Текст книги "Лед под кожей"

Автор книги: Вилма Кадлечкова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 25 страниц)

Ёлтаӱл яростно хлопала ушами.

– Ах ты хулиган упрямый – вот что я скажу! – выдавила она.

Лукас лишь засмеялся. Пока ӧссеанка демонстративно стояла к нему спиной, он выложил на прилавок в меру высокую кучку серебряных гексов, а кулон положил в карман.

– Если говорить о том фомальчонке… ты не думай, что докумекаешь своим умом, – проронила Ёлтаӱл, не глядя на него. – Я уже какое-то время наблюдаю, каким образом ты принимаешь решения, Лус. Это не усталые спекуляции и не затяжные раздумья; ты просто протягиваешь руку и берешь. Есть люди, которые на ящик с бутылочками пялятся по два часа, а потом все равно выберут не то, потому что боятся сделать это по велению инстинктов. Кулон они купят с третьего раза, и он не подойдет ни им, ни их девушке, ни их таксе. Думай, что делаешь. Замечай мелочи. У тебя отличная интуиция. Когда увидишь намек, наплюй на разум, дай чувству вести тебя и хватай то, что мимо пролетит. Хоть он и глееварин – поймаешь его в два счета.

Когда Лукас чуть позже сидел в такси и тащился на работу, ему позвонила София, чтобы узнать, как у него со временем и приедут ли они с Пинки на выходные.

Он уже вдыхал, чтобы отказаться, но София, конечно, знала заранее.

– Не ври, Лус! – энергично заявила она еще до того, как он успел заговорить. – У тебя не так много работы. Фомальхиванин исчез. Ты можешь взвалить на себя пять тонн дел, но в них нет и грамма того, что нельзя было бы отложить.

Лукас замялся. Разумеется, она права.

В тот же миг он сделал это: совершенно импульсивно решился. На благо человечества он уже достаточно постарался, а после смерти оставшийся отпуск не взять. Он мог бы успокоить совесть и утверждением, что всего лишь прислушивается к совету Ёлтаӱл… хотя, конечно, едва ли можно было представить, что под волшебным импульсом она имела в виду именно импульс исчезнуть на три дня из центра событий и эпицентра появления тех самых намеков. Где бы ни был фомальхиванин, он точно не в сосновом бору в Блу-Спрингс.

– Один – ноль в твою пользу, Софи, – сообщил он. – Если Пинки сможет, я возьму отпуск, и мы приедем уже вечером.

София уставилась на него.

– Держите меня семеро, – пробормотала она.

София звонила откуда-то с улицы, с высокой точки: она сидела на скалистом склоне, а за ее головой Лукас видел карликовую сосну и кусок неба.

– Еще один такой сюрприз, братик, и мне точно понадобится страховка, чтобы слезть домой! – вскрикнула она. – Я ожидала, что только через полчаса жестких переговоров я, возможно, уговорю тебя на субботу… а ты приедешь на целых три дня! – Ее лицо засветилось от восторга. – Отлично! Тревога! Я бегу варить суп из пакетика, чтобы было чем вас угостить!

* * *

Н

ельзя было сказать, что Блу-Спрингс находился близко: они летели три часа через океан, на последнем пересадочном узле им пришлось взять напрокат глайдер, а после этого еще полчаса пробираться сквозь лес. Наконец они свернули с каменистой дороги и припарковались на охраняемом месте в тени отвесной скалы. У Софии глайдера не было. Она ходила с рюкзаком пешком.

Домик был в труднодоступном месте – прилеплен к скале над обрывом оврага. Лукас вышел из глайдера, посмотрел наверх и горько пожалел, что впечатленные перспективой супа из пакетика они тащат с собой пять бутылок вина и продукты для щедрого ужина. Эти ступеньки он давно сосчитал, но сейчас Лукасу казалось, что их раза в два больше, чем когда-либо. Пинки ничему не удивлялась, надела рюкзак, схватила две сумки и зашагала наверх. Лукас же не сомневался, что подъем туда обеспечит ему в первую очередь мощную головную боль. Со всем этим его примиряла лишь мысль, что эта месть Аинеи Хильдебрандт ждет его последний раз в жизни. В оставшиеся ему месяцы он вряд ли снова заедет в Блу-Спрингс.

