Текст книги "Дети Ченковой"

Автор книги: Винцент Шикула

Соавторы: Франьо Краль,Людо Ондрейов,Мария Янчова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 26 страниц)

СКАЗКА О ЗАКОЛДОВАННОМ

– Если сейчас кому-нибудь сказать, что когда-то я был браконьером, всякий возмутится, – принялся однажды рассказывать мне дядюшка Томашович. – В те-то времена любой порядочный человек браконьером был. Те, кто послабодушней, дома отсиживались, перья щипали или фасоль перебирали, если была она у них. Да и фасоли-то, милый мой, не всегда хватало. Вот однажды оделся я потеплее, карабин под куртку сунул и, чуть смеркаться стало, из дома улетучился.

– Вы, значит, вроде как волшебник были?

– Вот об этом-то я и собираюсь тебе рассказать.

– О волшебниках?

– Пожалуй, не совсем так. Словом, ты лучше послушай! Взял я тогда карабин: поищу, думаю, какого-нибудь зайчишку. Добежал я, значит, до Ку́клы, где Не́спал капусту сажал. Никакой капусты, понятно, там не было, разве что кочерыжки остались, да и те гнилые, мерзлые. Я там расставил силки. И решил я посмотреть, а то вдруг придет еще кто-нибудь да заберет добычу, и с силками вместе. Прошел я по силкам, все до единого обошел – нигде ничего. Обозлился я: домой-то с пустыми руками воротиться неохота. «Перейду-ка вон там через ручей, может, и подкараулю кой-кого». Вечер был ясный. А ты и сам хорошо знаешь, что в ясный зимний вечер мороз сильнее. Поднял я воротник, разок-другой шмыгнул носом, пока до ручья дошел. Подумал еще: раз такая стужа, ручей-то, поди, замерз и перебраться на другой берег ничего не стоит. Холодно-то холодно, а лед-то обманчив оказался. Ступил на лед, а он как затрещит! Я обеими ногами и ухнул в воду, полны башмаки воды набрал. Тьфу ты, пропасть! Только этого мне недоставало! Бранился я, чертыхался, а домой без зайчишки вернуться не хочется. Чтобы не замерзнуть, надо ходить. А если ходить, так зайцам и на меня и на капусту наплевать будет. Стал я за самую толстую ольху и жду. Стою полчаса, час, два часа будто прикованный, а зайцами и не пахнет. И мышь не прошмыгнула, в снегу не завозилась. Наконец появился какой-то заяц, первую попавшуюся ему на пути кочерыжку принялся грызть, да от меня далеко уж очень. Высунулся я из-за дерева, а заяц стрекача дал. А больше ни единого зайчишки нет как нет. Что такое? Уже не высылали ли зайцы вперед разведчика, а он меня заметил и остальных предупредил. Так и до самого утра проторчать тут можно! Нет, не выйдет! Зайцы – звери глупые, их сто раз спугни, а они, если голодны, все равно к капусте вернутся. Погожу, думаю, еще минутку и, если не появится никто, пойду домой да под перину забьюсь, а завтра на ворон поохочусь или на куропаток. Еще полчаса минуло – и хотя бы тебе один заяц! Выругался я и решил – домой надо идти! Только хотел шаг сделать – что за черт! – нога-то к земле пристала и ни с места. Что за чудо такое, думаю? Попробовал другую ногу переставить, и ее тоже от земли никак не оторвать. Я так и обомлел. Заколдован я, что ли, на самом деле? Чего-чего только не наслушался я об околдованных людях, но никогда мне в это по-настоящему не верилось. Как все это надо понимать? Непременно я заколдован, как тот парень из Штефановой…

– В Штефановой околдованный человек был? – перебил я дядюшку Рафаэля.

– Если бы только в Штефановой! И в Гальмеши, и в Боровой. Хуже всего было с этим парнем в Штефановой. Ведь он ни высморкаться, ни рукой двинуть не мог. А я хоть сразу вытащил тряпочку, которая мне вместо носового платка служила. Ну вот! Хоть в этом-то мне повезло! Высморкаться и руками шевелить могу, хоть и держит меня на месте какая-то сила, не отпускает никак, и ботинки словно к земле гвоздями прибиты. И вдруг на грушковецкой колокольне полночь бьет! Плохо мое дело! Надо поскорее с этого места убираться. Убираться! А как? Пробую нагнуться. В пояснице хрустнуло, а в общем, играючи, я нагнулся, и тут меня осенило: разуться я надумал. Расшнуровал ботинок – и ногу вон! То же и с другой ногой проделал. Оставил ботинки как есть и сломя голову домой помчался. Вбежал в дверь, когда и в Краловой бить часы начали. «Слава тебе, тетереву, – подумал я, – что грушковецкие часы ушли вперед на целых пятнадцать минут».

