Текст книги "Лед под кожей"

Автор книги: Вилма Кадлечкова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 25 страниц)

– Гляди-ка, старик Зулу уже там! – пробормотал Джеральд под нос. – Ну, конечно. У «Рувензори ньюс» транслятор прямо у дороги, у скотин африканских.

Камёлё почти его не замечала. Она закрыла глаза, совершенно замученная чудовищным наплывом противоречивых эмоций. «Лӱкеас Лус жив. Но фомальхиванин тоже. А зӱрёгал – в объятиях Аккӱтликса, на тропе верных, в воротах мучеников, где душа его сливается с Космическим кругом Совершенного Бытия… о Высший из Высших, освяти ее навеки!.. ибо предназначение его…»

Она бросила испуганный взгляд на три кольца серебристого холода, тяготящие ее запястье; в тихих глубинах своих мыслей она ясно слышала, как зӱрёгал говорит с ней.

«Мертвые добиваются исполнения своих последних желаний, Камёлё».

Другими словами – его предназначение теперь на твоих плечах.

– Ну уж нет! – воскликнул в этот момент Джеральд. – Это же не… Господи, вот это я называю ситуацией!

Камёлё резко подняла голову. Она не могла понять, испуган Джеральд или смеется.

На увеличенном изображении перед ее глазами трепетало лицо Лукаса, совершенно поглощенного чем-то на небе.

– Аш~шад! В коридоре! – выкрикнул он и показал вверх.

Джеральд стукнул по клавиатуре и переключился на дальнюю камеру. Теперь было видно, что по скоростной дороге летит еще один поезд, какой-то из тех, до которых не дошло оповещение из диспетчерской… то есть поезд, управляемый человеком вместо компьютера, какой-то реликт, аномалия или бог знает что. Машинист уже понял, что с тоннелем впереди что-то не так, и отчаянно пытался тормозить; но инерция была слишком сильной. Несколько мгновений все зрители ждали затаив дыхание, их снова охватил ужас; а затем поезд просвистел через обруч последнего эмиттера, будто цирковой тигр в прыжке, и оказался в пустоте. Солнце блеснуло на серебряных каннелированных боках… радугой заискрилось на голографических буквах, использовавшихся последний раз в прошлом веке. Не нужно было читать всю надпись, чтобы все понять: «Первый трансатлантический воздушный поездной состав… исторические экскурсии каждое воскресенье».

Кэрол Беннет снова завизжала.

Ее, должно быть, насквозь пронзил ужас, как и всех наблюдающих медиантов, которые хоть сколько-нибудь серьезно относятся к своей работе. Это был настоящий ночной кошмар и в то же время лакомый кусочек для криминальной хроники: поезд, полный семей на экскурсии, старичков, детей. Камёлё смотрела с ледяным ощущением абсурда, как поезд несется на верную гибель… из всех возможных комбинаций самая бессмысленная – именно этот поезд, здесь, сейчас. В такие моменты Судьбу чувствуешь физически. Она выступает на поверхность вещей, будто стальная сеть.

Предзнаменование исполнится.

В эфемерной тишине, которая предшествует катастрофам, фомальхиванин прыгнул.

Это был очень длинный, явно пятидесятиметровый прыжок, снятый камерами со всех возможных и невозможных ракурсов. Реяли зеленая туника и золотые полоски на рукавах Аш~шада – он выглядел как настоящий волшебник. Его тело перевернулось в воздухе и оказалось ровно там, куда падал поезд. Аш~шад хлестнул руками, и от его пальцев разлетелись искры. В дикой спешке он из воздуха сплетал светящиеся тросы – во всяком случае, так это выглядело на камерах. Каркас крова вдруг окружил его, словно ноги гигантского паука. Он поднимался, будто паук этот вставал. Молниеносно вырастал. Превращался в гигантский купол. В призрачное здание. В сеть. Он был огромным. Массивным. Неописуемым.

Камёлё смотрела на все это будто на привидение. У нее было представление о подобных вещах. Слишком хорошее.

«Они не могут этого знать. Это ведь невозможно. Но… хоть это и невозможно – это именно оно.

Рё Аккӱтликс, Аккӱтликс всемогущий».

