

П р и ш е л е ц (жалобно). Что вы… Мне без перчаток нельзя.

С а д о в о д (смертельно обидевшись). Подумаешь! Тоже мне пижон: без перчаток ему нельзя! А я знаешь кто? Доцент. Кандидат наук. И ничего. Ползаю себе на четвереньках, в навозе копаюсь… и без перчаток! Мне можно, а тебе нет? Иди-ка ты отсюда, какой чистоплюй нашелся!

Пришелец испуганно удаляется.

В т о р о й  с а д о в о д (выглядывая из-за забора). Чего хотел этот тип? Кто такой?

С а д о в о д. А черт его знает. Своего-то участка нету. Наверное, на огурцы зарился.

В т о р о й  с а д о в о д. Надо было знак подать – собаку бы спустил.

С а д о в о д. Да нет, не нахал. Странный какой-то – словно с другой планеты.

В т о р о й  с а д о в о д (разочарованно). С другой планеты? А я было подумал, явились наконец воду проводить… Тьфу!

СНОВА О САДОВОДАХ

Найдется ли хоть один садовод, жаждущий, чтобы по его участку шастали родственники или знакомые, особенно в щедрую пору осени? Он ведь еще не забыл (и никогда не забудет!), как звал и не мог их дозваться, когда надо было засыпать овражки, вносить в почву навоз, копать ямы, таскать камни, разбивать грядки, – тогда небось ни один из этих негодяев и носа не казал!

Но тут, когда рачительный хозяин добился своего и меж гряд решается у него прошмыгнуть разве что полевая мышка, когда смородина собрана, горох вылущен, гвоздики проданы, а сливы и яблоки еще доспевают на ветках, – садовода нашего постепенно охватывает мучительная тревога. Козырьком подносит он ко лбу загрубевшую ладонь и, словно полководец, обозревает вытянутые по ниточке грядки, изящными террасками взбегающие на холмик, декоративно заросший мхом альпинарий, дышащую теплом преющую кучку компоста, подвязанный старыми капроновыми чулками и вьющийся по стенам плющ, – смотрит на создание рук своих, как художник на законченную картину, которая, увы, еще не радовала чужих глаз. Тут из подсознания, из тех времен, когда садовод листал не только «Садоводство», всплывают слова Антуана де Сент-Экзюпери: «Существует только одна подлинная ценность – связь человека с человеком», – и он, нащупав двухкопеечную монету, бредет к телефонной будке.

– Что?! К тебе? В сад? Я?! – не верит, своим ушам приятель. – Разумеется, я рад, благодарен, всеми четырьмя за… Но… как раз подвернул лодыжку, чтоб ее!

Садовод уныло заверяет, что нуждается только в его моральной помощи, и пересказывает своими словами афоризм Экзюпери.

Приятель еще больше пугается и признается, что лодыжка у него не подвернута, а раздроблена.

– Ясно, ясно, – обрывает его садовод. – Поспеши!

И приятель приезжает. На всякий случай его лодыжка обмотана носовым платком, а в руках – ничего: он как бы подчеркивает свое бескорыстие – ни авосек, ни рюкзака… Однако внутренний карман пиджака подозрительно вспух, и доносящееся из него шуршание свидетельствует, что туда затолканы два бумажных продуктовых пакета.

Садовод встречает приятеля крепким, крестьянским рукопожатием. Услыхав шуршание, он отдергивает руку и подозрительно всматривается в оттопыренный лацкан пиджака приятеля. Гость замирает и даже перестает дышать.

– Пошли, – подталкивает его успокоившийся хозяин, – в мою фазенду.

Тут наступает первое прекрасное мгновение в его унылой, отшельнической жизни.

– Бобы, – торжественно протягивает он руку в сторону изгороди.

– Бобы? – считает нужным удивиться гость. Он наконец понимает, что от него требуется. – Это же надо! Бобы! Кто бы мог подумать!

Садовод снисходительно улыбается.

– Моя собственная разновидность, – словно нехотя объясняет он. – Кое-какие отличия от обычных среднеевропейских: у моих стебель короче и тоньше, зато стручок больше, поплоше и круче выгнут. Если хорошенько всмотреться – напоминает турецкий ятаган.

– Ух ты! – ахает гость. – Можно попробовать?

– Пробуй, – милостиво разрешает хозяин фазенды и, едва не теряя сознания, видит, что гость вместе со стручком выдирает весь стебель!