На деле же самой красноречивой памятью о матери был именно выбор места. Об Аинеи Хильдебрандт оно говорило абсолютно все: о ее вкусе, увлечениях, характере и размере счета. Аинеи была интровертом, потому выбрала это отдаленное поселение; была к тому же страстной альпинисткой и лугам, рощам или не дай бог морю предпочитала горы и отвесные скалы; была романтичной и любила драматическую напряженность, то есть хотела иметь свою пустыню на неприступном скальном карнизе между небом и землей; ко всему прочему, она была весьма способной и упорной, так что смогла организовать строительство столь абсурдного жилища; а кроме того, была совершенно безумной, потому что потратила на этот дом чудовищное количество денег.

Ступенек было ровно двести тридцать восемь; сделаны они были из углеродного композита, прибиты к скале и соединены титановым креплением. Кроме того, на лестницу можно было взобраться по-альпинистски; это был отличный скалолазный маршрут, любимая трасса матери. Она знала каждый ее сантиметр. Лазила по ней тысячу раз, всегда без обуви и без страховки. Лукас в возрасте от шести недель до двух лет многократно проделывал это восхождение вместе с ней, удобно усевшись и обычно посапывая в герданской детской корзинке у нее за спиной. Когда ему исполнилось два года, Аинеи вытряхнула его из корзинки и сюсюкая сообщила, что дальше он будет шагать сам. Первые пятьдесят ступенек всегда были большущей потехой, следующие сто пятьдесят – борьбой и плачем, оставшиеся тридцать восемь – полным отчаянием. Обычно на пятки ему наступала София и подгоняла словом и делом, пока их мать поблизости лезла вверх по скале.

Она обожала эту стену.

Попыталась как-то залезть по ней и ночью, когда Лукасу было три года и три месяца, – просто из каприза, во время грозы, под дождем, без страховки.

И упала.

Лукас тогда был слишком мал, чтобы понять это, но позже четко дорисовал этот момент в голове… включая всю его жуть и упоительное вожделение. Сам Лукас был значительно менее безумен, чем Аинеи, но все равно понимал эту темную герданскую страсть. Когда он еще участвовал в соревнованиях и перед заездом смотрел вниз с вершины плазменной трассы, то наслаждался теми же глоткáми опасности и блаженства; и именно в связи с этим чаще всего думал о матери.

Он много думал о ней и во время своего первого крупного бунта, который тоже был связан с Блу-Спрингс.

Отец Лукаса и после смерти Аинеи ездил в Блу-Спрингс каждый свободный момент. Он поддерживал все в прежнем состоянии… однако, кроме пиетета, к этому вела также его лень и нежелание вбухивать в это место еще больше денег. Композитный каркас домика и лестницы сопротивлялся всем атакам погоды и собирался продолжать в том же духе еще приблизительно несколько столетий, потому для перестановок и перемен не было никаких причин. Джайлзу, конечно, повезло, ведь он не мечтал построить дом. И точно так же не мечтал блистать спортивными достижениями. По скалам он не лазил, ходил исключительно по лестнице, причем прилично и культурно, в приличной и культурной одежде, которая никогда и близко не напоминала нечто неформальное, спортивное или туристическое. Иногда он брал с собой наверх и работу, но намного чаще просто сидел и смотрел на небо… или вниз в овраг, куда когда-то упало тело его жены. Этот домик был зачарованным прошлым, покинутой святыней супруги. Несмотря на то, что он, как человек насквозь рациональный, любую склонность к ностальгии стал бы отрицать, было очевидно, что домик для него значил многое. Это был вопрос привязанности: его материализованные воспоминания, убежище и вообще одно из немногих мест, с которым его связывали настоящие чувства. Лукасу и Софии в Блу-Спрингс было строго запрещено даже передвинуть стул; не говоря уже о том, чтобы что-то менять, кого-то туда звать или не дай бог ездить туда без отца.