Поезд врезался в светящуюся поверхность сети, погрузился в нее и гладко изменил направление. Сеть прогнулась почти до земли, но выдержала. «Сколько же там тонн, какая скорость, какая безумная нагрузка», – потрясенно думала Камёлё. Ее губы безмолвно двигались. Она поймала себя на том, что спустя столько лет снова молится.

«Если глееварины с Хиваив способны на это… кто их, прости господи, остановит?!

Зӱрёгал был прав. Это самая большая опасность, с которой когда-либо сталкивалась Ӧссе».

Сеть покрыла сводом область, полную обломков, и мягко направила поезд на свободную полосу под дорогой. Еще добрых пятьсот метров гигантский корпус поезда скользил по траве. Замедляя ход, он оставлял в глине черную борозду. Затем энергия кончилась. Поезд остановился – так обыкновенно, так гладко, будто просто приехал на конечную станцию. Серебристые волокна паутины еще несколько мгновений развевались вдоль раскаленных пластин металла на его боках, затем вдруг опустились, погасли и исчезли.

– Он поймал его! Ты видала такое хоть где-нибудь? Просто махнул руками, сделал какую-то волшебную сетку, взял да поймал поезд! – выкрикивал Джеральд и бил себя по коленям. – Мне нужно туда! Сейчас же поеду. Хочу срочно взять интервью у этого мужика!

Он треснул по клавиатуре и переключился на приватный звонок.

– Господин Хильдебрандт? Вы слушаете? Когда можно связаться с вашим фомальхиванином? Я хочу забронировать преимущественное право на…

Камёлё молниеносно сползла с дивана и прошмыгнула на кухню. Ни в коем случае она не хотела, чтобы Лукас увидел через нетлог, как она сидит в гостиной Джеральда Крэйга.

Все равно она видела достаточно. И могла себе представить, что последует дальше – сентиментальные сцены, бессвязно пересказанные человеческие судьбы, пафосные речи. Спасенные детишки выходят из спасенного поезда. Счастливая мать в слезах бросается фомальхиванину на шею. Растроганный отец по-мужски похлопывает его по спине. Плачут все – громко, обильно, без конца. Камёлё закрыла дверь, чтобы ее не отвлекали изображения с телестены. А еще закрыла глаза.

Она хотела услышать совсем другие комментарии.

«Огромный порыв ментальной энергии. А Лӱкеас Лус… совсем близко. Такой вихрь мутит воду. Поднимает волны. Срывает плотины. Ломает замки памяти».

Камёлё видела ее в протонации: мысль Луса, будто пятно темного огня, убегающую на фоне огненных языков эмоций. Остальные возбужденно препирались, говорили, теряли сознание, плакали, и всех разом охватывала то истерика, то волнение, пока синеватая корона ауры Луса пылала среди этой суматохи ядовитым светом. Над ней простиралась зеленоватая радуга: след невиданного прыжка фомальхиванина, победная дуга глееваринской силы. «Разве можно такое проглядеть? – думала с опаской Камёлё, пока всматривалась в высоту. – Всех нас это выбило из колеи».

Да, как и ожидалось: вот и золотистые нитки чужих мыслей. Осторожно и испытующе, на ощупь, с удивлением прикасались к необычному сочетанию цветов.

«Кто уже заметил? Разведчики Парлӱксӧэля? Маёвёнё? Герданцев?

Аӧрлёмёгерля?!.

Или Они?!»

Камёлё почувствовала, как по спине течет ледяной пот. Космос вдруг показался ужасающе близким; самое страшное в нем то, что даже самые жестокие жертвы ӧссеан не остановят. Они так отчаянно пытались не привлекать внимания! Регулировать глееваринские способности, хоть это и влекло за собой драконовские меры и строгие запреты. Глееварины не имели права исполнять церковные функции. Не имели права иметь детей. Если говорить о психотронике, действовало первое правило безопасности: ограничение множества… и множество ограничений. Для Аӧрлёмёгерля это было практически жизненной целью.

А теперь это!