КАК ВОЗНИКАЮТ СКАЗКИ

Дядюшка Рафаэль замолчал и с любопытством уставился на меня: как-то я еще отнесусь к его рассказу?

– Дядя Рафаэль, и все это взаправду было? – спросил я.

– Вправду, конечно.

– Но как же вы были заколдованы?

– Я и сам хотел бы знать.

– По-моему, просто ваши ботинки примерзли.

– Примерзли? Гм… А ты слыхал когда-нибудь, чтоб ботинки чьи-нибудь примерзали?

– Нет, не слыхал.

– То-то и оно. Головой ручаюсь, что меня, ясное дело, околдовали.

– Но ведь такое только в сказках бывает.

– А со мной вот близехонько, под Куклой, было!

– Морозило ведь?

– Ну, морозило.

– И перед тем вы в воду прыгнули?

– Прыгнул.

– Так ваши ботинки непременно примерзнуть должны были!

– Да что ты мелешь! Малым ребенком меня считаешь, что ли? Говорю, был околдован, значит, так оно и было. Знай я, что ты к этой истории так отнесешься, лучше ничего бы не рассказывал. Теперь, пожалуй, на смех меня подымешь или где-нибудь людям разболтаешь.

– С чего это я болтать стану?

– А ты не из таких?

– Нет.

– Меня и так это сердит.

– Что сердит?

– Что я пустые разговоры с тобой завел.

– Почему же пустые?

– Раз ты мне не веришь.

– Я вам верю!

– Чему же ты не веришь?

– Сказкам.

– А почему?

– Нельзя сказкам верить.

– Кто это тебе сказал?

– Нельзя.

– А вообще-то ты знаешь, откуда сказки берутся?

– Как это – берутся?

– А вот как. Приключится с кем-нибудь что-либо, а он людям о том расскажет. Вот и сказка готова.

– А если в сказках всякие небылицы рассказываются?

– Так ведь и с людьми всякое в жизни бывает. Как сказка-то начинается? «Жил-был король…» Что ж, королей никогда не было? Ха-ха-ха! Сколько еще было-то! Иную сказку так начинают: «В некотором царстве, в некотором государстве, за тридевять земель…» Могло так быть? Непременно так и было. Где-нибудь должно быть тридевятое или тридесятое и какое угодно государство. И в каждом из них события разные происходят, а пока до нас из такой дали новости дойдут, нам все удивительным может показаться. Не так разве?

Я хмыкнул.

Дядюшка Томашович рассердился:

– Послушай! Раз ты к моим словам относишься несерьезно, в другой раз ничего тебе не скажу.

– А что я плохого сказал?

– Чего же ты все хмыкаешь?

– Если хмыкнул я, так плохого ничего сказать не хотел.

– И я тебе ничего плохого не сказал.

– Гм… И много тогда браконьеров этих самых было? – вернулся я к сказкам.

– Много. Когда есть людям нечего, браконьеров, преступников и всяких негодяев много по свету шатается… Ой-ой-ой! Но того негодяем считать надо, кто без нужды негодяем стал. У него и крыша над головой есть, и еда, а он развлекается и думает: какую бы еще гадость людям сделать? Вот это негодяй настоящий! А приходится человеку по свету шататься, и он даже воровать вынужден, чтобы себя и семью прокормить. Так разве он негодяй?

– Нет.

– Вот и я так думаю. В сказках-то говорится о тех и о других, о добрых и злых людях. Добрыми и злыми их называют по заслугам. Расскажешь обо мне людям – вот тебе и сказка на свет появилась. Я расскажу о тебе – будет две сказки… Смотри-ка! Корова-то у нас за колючую изгородь забралась! Ну-ка, гони ее оттуда!

Я побежал за коровой.

ПОЧЕМУ КУКУЮТ КУКУШКИ

На Грефтах есть такая бревенчатая избушка, а в ней только железная кровать, деревянная скамейка и маленький дубовый стол. За избушкой бежит ручеек, который делит деревенские луга на две равные части, и мы пасем стадо то на одном, то на другом берегу.