София никогда не осмеливалась нарушить этот запрет.

Лукас сделал это лишь раз.

После смерти отца и сын, и дочь Аинеи получили ровно по половине наследства, но домик в большей мере заняла София. Она была ближе к матери, как минимум помнила ее, и, более того, работа позволяла ей проводить в этом отдаленном месте практически целое лето. Лукас бывал там редко, зато, вполне в духе отцовского подхода, привозил в Блу-Спрингс различные артефакты, которые стали для него прошлым, но над которыми на данный момент он возвысился недостаточно, чтобы, слушая голос разума, бросить их в мусорное ведро: трофеи лыжного спорта, сертификаты и дипломы, разнообразные сувениры и письма от девушек, с которыми он уже не встречался. Думая об этом, Лукас добавил в план на воскресенье также милосердное освобождение своей сестры от гнетущих дилемм, которые ожидали бы ее после его смерти. Он разведет перед домом костер. И все сожжет.

Лукас шагал медленно, чтобы не начать задыхаться, но голова все равно разболелась уже на первой трети ступенек. Он сжимал зубы и тащился дальше. Когда они ехали сюда, он подумал, что к домику подниматься будет тяжело, но не ожидал, что настолько тяжело. Еще полгода назад он мог с легкостью взбежать по этой лестнице. Черт возьми, еще перед полетом на Марс он без каких-либо последствий несколько раз съехал по плазменной трассе! Но время шло. Состояние ухудшалось. Совершенно неотвратимо. Быстро.

Он вытер лицо, но пот лился по щекам и в глаза. Ему казалось, будто он тащит на спине не рюкзак, а свой собственный труп. Наконец он остановился и оперся плечом о скалу. Его ноги тряслись так, что на лестнице он едва удерживался. Пару мгновений Лукас отдыхал закрыв глаза.

Когда он снова открыл их, то увидел Пинки, которая легко сбежала вниз к нему. Господь бог! Он заставил себя расправить плечи и сделать два шага, но его тело сопротивлялось любому движению с неприятным упорством. Ноги абсолютно ясно ему сообщали, что, если он сейчас же не перестанет от них чего-либо требовать, они превратятся в кусок желе.

– Дай мне рюкзак, – сказала Пинки.

– Пинкертинка, прошу… ты ведь не будешь…

– Тебе жутко плохо, я же вижу! Знаешь… если ты упадешь, у нас не будет вина.

Лукас вяло отметил, как это забавно, что Пинкертинка перенимает его стиль речи. Но не смог выдавить улыбку.

– Софии нет, – настоятельно добавила Пинки. – Она оставила записку. До ее возвращения остается почти час. Никто ничего не узнает, Лукас.

Он снова закрыл глаза. Сам себе показался смешным: не из-за того, что ему плохо, а из-за того, что вечно пытается это скрыть. Лукас почувствовал на плече руки Пинки. Она взяла рюкзак за лямку и сняла у него со спины. Ей он совсем не казался тяжелым; благодаря лыжам она привыкла и к бо́льшим грузам. Лукас с невероятным облегчением рухнул на ближайшую ступеньку и с ощущением такой же невероятной нежности смотрел, как Пинки упрямо и без лишних слов шагает по лестнице.

Пинкертинка. Хильдебрандт.

* * *

П

инки, разумеется, хорошо знала Блу-Спрингс; они с Софией были добрыми подругами и разделяли любовь к длинным прогулкам, так что временами приезжали сюда вместе. Но впервые ее в домик привел он: когда лежал снег, зимой, на Новый год, ей было шестнадцать, а ему восемнадцать… через полгода после ее визита к ним домой и за год до его неторжественного торжества в ӧссенском храме.