Ощущение угрозы, которое преследовало Камёлё с первой минуты, когда она обнаружила следы Лукаса в храме, вдруг усилилось и дошло до паники. Она бы предпочла, чтобы вся эта игра, что началась уже так давно, прошла бы где-то не здесь, как можно дальше от нее, чтобы Судьба ее от этого уберегла; но она уже была во всем этом замешана. Мертвый зӱрёгал встречался с ней, здесь, – невыносимое обязательство, серебристый холод на запястье. Ее тяготили обещания, которые она давала когда-то, еще на Ӧссе. А мысль о Лусе ее пугала – о Лусе, в голове которого была бомба замедленного действия, о которой он не знает сам; о Лусе, окруженном темнотой, фанатичном, бессознательном, балансирующем в тумане на краю пропасти.

А пропастью был фомальхиванин.

Глава восьмая

Уррӱмаё

– Ваши руки, пожалуйста. Положите их сюда.

Лукас дернулся и очнулся, рассеянно снял нетлог и прижал ладони к решетке дезинфекционного излучателя. Куда ни посмотри – никого, рядом была только эта девушка в красном комбинезоне; а вокруг лишь развалины и мертвый зӱрёгал. В эфемерной тишине. В полной пустоте. Перед этим высыпала куча спасателей, но сейчас все убежали к поезду. К Аш~шаду. В круговорот событий. К месту происшествия. Девушка побежит тоже, как только управится с этой мелочью.

Телеконференция продолжалась через нетлог Зулу Зардоза; медийный образ жил своей жизнью, как джинн, выпущенный из лампы. Теперь дело уже касалось не отдельных личностей. Лукас почти физически чувствовал, как сам он остается в стороне… как теряет над ситуацией контроль.

Над медийными образами.

Над собой.

Он уставился на сочащиеся ранки на вполне знакомых потрескавшихся пальцах, но его сознание ожогов не признавало. Головная боль была столь ужасна, что, кроме нее, Лукас ничего не воспринимал. И все же ее силы не хватало даже для того, чтобы заставить его скривиться. Сознание не признавало вообще ничего во всем теле. Вероятно, он был в шоке. Где-то в другом мире.

По крайней мере, ему явились видения.

Все сливается в полумраке и дыме. Но он знает, что ӧссеане смотрят: он чувствует их янтарные глаза за стеной темноты. Гремит лебедка, и намотанная цепь скользит по камням; она натягивается и дергает его за руку, тащит его к огню на аиӧ. Лукас вдруг понимает, что его осудили на смерть. И знает, на какую.

Его вторую руку что-то тяготит. Он не осмеливается на нее посмотреть. Он не знает, что у него в руке, но вспоминает совершенно четко, что руку ни в коем случае нельзя сжимать в кулак. Нельзя смыкать пальцы. Это он вбил себе в голову. Когда-то. В самом начале. Половину вечности назад.

Чайная свечка?..

«Да, так и есть», – вдруг понимает он. Это ведь миска с водой. Так делается у ӧссеан. Вода не должна пролиться. Свечка не должна погаснуть. Ладонь не должна шевелиться, что бы ни происходило.

Очередной рывок цепи. Огонь все ближе. Лукас уже чувствует жар, первую волну под ногтями, и быстро сгибает пальцы, чтобы его отдалить… но движение неумолимо – цепь тянет руку в огонь. Животный страх распирает льдом грудь, парализует мысли, пробуждает в нем крик уже сейчас; но есть и вторая рука. Обязательство. Предупреждение. Напоминание, что дело серьезное. Лукас стискивает зубы. Воспоминание впивается в его голову и сжимает, будто кольцо из платины. Сдавливает горло все сильнее, а последняя вспышка разума вызывает в нем решимость.

Боль вдруг совершенно отключает его мозг. Парализует сознание, ослепляет глаза, расплавляет душу. «Лардӧкавӧар, лӱкеас лус, кё мёарх арӧ», – бесконечно повторяет Лукас мысленно. Слова литургии обвивают его будто сеть. Она не дает его растрескавшимся мыслям распасться, как реставратор, который чинит кувшин, как чинили горшечники в старину, и стягивает черепки, чтобы между ними не осталось щелей. Время замерло в парализующем напряжении. Мир остановился во время падения. Осколки не могут рассыпаться.