– И в самом деле… что-то мусульманское… – хвалит приятель, раскусив боб и быстро выплюнув его.

– А это укроп, – торопится отвести гостя от бобов хозяин.

– Укроп? Да брось ты! Я думал – хвощ. Или полынь… Ух! Оказывается – укроп! Откуда он у тебя? Из какого-нибудь Восточного Пакистана?

Хозяин весело смеется. Это второе прекрасное мгновение в его жизни.

– Из какого Пакистана! Из матушкиной деревни. Правда, удобряю я его особым, секретным, то есть личным, способом…

– А, – только и может вымолвить приятель и пятится подальше от лично-секретного укропа.

– А это – тротуарные плитки, – постукивает хозяин каблуком по цементным квадратикам. – Я их на собственном горбу одиннадцать километров пер.

– И правда – плитки… Ох-ох-ох! А я-то думал… думал… – ничего не может придумать гость.

Так ничего не соображать и ахать суждено ему час или полтора:

– Дыня?! Ого! А я думал, поросенок лежит… Редиска? Поздняя? Ну и ну, совсем как ранняя!.. Морковка?! А я думал, махорка! Вот это да!

От деланного энтузиазма и гоготни гость скоро дуреет и начинает испытывать отвращение к самому себе. Он едва балансирует в узеньких междугрядьях, где не за что ухватиться, и никак не может сообразить, чего же хочет от него это странное существо в заляпанных известью штанах каменщика и широкополой фермерской шляпе; в конце концов он вовсю принимается шуршать своими продуктовыми пакетами, размахивать руками и топтать грядки, совершенно позабыв о раздробленной лодыжке. К тому же в его голове все время крутится мысль: ведь предстоит еще целых два часа трястись обратно в переполненном автобусе!.. И несчастный гость с трудом удерживается, чтобы не расплакаться.

Садоводу тоже смертельно надоедает этот похохатывающий болван, несущий всякий вздор о Пакистане и полыни, не выписывающий «Садоводства», недотепа, которому приходится объяснять все от нуля. Чего доброго, он еще решит заночевать тут… И тогда хозяину приходит в голову, что пока он не набьет чем-то нагло шуршащие пакеты, ему от посетителя не отделаться, и он сует ему пару горстей щавеля и пук сельдерея. После этого они быстренько прощаются, гость вежливо отказывается от любезного предложения хозяина проводить его до автобуса и мгновенно исчезает во тьме.

Садовод глубоко вздыхает. С исчезновением гостя веселее зашелестели плодовые деревья, плети плюща кажутся еще пышнее, кудрявее морковь на грядах и даже воздух стал чище. Хозяин с аппетитом хрумкает морковкой, запивает ее железистой водой из речки и берется за лопату. Он копает узкую, но очень глубокую яму, в которой будет погребена цитата из Сент-Экзюпери; потом он закопает яму, насыплет холмик и посадит сверху несколько хризантем. Когда за каждую выручит по тридцать копеек, это будет третье прекрасное мгновение его жизни…

САДОВОД ЗИМОЙ

Зимой у садовода открываются глаза.

Прозревает он вроде бы ни с того ни с сего. Идет себе по городу, праздно помахивая мускулистыми руками. Шагает не торопясь, глядя, как снежинки мягко ложатся в ямки следов от изящных женских сапожек. Кто-то кого-то ласково позвал с балкона… Двое мальчишек с хохотом швыряют друг в друга снежками… Бежит карапуз в валенках, зажатой в руке палкой тарахтит по прутьям металлической ограды… В высоком голубовато-белесом небе длинная туманная дорожка от реактивного самолета…

И в этот момент у садовода вдруг открываются глаза.

«На кой черт нужен мне этот сад?! – вспышкой молнии озаряет его мозг внезапная мысль. – Он же мне весь белый свет застит, всю красоту и многогранность жизни заслоняет!»

Садовод останавливается и приваливается спиной к ограде. Ясная и четкая мысль, словно подземный ключ, долго пробивавший себе путь сквозь гранитные завалы, вырывается на свет божий и обрушивается неудержимым водопадом.