Они здесь не одни; сюда едет еще несколько друзей, из которых большинство Лукасу даже не нравится. Болтливый Ник напивается весьма недостойным образом, потом его тошнит, и он отсыпается на бывшей кровати матери. Пол и Гретхен сошлись – Пол, которого Лукас ценит из них всех больше всего! – и обжимаются в прихожей между тумбочкой и вешалкой. Еще один парень, некий Том, привел с собой визгливую, страшно противную девушку, которую Лукас почти не знает и которая все это время достает их речами о том, как было бы здорово сейчас в городе в ночном клубе. Всего семь человек. Эту цифру Лукас никогда бы не смог забыть, даже если бы его память была на девяносто девять процентов дырявее.

Гости неплохо развлекались, а без него и где-нибудь не здесь, возможно, развлекались бы еще лучше. По-настоящему с ним лишь Пинки: она сидит совсем близко, тихо, неощутимо, почти незаметно, и, хотя Лукас о ней не особо заботится, она находится рядом с ним так же, как и все эти годы. В конце концов, она единственная знает его отца. Догадывается о многом.

В целом это вне конкуренции самый страшный Новый год в его жизни… мучительный, скучный, пошлый; а с приближением полуночи Лукас медленно теряет способность делать вид, что эта вечеринка полностью соответствует его вкусу. Время подходит к тому, чего он с приливами ледяного ужаса и темной решительности ожидает весь вечер.

Когда старый профессор позвонит ему, чтобы пожелать счастливого Нового года.

Когда на нетлоге увидит, где он.

Есть разные виды бунта. Когда был маленьким, Лукас испробовал всевозможные коварства и небольшие подлянки, но получил так, что потом долгие годы ни на что не отваживался. Еще полгода назад, после визита Пинкертинки, он искренне, смиренно пытался во всем отцу угодить. Когда случайно его ослушивался, то тщательно заметал следы и боялся, как бы его не раскрыли. В этот раз он впервые делает что-то для того, чтобы его раскрыли. Совершенно умышленно хочет вызвать конфликт.

То есть конкретного плана у него нет. Он не обдумывает, к чему это приведет. Не подходит к делу с таким благоразумием, чтобы действительно ответственно оценить возможные последствия и свои шансы. В этом и близко нет еще той крепко укорененной ненависти и холодной решимости, которые будут руководить им год спустя. Сейчас это лишь стихийное желание, неясное отчаяние, навязчивая потребность предпринять что-то, что угодно. Что угодно, что поднимет отца на уши. Что угодно, что замутит воду. После семи дней, проведенных Лукасом в начале предыдущего лета в пустоте и темноте, кое-что изменилось – изменилось в нем, – и он не выносил, что ничего не изменилось внешне.

Лукас ухмыльнулся, вспомнив старую Ёлтаӱл и ее попытку убедить его, что отец был на самом деле деликатным великодушным добряком, который смело пытался дать образование своему не поддающемуся воспитанию сопляку, несмотря на его ребяческий бунт, за что несправедливо получает неблагодарность даже после смерти. Бедный Джайлз Хильдебрандт, гигант мысли, гений, так и не понятый собственным сыном! Если говорить о детях: пожалеешь розгу – испортишь дитя. Когда вырастут, сами должны к этому прийти.

Однако кульминация конфликта, который Лукас вызвал празднованием Нового года в Блу-Спрингс, была в этом плане весьма поучительной. Тогда он услышал прямиком из уст отца нечто совершенно другое – твердо, без малейшей возможности иного толкования. Отец сам четко назвал то, что происходило между ними двумя… что находилось на фоне всех их столкновений с самого начала и до конца.

– Ты в Блу-Спрингс, Лукас, – ошеломленно говорит отец. – Ты имел дерзость позвать туда друзей!

– Так и есть. Мы тут развлекаемся, – надменно говорит Лукас и поворачивает нетлог, чтобы нанокамеры как следует сняли разгром вокруг.