Свеча не погаснет. Вода не прольется.

Лукас вздрогнул. «Это была всего лишь виртуальная реальность, – вдруг понял он. – Теперь я на Земле. Тут Аш~шад. Обрушившаяся дорога. Мертвый зӱрёгал.

Мои руки правда обожжены».

Но он не мог в это поверить. Ни в чем из этого он не был уверен на сто процентов. Еще оставалась возможность, что всё это – все развалины, молодая медсестра, пепел, почерневшая трава – наоборот, ему лишь кажется.

Лукас закрыл глаза.

Перед его внутренним взором назойливо вертелось другое лицо… неопределенное, глаза завязаны платком. «Как Аш~шаду удавалось прыгать и сражаться, если он ничего не видел?» – невольно спросил себя Лукас, но об ответе не задумывался.

Сражаться.

– Ты должен сражаться, абӱ Лӱкеас Лус, – сказал кто-то с призывной настойчивостью. – Не дай себя сковать. Не дай себя ослепить.

Ослепить – это точно. Все эти вспышки искр в небе, на которые он смотрел ранее, теперь набились ему в глаза как песок. Из-за них он не мог сосредоточиться на лице.

Настойчивость была недостаточно настойчивой.

Платок, однако, черный, гладкий, без узоров. Никак не золотой. А мужчина этот – не Аш~шад. Это ӧссеанин. Лукас видел его совершенно четко, стоящим в алькове какого-то ӧссенского дворца. «Скӱтё», – предположил он. – Хотя нет. Глубокие тени, фиолетовое небо – это не Ӧссе».

Он вяло размышлял; перекладывал образ в голове как кусочек пазла, который никуда не подходит.

«Рекег. А может, даже Гиддӧр… разве такое возможно?»

Парамедик вытащила из переносного холодильника две пластинки синего регенерирующего геля, сняла с них упаковку и приложила к рукам Лукаса.

– Если не хотите ничего против боли – это ваше дело. Но сначала будет немного неприятно.

«Нет, не будет, – подумал Лукас. – Разве может, Рё Аккӱтликс… разве может что-то еще затронуть меня, будучи бесконечно далеко? Что вы знаете о боли. Мне так все равно». Он отупело смотрел, как гель от тепла размягчается и принимает форму пальцев, словно намоченный целлофан. Какая там боль. Он не чувствовал даже холода.

Ему вдруг показалось, что вместо геля он видит мицелий: скользкую поверхность гриба, которая точно так же висела на его руках… когда-то, не сейчас, после того, как…

Он ищет что-то в скале. Глубоко в скале, в узком проеме, куда приходится лезть вслепую. И, конечно, в темноте. И ему страшно. Лукас понятия не имеет, что туда могли запихнуть священники; перед этим он, конечно, опросил всех, кого только мог, разбросал сети, использовал весь свой шарм, но никто ему ничего не сказал, даже девушка. Спускаясь вниз, он еще надеется, что наткнется лишь на классический плазмодиальный дисплей, на котором снова придется что-то писать, но потом видит скалу, и надежда его покидает. Тут что-то другое.

Кончики его пальцев скользят по слизкой поверхности. «Натеки, – думает он. – Обычная карстовая пещера, оттуда и ощущение морозной влажности. Или же там грибы; но что меня может удивить в ӧссенских грибах?»

Лукас твердит себе: «Ничего не найти, ничего не потерять». Эта мысль держит страх в узде. До определенного момента.

Рё Аккӱтликс.

Какое заблуждение.

Его голова упала на грудь. Лукас вздрогнул и на мгновение очнулся. Действительность вторглась в его мысли и развеяла туманные образы. Девушка как раз забрала упаковку от использованного геля, энергично встала и отряхнула комбинезон. Она что-то говорила: до Лукаса долетали обрывки слов.

– Вы меня слышите? Ничего серьезного… конечно, гель не снимать… проверять температуру… через два дня на осмотр…

Лукас перестал слушать.