Летом ручеек похож на овражек: русло у него глубокое, а воды в нем совсем мало. Чуть отойдешь в сторону – и журчания совсем не слышно.

А весной и осенью ручеек вздувается, вода начинает шуметь громче, отрывает от берегов землю, и тогда он похож на настоящую речку.

Я всегда сердился, что никто для этого ручейка никакого названия не придумал.

И по этой причине его ни на какой географической карте не обозначили, как и Грушковца на обыкновенной карте вы тоже не найдете.

– Дядя Рафаэль! – окликнул я дядюшку Томашовича.

– Ну?

– А как вы назвали бы эту речку? – спросил я.

– Речку? А для чего эту речонку называть?

– Попробуйте дать ей название!

– Грушковец.

– Грушковец – это деревня.

– Тогда Грушковица.

– Грушковица?

– Да.

– Почему так?

– Где деревня Грушковец, пусть речка будет Грушковица.

Это мне понравилось. С этих пор я так и буду называть эту речку. Я взял камушек и кинул его на другой берег.

Дядюшка Рафаэль, чистивший свой корнет, поглядел на меня.

– Как по-твоему, который час? – спросил он.

– Шесть.

– Шесть часов? А по-моему, уже больше.

– А мне кажется, что шесть.

– Сбегай-ка в избушку!

Я мчусь вдоль ручейка, срываю по пути лиловый цветок чертополоха и бросаю его в воду.

Грушковица уносит цветок.

Будь в речке воды побольше, понесла бы она и меня. Да плавать-то я не умею!

Если бы Грушковица была настоящей рекой!

Быстро возвращаюсь к дядюшке Рафаэлю.

– Так который же час? – спрашивает он.

– Половина седьмого.

– В самом деле? Вот видишь, я был прав.

Я сажусь подальше, чтобы послушать кукушку, которая кукует не умолкая…

Если бы была Грушковица рекой!

Да о чем я все время думаю?

Дядюшка Рафаэль продолжает чистить свой корнет.

– Дядя Рафаэль!

– Ну?

– Почему кукушки кукуют?

– Что-о?

– Почему кукушки кукуют?

– Кукуют, потому что сейчас лето.

– Но почему все-таки они кукуют?

Он ничего не ответил. Положил корнет на траву, поискал сигареты в карманах.

– Дело в том, – сказал он, помолчав, – что все, кажется, ясно, а как подумаешь – непонятно. Ты знаешь, почему растет трава?

– Нет, не знаю.

– И я не знаю. Скорее всего, потому, что не может она в земле выдержать. Солнышко ее слегка приголубит – и покоя у травки как не бывало. Так, должно быть, и с кукушками получается. Кукуют, потому что сил нет удержаться.

Снова тихо!

Дядюшка Рафаэль курит, я бросаю камушки через ручеек.

– А вам не хочется кукушкой стать? – спрашиваю я.

– Нет, не хочется.

– А почему вы не хотите стать кукушкой? – допытываюсь я.

– Не хочу, вот и весь сказ.

– А почему все-таки?

– Тогда куковать бы пришлось!

– И удержаться вы не смогли бы?

– Зачем же мне куковать, когда я трубить могу? – сказал дядюшка Рафаэль и громко рассмеялся.

Мы встали и принялись загонять коров за деревянную изгородь.

Быстро наступил вечер. Мы поели хлеба с салом, напились воды из ручейка.

– Хорошая вода! – похвалили мы.

Если бы была Грушковица рекой!

Мы улеглись, когда уже совсем стемнело. Дядюшка Рафаэль лег на кровать, я растянулся на скамейке и накрылся толстым одеялом, еще раз обдумывая все наши разговоры.

Кукушка не может вытерпеть и кукует…

Дядюшка Рафаэль не может вытерпеть и играет на корнете…

НАШИ РАЗГОВОРЫ

– Что ты сделаешь с деньгами? – спросил меня дядюшка Рафаэль на другой день.

– С какими деньгами?

– С теми, что ты здесь заработаешь.

– Куплю себе транзистор.

– Ну вот еще!

– Что?

– Скучное дело!

– Почему?

– Гм… Почему? Человек слушает, слушает, а потом сам уже ничего не выдумает. Когда-то люди думали больше. Когда-то и пели больше и один-два спектакля ставили за зиму. А теперь ничего люди не делают.

– А людям ничего и делать не надо.

– В том-то и дело. Только они меры в своем безделье не знают.