«За какие грехи вынужден я тащить этот крест? – повторяет ошарашенный садовод, и его глаза открываются все шире. – Какого лешего ломаю я себе хребет, таская мешки с огурцами? Зачем, задыхаясь, ношу ведра с водой? Ползаю по троллейбусу, собирая под сиденьями рассыпавшиеся помидоры? Часами топчусь в цветочном магазине, пока соизволят принять мои розы? (Ха, и розы-то эти для меня давно уже не розы!..) Торчу лето за летом в продуваемом всеми ветрами садовом домике, вздрагиваю и просыпаюсь каждую ночь от малейшего ворчания собаки – словно в мрачные послевоенные годы? Неужто нельзя найти более интересного занятия, чем соскребать тлей с яблоневых листьев? Или часами ловить, стоя на обочине, случайный грузовик, чтобы доставить на нем очередную порцию коровьего навоза?.. Снимать пенки с варенья, которое все равно прокиснет? И – полоть, полоть, полоть, полоть!.. На кой черт нужен мне весь этот рабский труд, эта барщина?»

А тут еще, как нарочно, на противоположной стороне улицы – витрины овощного магазина. Полки ломятся от банок с джемами и компотами. Желтеет гора лимонов, зеленеет стог зеленого лука, яблок – хоть возами вывози…

Глаза садовода окончательно раскрываются.

Он подбирает пригоршню рыхлого снега и нюхает его. Господи, как пахнет свежий снег!.. Тарахтят железные прутья, если по-мальчишечьи провести по ним палкой… Какую-то тайну хранят тяжелые кованые столетние ворота… Безмолвные легенды нашептывают черепичные крыши старого города… Падает вниз сосулька и разбивается на сотни сверкающих, сияющих алмазиков… О чем-то хочет поведать гранитный сфинкс, отдыхающий у ворот старинного дома… Манят к себе японские гравюры из Дворца выставок… Влечет россыпь хрустальных звуков из окон консерватории… А рядом, прямо на улице, пестрит заваленный книгами стол и бьет ногой об ногу замерзшая продавщица.

Садовод, смакуя, рассматривает том за томом. Слегка поколебавшись, выбирает альбом репродукций Веножинскиса. Может, потому, что на его картинах мало земли, да и та поросла кустарником, некопаная, неудобренная… Альбом дорогой, поэтому приходится выворачивать карман, чтобы набрать нужную сумму. Билет на концерт можно купить и завтра…

Глаза садовода открываются так широко, что дальше некуда.

Ах, как же он теперь прекрасно заживет! Сад, конечно, побоку! Продать. И чем скорее, тем лучше. Если не за полную стоимость, то хоть за полцены. За треть!

«Люди, купите у меня сад! Люди! Вы только послушайте! Отдаю за бесценок свой сад-огород. Обработанный участок с домом и сухим, глубоким, удивительно прохладным погребом – такого погреба днем с огнем не сыщешь во всем нашем садовом товариществе! В моем погребе овощи месяцами остаются свежими, будто только-только сорваны, – лучше, чем в холодильнике! Да что там холодильник! Люди добрые! Возьмите у меня этот сад-огород даром! Никакой платы не надо! Я даже доплачу вам, если снимете у меня с души этот камень… эти оковы… чтоб ее… эту… эту…»

– Уже тут? – прерывает его пламенный внутренний монолог сосед по участку, чуть не сбивая садовода с ног.

Садовод смотрит на него широко открытыми глазами, как на пятно проклятого прошлого, от которого отделаться труднее, чем от самого сада.

– Чему радуешься? Небось купил уже? – спрашивает запыхавшийся сосед.

– Кое-что продаю, а кое-что и купил! – вызывающе отвечает наш садовод, гордо сунув под мышку увесистый альбом с репродукциями.

– А я только-только узнал…

– Что узнал?

– Ну как же – в магазине семена кольраби выбросили!

– Выбросили… кольраби?!.

У садовода слабеют ноги, и он вынужден прислониться к железным прутьям.

– А мне… еще хватит? – с дрожью в голосе спрашивает он.

Сосед молча кивает и поспешно убегает. Побледневший садовод ощупывает свои опустошенные карманы.

– Прошу прощения, – обращается он к продавщице, – нельзя ли мне вернуть вам этот альбом?

– Назад не принимаю, – потирая застывшие руки, бросает она.

– Так, может… за полцены?

– Нет.

– Умоляю вас, – чуть не плачет садовод, – хотя бы за треть!

– Сказала – и все!

Земля ускользает у садовода из-под ног. И все из-за этого проклятого альбома, из-за этого… этого… этого…

– Тогда забирайте даром! – Он швыряет альбом на стол и, закусив губу, чтобы не разрыдаться от отчаяния, бросается вслед за соседом.