– Я ожидал, что ты примешь это решение, абӱ Лӱкеас Лус, – говорит ӧссеанин. – Тебе не нужно объяснять, какое большое политическое значение имеет это таинство. Планетарной ветви Церкви придется признать его силу и в дальнейшем обращаться с тобой как с верующим, которого Аккӱтликс озарил светом своей милости. Для тебя так будет намного безопаснее…

На лице ӧссеанина блестит лукавая улыбка.

– Конечно, если ты меня чем-нибудь не расстроишь.

– Я постараюсь соответствовать ожиданиям, – выдавил из себя Лукас предписанный ответ.

Старик смеется:

– Да, разумеется! Постараешься и оправдаешь ожидания. В тебе есть и восприимчивость, и необходимая твердость; а еще тот самый вид храбрости. У меня нет опасений, что ты отступишь в трусости, абӱ. Намного больше я боюсь, что те же прекрасные качества, которые дают тебе столько преимуществ, в конце концов могут увести тебя на совсем другую, незнакомую тропу. Ведь легко подвергнуться искушению… особенно если переоцениваешь себя и недооцениваешь опасность.

– Это… я бы… не хотел бы… – заикается Лукас.

Старик одним движением руки обрывает его речь.

– Я знаю, Лӱкеас Лус. Пока ты меня не предавал.

И вновь этот коварный смех; уши ӧссеанина от веселья колыхались, как плавники камбалы.

– Пойдем. Я кое-что покажу.

Он кивает и шагает первым. Перед ними коридор в корабельном стиле, сплошной камень и металл. Черный платок ӧссеанин не снимает с глаз ни на минуту, но совсем не кажется, что ему трудно ориентироваться. Лукас ожидает, что тот иногда то тут, то там коснется кончиками пальцев стены, что будет считать шаги или камни. Но старику ничего этого не нужно. Он не боится своим огромным носом врезаться в стену, не шарит руками перед собой. Его руки, с достоинством сложенные на груди, теряются в складках широких рукавов. Лишь в тот момент, когда коридор расширяется и его перегораживают внушительные стальные двери, он вдруг протягивает руки вперед, и его ладони с точностью чемпиона по прыжкам с парашютом ложатся прямо на тонкие символы, вырезанные на стали. Двери тихо раздвигаются в стороны.

– Сейчас ты стоишь в месте, которого не видел еще ни один чужак, – сказал в тишине ӧссеанин. – Порог Рекега! Это ключ к технологии Далекозерцания, к безопасности Гуёрдабёӧёре, к глубинным структурам Р-А-пространства. Многие представляют, что в Рекеге лежит источник огромной силы, но это не так. Рекег – лишь ее зеркало. В нем сила отражается, а не зарождается. Я привел тебя сюда, чтобы ты понял, как мало у нас времени. Это единственное место, где ты сможешь понять.

Посмотри, абӱ Лӱкеас Лус.

Снаружи, в космосе, начало уже положено.

– Посмотрите на меня!

Образ ӧссенского коридора и дверей ускользнул обратно во тьму.

– Очнитесь! Ну же, попробуйте встать на ноги! – приказывала парамедик и поднимала его руки, чтобы привести в чувство.

Другой рукой она проводила над ним пищащим сканирующим датчиком.

– Я была уверена, что у вас нет внутренних повреждений, но если вы теряете сознание…

«Оставь меня в покое… пожалуйста… я хочу хотя бы минутку тишины! Мне нужно сосредоточиться! Там, внутри, в этих дверях… мне нужно досмотреть до конца! – мысленно умолял Лукас, но это не возымело успеха. – Ну же, девочка! Пусти меня!»

Молодая девушка испуганно отняла руку… будто услышала его.

– Извините. По всей видимости, сотрясения мозга у вас нет, но картина столь нетипичная, что я все-таки позову носильщиков, чтобы…

Лукас открыл глаза. Все-таки он не выдержал.

– Ни в коем случае! – выпалил он и попытался встать.

– Что вы делаете? Осторожно! Ваши руки…

– …выглядят как когти зомби; да, я не спорю, – прервал девушку Лукас.

Он собрал всю энергию и заговорщически ей подмигнул. Затем с улыбкой вытащил пальцы из клетки дезинфекционного излучателя. Синеватый слой геля затвердел, как старые струпья. С тех времен, когда он давным-давно подобными повязками лечил последствия одного ӧссенского таинства, эти технологии, очевидно, сделали большой скачок. Он не чувствовал абсолютно ничего.