– А что же им надо делать?

– Так ведь я сказал. Прежде здесь, в Грушковце, люди сами спектакли ставили. Хор был. Пел на четыре голоса. Времени-то было у людей меньше, а его на все хватало. Теперь и настоящего голоса человеческого не послушаешь. Идешь здесь по лесам, бежишь по тропинке, дивишься: кто это, мол, так красиво поет? А подойдешь поближе и видишь, что не человек это, а транзистор. И в поезде и в автобусе у всякого нахала транзистор хрипит, людям и поговорить нельзя. Во всем мера должна быть…

Устанем мы от разговоров, и тогда дядюшка Рафаэль уходит куда-нибудь под дерево, в холодок, и спит.

В это время за коровами присматриваю я один. Выспится он, проснется, в избушке свой корнет берет и проигрывает гамму. Это мне намек. Я оглядываю коров, не забралась ли какая куда не надо, и бегу к дядюшке Рафаэлю.

– Сыграем? – спрашиваю я его.

– Сыграем.

– Что же мы сыграем?

– Скажи ты!

– «Возле Орешан…» – предлагаю я.

– Нет, что-нибудь другое.

И дядюшка Томашович, немного подумав, начинает.

Я подхватываю аккомпанемент.

– Понимаешь, – объясняет он мне, когда мы проигрываем пьесу до конца, – с игрой на трубе так же дело обстоит, как с ездой на велосипеде. Перестанешь год-другой на велосипеде ездить – глядь, сидишь уже на нем неуверенно. Как перестанешь трубить – «мундштук теряешь». А без этого что сделаешь? Ничего! Так ведь?

Я соглашаюсь.

– Когда я еще в армии был, – рассказывает он дальше, – служил со мной некий Блеха. Так капельмейстер запирал Блеху в комнату, совал ему в руки трубу и приказывал: «Труби!» И этот Блеха трубил там добрых четыре часа. И замолчи он хоть на одну минуту, капельмейстер, бывало, тут как тут.

Неподалеку каменщики работали, так от этой трубы чуть с ума не сошли. Сначала они только покрикивали, а потом и кирпичи бросать начали в нашего Блеху. А он все трубил и трубил, пока не приходил капельмейстер и не говорил: «Хватит!» Ну как? Сыграем еще? – спросил после этого дядюшка Томашович.

– Сыграем.

Мы сыграли еще четыре песенки. Отложив инструменты, снова говорим о духовом оркестре и вообще о музыке. Музыка действует на человека, от нее он становится лучше. Дядюшка Томашович сказал об этом так:

– Посмотри, как на вечерке бывает. Приходит на вечерку человек, и может быть, он не знаю уж какой скупердяй. А как заслышит музыку, давай музыкантам деньги совать! Но лучше всего это видно на самих музыкантах. Приглядись-ка к ним получше! Дядюшка Загрушка, к примеру сказать, хороший человек?

– Да.

– А дядюшка Тауберт?

– Тоже.

– Вот видишь. И он хороший, хоть и барабанщик всего-навсего. Или дядюшка Алексин.

– Он тоже хороший.

– Вот как здорово! – воскликнул дядюшка Рафаэль и почесал за ухом. – Кто же плох?

– Никто.

– Ну-у?..

– В Грушковце все хорошие.

– Ты так думаешь?

– Да.

– А почему все они хорошие?

– У них есть духовой оркестр.

– Ты сам до этого додумался?

– Сам.

– Я вижу, ты понимать кое-что начал.

Мы обходим деревянную изгородь и снова возвращаемся к бревенчатой избушке. Теперь мы беседуем о другом. Дядюшка Томашович уверяет, что нынче вина будет много. Виноградарям в этом году бочек не хватит. Это хорошо, что вина вдоволь будет.

От этих разговоров, не знаю уж как, мы перешли к Югославии, Италии и всем другим странам, где выделывают вино.

– Мир велик! – вздохнул дядюшка Рафаэль, когда мы перебрали уже по крайней мере с дюжину стран.

– Вы свет повидали?

– Да, повидал много кое-чего. Кто в армии побывал, тому и свет повидать довелось.

– Вы повсюду были?

– Да, был.

– И как там?

– Так же, как и у нас здесь. Солнце повсюду одинаково кругом земли ходит.

– Солнце кругом земли не ходит.

– Разве?

– Не ходит оно по кругу.

– Кто это тебе сказал?

– Я это знаю.