Руки.

– Если ты уедешь, абӱ Лӱкеас Лус, все выпадет из твоих рук, – говорит ӧссеанин. – Расстояние не играет роли. Такое давление может исходить откуда угодно. Спрятаться негде. Потому ты должен остаться у источника, ты должен с ними говорить. Должен говорить. Говорить, держать все под контролем. Ты сможешь придумать подходящую стратегию. Переговоры – твоя самая сильная сторона. Мир Хиваив…

Голос вдруг затих. Лукас заметил, что одновременно ослабла и головная боль. В геле, должно быть, был какой-то сильный анальгетик, который проник в кровь и устранил все последствия ударов.

– Никаких носилок. Я в полном порядке. Пойду посмотрю на поезд, – заявил он и потянулся за своим нетлогом.

– Но ведь еще минуту назад вы… – начала девушка.

– Пока сидел тут, я хорошенько отдохнул, – заверил ее Лукас и застегнул нетлог над верхней границей ожогов.

Дальнейшие попытки лечения нужно было решительно пресечь. И присоединиться к телеконференции. Сейчас же. Быть может, несуществующий ӧссеанин имел в виду другое, но Лукас истолковал его слова по-своему.

«Остаться у источника?» Конечно. Без сомнений.

Лукас должен был остаться у источника, чтобы контролировать, как медианты будут работать на него и фомальхиванина.

* * *

С

уществовали вещи, которых Фиона Фергюссон о себе не знала.

Например, она не подозревала, что способна так ненавидеть.

Она сидела на диване перед телестеной и яростно дергала бахрому на своей домашней одежде. Затем оставила ее в покое и начала для разнообразия дергать прядь распущенных волос. Она грызла бы ногти, если бы на них не было столько дрӱэина. Она ненавидела этого человека, ненавидела так, что могла бы и убить.

Лукас Хильдебрандт узурпировал именно то место, где должна была стоять она.

«Вы смотрите запись, – вещала бегущая строка под изображением. – Говорит Зулу Зардоз, Северная радиала, время 13:32». Тем временем камера снимала весьма странно дрожащую стену.

Купол из тумана. Дым в огромном стеклянном баллоне – вот как это выглядит. На поверхности медленно и хаотично переливаются блики зеленого и синего цветов. Иногда за ними можно увидеть тело. Аш~шад неподвижен, глаза закрыты.

– Здесь находится человек, предотвративший катастрофу, – рассказывает темнокожий репортер в светящейся желтой куртке с логотипом одной из небольших станций новостей. – Мы беспокоимся о его здоровье, но, пока на место не прибудет оборудование для анализа неизвестного поля, полиция не рекомендует приближаться к непосредственному…

За спиной Зулу Зардоза протанцевала забавная парочка: пятящаяся женщина-полицейский и жестикулирующий Лукас Хильдебрандт, который усиленно ее в чем-то убеждает. На руке у Лукаса синяя гелевая повязка; именно ее он показывает девушке и, очевидно, пытается убедить, что ничего с ним не случится, даже если он коснется этим самой страшной инопланетной ловушки. Девушка пытается протестовать, но попытка не удается. Рука Лукаса тянется к стене и исчезает в ней по локоть. Лукас бросает через плечо что-то еще, отворачивается и проскальзывает в стену полностью, будто погрузившись в воду.

Начинается суматоха: экран вдруг алеет от избытка красных комбинезонов, когда спасатели вдруг храбро бросаются к Аш~шаду. Зеленые и синие блики растворяются в воздухе. Стоп.

Пока на телестену возвращались уже до боли знакомые кадры падающего поезда, Фиона вскочила и начала яростно ходить туда-сюда по комнате. «Я бы тоже так могла – пойти за фомальхиванином к стеклянному гробу, как принц к Белоснежке, – вот бы там была я! – злилась она. – Но там он. Он украл у меня фомальхиванина. Он украл у меня все мое дело».

Унижение обжигало ее так невыносимо, что ей хотелось визжать во все горло. Все было зря: все, все, что она предприняла! Вместо славы и признания на ее шее повисли ошибки и провалы. Теперь ей придется за них расплачиваться всю следующую неделю. Рейсовый корабль прилетел в субботу, и Фиона решила, что на выходных необязательно отчитываться Стэффорду и разбираться со всеми проблемами, которые он на нее свалит, но выходные, к сожалению, как раз закончились. В понедельник ее на работе ожидает ужасный позор: сочувственные вопросы и понимающие замечания от всех, кто знал о ее полете на Марс, а за спиной злорадный смех. Фиона была готова никогда не признавать, что ее полет был связан с фомальхиванином; в конце концов, еще в самом начале они со Стэффордом договорились, что она полетит под прикрытием расследования настроений среди д-альфийских колонистов; но все равно обязательно найдется кто-то, кто все поймет. И, конечно, сам Стэффорд – он вызовет ее на ковер, а за неудачу как следует надает ей по ушам. Следующим замечательным пунктом программы будет встреча с Лукасом Хильдебрандтом, обязательно в зале, полном людей, или в буфете; он, естественно, знает абсолютно все и бросится на нее со своей идеально отточенной язвительностью и хорошенько ее уделает. Или, быть может, не скажет ничего, лишь окинет ее равнодушным, надменным взглядом. Что, по-своему, может быть еще хуже.

А затем наступит среда.

Фиона даже думать не хотела, чего она может дождаться от Прастарой… если она вообще осмелится прийти к ней в храм. Будет ли это язвительность? Упреки? Разочарование? Наказание? Она сама не знала, какой исход больше ее пугает. Но тот факт, что гладко все не пройдет, был очевидным. Уже сейчас ее грызла совесть, но не только потому, что она нарушила четкий запрет Матери и улетела на Деймос II.

Куда более страшным грехом было предательство.

На телестене поезд как раз упал в подготовленную сеть.

«Какая замечательная способность! – вновь подумала Фиона, хотя видела это уже в пятнадцатый раз. – Господи, сделать такое!» Следующая мысль, мелькнувшая в ее голове, была настолько неучтивой и плебейской, что Фиона ускоренно подвергла ее цензуре и постаралась тут же забыть: «Куда какой-то Прастарой до фомальхиванина».

Но все зря; и, хотя Фиона пыталась не допустить этого, между ней и лардӧэнским кругом, несомненно, разверзалась дыра… или же вырастала стена.

Рука Фионы невольно коснулась груди, где под тканью одежды висел фомальхивский амулет. Заполучив его у Мейбл Бак, она с благоговением и некоторыми опасениями хранила его в косметичке, из которой перед этим высыпала всю косметику. Она заботливо завернула его в антистатическую салфетку, которую обычно использовала для ӧссенских ритуалов, чтобы оградить от всевозможных негативных астральных влияний. Насколько ей было известно из собственного магического опыта, такая осторожность в подобных делах была просто необходима. Три дня назад, еще в ракете, она прикладывала к нему свои харӧкӱнские камни, долго над ним медитировала и изучала его ауру с помощью магических палочек. Не дождавшись никакой реакции, Фиона наконец решилась повесить его себе на шею.

И больше не снимала.

Эта штучка была прекрасна. Прекрасна, как и сам фомальхиванин. Даже сейчас Фиона чувствовала, как металл согревает кожу на груди, как передает особую силу, и злость на Лукаса Хильдебрандта на мгновение ослабела. Зато у нее, Фионы, было кое-что, чего он не получил! И то, каким образом Фиона заполучила амулет – как сначала увидела его во сне и тут же случай привел ее к нему в реальности, – без сомнения давало надежду. Сама Судьба вложила амулет ей в руки! Это право принадлежит ей. Фомальхиванин принадлежит ей. Судьба и амулет позаботятся, чтобы она и Аш~шад снова встретились и больше не разлучались. Это случится неизбежно, закономерно, и неважно, кто и что в этот момент встает на ее пути. Не может быть никаких сомнений.