– Но если на солнце поглядеть, так оно землю кругом обходит.

– Это земля вертится.

– Земля?

Я кивнул утвердительно.

– Ты это серьезно? – засмеялся дядюшка Рафаэль.

– Серьезно.

– Это просто так говорится.

– Мы про это учили.

– Учили?

– Да, учили.

– А почему она вертится?

– Вертится, потому что круглая.

– Иди ты! И вправду это просто так говорится.

– Колумб открыл Америку…

Я хотел было рассказать ему о Колумбе.

– Ему ничего не стоило открыть ее, раз уж она на свете была.

– А другие доказали…

– Что доказали?

– Что земля круглая и вертится.

– Кто это доказал?

– Коперник.

– Коперник?

– Да, он.

– Такое имя я уже слышал. И этому тебя в школе учили?

– Всякий это учит.

– Гм… Но я кое-что такое читал в газетах… Гм… Кто его знает? В твои-то годы я в школу много не заглядывал. Значит, как же звали этого человека?

– Коперник.

– А того, кто открыл Америку?

– Колумб.

– Колумб?

– Да.

– Легко было Америку открыть, если она уже существовала.

Наступает молчание. Потом дядюшка Рафаэль заводит речь о другом.

– Послушай! А ты знаешь, что в воскресенье мы поедем на дожинки?[16]16
  Дожи́нки – праздник по окончании жатвы.


[Закрыть]

– А зачем мы туда поедем?

– Играть.

– И я поеду?

– Понятное дело, поедешь. Мы в Пезинке на дожинках будем играть. Вот как здорово мы весь Пезинок взбудоражим!

– Ха-ха-ха-ха! – засмеялся я. – Что же мы будем играть?

– Все.

– И «Злату Прагу»?

– И «Злату Прагу», и «Победу»!

– А потом?

– Потом сыграем «Возле Орешан…».

– Ха-ха-ха-ха! Грянем?

– Грянем!

– А кто за нас коров пасти будет?

– Да уж кто-нибудь найдется.

Я МОГ БЫ ПРОДОЛЖАТЬ

Взрослые могут сказать, что эта книжка не кончена, но и они, бывает, ошибаются. Ошиблась же учительница, сказав, что у меня музыкального слуха нет. Ее почему-то с толку сбил мой голос. Виноват я разве, что так рычу? Нет, не виноват. Учительница поет и говорит этаким высоким писклявым голоском, она и не заметила бы меня, если б мы все пели с ней в один голос.

В духовом оркестре высокий голос у кларнета или у корнета. Дядюшке Загрушке или дядюшке Алексину и в голову не придет приказывать мне сыграть на геликоне такой же высокий звук, как они.

У всякого инструмента свои возможности. И не только у инструмента. Если Яно Матейка не может перекувырнуться, это еще не значит, что он ни на что не годен. Нет никого в классе старательнее Лацо Гельдта, а у него двойки были за год. Разве это не странно?

Я мог бы еще продолжать, но это ни к чему. Упомяну еще только о том, как мы играли на празднике дожинок.

Мы прошли, играя марш, через весь городок, а за нами валила толпа. Потом мы остановились на площади и еще целый час играли.

– Кто это, что за музыканты? – спрашивали все друг друга.

– Грушковецкие, – сказал какой-то человек. – Я гляжу на их геликон.

– Геликон? У них два геликона. Нынче не во всякой деревне такое найдется.

– Знаю, знаю. Да ведь я на их геликониста гляжу. Удивительно, как он такую громадную трубу тащит?

– Тащит, как не тащить! Удивительно, как у него дыхания хватает играть?

Я оглядываюсь и вижу отца в толпе, а рядом с ним новехонький велосипед.

– Папка, чей это велосипед? – спрашиваю я.

– Твой, – смеется отец. – Разве я тебе не говорил, что когда-нибудь его куплю?

– Ребята, внимание! – командует дядюшка Загрушка, и мне приходится отвернуться от отца.

– Грянем, что ли? – спрашивают музыканты.

– Грянем!

– Что грянем? «Злату Прагу» или «Победу»?

– Сыграем «Возле Орешан…».

Дядюшка Загрушка косится, поднимает руку, и мы начинаем играть.

Стоящие вокруг нас запевают:

 
Возле Орешан
Гладкая дорожка,
Как ладошка…
 

Дядюшка Загрушка прикладывает к губам мундштук и присоединяется к тем, кто играет мелодию…