Были здесь и неоспоримые космические связи. Размышляя все эти дни о себе и своем жизненном направлении, она все больше убеждалась, что фомальхиванин представляет собой некую новую ступень в ее духовном развитии… новую ступеньку на пути к внутреннему, эзотерическому познанию, к которому она стремится и для которого предназначена. Их встреча не могла быть случайной, как и не были случайными сны, которые о нем сообщали. Тот, кто направляет людские шаги – Астуанер, как Его (судя по тем самым снам) называют на Хиваив, – скорее всего, пришел к выводу, что Фиона уже получила все, что Ӧссе и ӧссенская мистика могли ей предоставить. Он хочет, чтобы она развивалась, чтобы не застывала на месте. Потому он предлагает ей новые возможности.

Пришло время сменить учителя.

Но это было не так просто. Аккӱтликс, возможно, не отпустит ее добровольно. Каждый раз Фиона входила в свою спальню, со страхом и украдкой поглядывая на стену, где висел мицелиальный рельеф. Еще месяц назад – нет, еще две недели назад! – никакого страха она не знала. Даже в тот коридор в подземном храме, где она затем обнаружила Прастарую, покрытую мицелием, Фиона бросилась почти без страха. Но тогда Аккӱтликс еще был с ней и держал над ней свою покровительственную руку. А теперь… теперь она была в некотором смысле против него. Она начинала видеть, что это просто какой-то местный божок, ӧссенский идол, фигурка на шахматной доске великого Астуанера. Может, даже насекомий демон. Коварный и могущественный злой дух, повелитель целой Ӧссе. Фиона унесла из спальни одеяла и пару необходимых вещей, что было весьма прозорливо, ведь после заката она уже не осмеливалась туда войти. Постелив себе на диване в гостиной, она для верности заперла спальню, а на порог положила магические палочки. Это на случай, если в астрале вдруг и правда творится что-то дурное и через мицелиальный рельеф просачивается наружу.

Ретроспектива на телестене закончилась, и ее сменил очередной прямой эфир, на этот раз из Сиднея: в студии сидел некий Эдгар Хэлесси, председатель какого-то объединения психотроников. Как эксперта его просили высказать свое профессиональное мнение. Вместо того, чтобы предстать очарованным и восторженным, как следовало, он говорил весьма трезво и осторожно. Вся ситуация, по его словам, должна быть тщательно и глубоко исследована. Пока он лично не встретится с фомальхиванином и не получит шанса проверить диапазон его способностей серией независимых экспериментов, он не может дать никаких обоснованных заключений. Фиону это так возмутило, что она отправилась на кухню за какой-нибудь компенсацией. Сладостей дома не водилось – Фиона старалась вести здоровый образ жизни; но все же ей удалось раздобыть в морозилке вековой торт-мороженое. Она отправилась заварить кофе – в честь такого события собрала с полочек все ӧссенские чаи, демонстративно побросала их в старый пакет и сунула его в угол на самую нижнюю полку шкафа в кладовке. Со старыми идеями нужно распрощаться раз и навсегда.

Когда Фиона вернулась, говорил Лукас Хильдебрандт.

Она невольно поддалась очарованию его острого юмора и ослепительной улыбки; некоторое время с интересом прислушивалась, пока наконец не опомнилась и не перестала так неприлично изменять самой себе. Лукас Хильдебрандт – отвратительный змей. Самый мерзкий! Только представить, что она перед отлетом чуть не попросила у него совета! Он не только украл фомальхиванина; теперь он для разнообразия пытался украсть у самого фомальхиванина его заслуги. Все внимание он перетянул на себя, пока Аш~шад – истощенный, использованный, измученный – стоял рядом, едва держась на ногах. Когда медианты обращались лично к нему, он либо отвечал с минималистской скромностью одним-двумя словами, либо вольно излагал предыдущие реплики Лукаса.

Но Фиона умела вглядываться, потому видела настоящее положение вещей. Она умела определять, что важно. Что существенно. Она глядела на одухотворенное лицо Аш~шада. Перед ее глазами плыла чудесная блестящая зелень его туники… Ее поразил невероятный ореол его силы – и она все поняла.

Лукас Хильдебрандт будет забыт. Людьми и историей. А почему нет? Он старается и качественно выполняет свою работу, но он не Творец, он лишь Толкователь.