На полу лежит темно-фиолетовый лифчик Греты, рассыпанный попкорн и несколько пустых бутылок. Пинкертинка перед полуночью пыталась навести порядок и сунуть белье Гретхен в ее рюкзак, но Лукас решительно ей этого не позволил.

– Я бы сказал, вы давно доразвлекались: компания устала, вино выпито, – замечает язвительно отец. – Домой привези конверт с надлежащим текстом, Лукас. Потому что за каждую минуту этой жалкой вечеринки ты заплатишь.

Ужас. Отец… улыбается! Ничто не выведет его из равновесия. Он не ругается. Не приходит в ярость. Не теряет достоинства. Ничто в нем даже не пошевелится!

– Желаю хорошего Нового года и больше ответственности в будущем, – добавляет он и исчезает с дисплея.

Лукас захлебывается отчаянием.

И снова закрытый аукцион. Лукас размышляет о наказании весь остаток вечера. Весь остаток зимних каникул. По дороге домой. И почти всю следующую ночь. Лишь утром, когда встает реальная угроза встретить отца за завтраком, он вдруг с удивлением понимает, что ничего писать не должен.

Если он решил выйти за рамки, почему не довести дело до конца? Что с ним сделает отец, если он просто ОТКАЖЕТСЯ ПИСАТЬ ВАРИАНТЫ?! Странно. Это никогда еще не приходило ему в голову. Авторитет отца так бесконечен, что о подобной возможности Лукас даже не осмеливался думать.

Он тешится мыслью, что даст отцу пустой конверт, но жаль упускать такой шанс. Так легко старый профессор не отделается. Потому Лукас берет тушь и пишет через весь лист – прямо поперек, большими печатными буквами.

Неся позже свое предложение отцу, он отчасти леденеет от ужаса, отчасти с нетерпением ждет. Какими бы ни были последствия, быть может, хоть это на отца подействует! Конверт он отдает молча, с абсолютно нейтральным выражением лица; главное, не предупреждать врага заранее. Смотрит, как отец его открывает. Как читает.

Там написано следующее:

«ИДИ К ЧЕРТУ! НИЧЕГО ХУЖЕ, ЧЕМ В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ, Я НЕ ПРИДУМАЮ. ДА И ЗАЧЕМ. ТЕБЕ ВСЕ РАВНО НИКОГДА НЕ НАДОЕСТ».

– Смотрите-ка. Вот и оно. Я уже полгода жду, когда ты допустишь эту возможность, – говорит старый профессор и отбрасывает бумагу на стол. – Прежде всего – когда ты рискнешь. – Он откидывается на спинку кресла, складывает руки на груди и с улыбкой смотрит на Лукаса. – Хорошо. Не вступить в игру, когда тебя заставляют, требует смелости. Это весьма существенный шаг на пути к настоящей внутренней свободе.

Чего?! Так отец рассчитывал на это?! Может, даже… ждал этого? Ну конечно. Опять заранее. Старый профессор ведь всегда стоит на вершине холма и смотрит вниз, чтобы равнодушно кивать каждому, кто карабкается наверх. Класс, Лукас, поздравляю, ты сделал шаг! Какая тоска.

Отвращение на миг настолько охватывает Лукаса, что он перестает думать о тактике.

– Так ты не злишься? – выпаливает он без раздумий.

– Я обычно и близко так не злюсь, как ты, потому что у меня есть власть, а у тебя нет, – констатирует старый профессор. – С учетом этого было бы не слишком дальновидно вот так без раздумий вызывать меня на бой. Потому в твоих интересах я надеюсь, что ты хорошенько подумал. И что хорошо понимаешь, о чем идет речь.

Лукас замирает. О ЧЕМ хорошо подумал?! КАКИЕ отец сделал выводы?! У него нет ни малейшего понятия об этом. Внезапно над его сопротивлением одерживает верх страх.

– Признаю, что недооценил ситуацию. Сначала я подумал, что ты просто хвастаешься перед друзьями… или это они уговорили тебя, а ты не смог отказать им в поездке в Блу-Спрингс, – говорит отец. – Но это был не каприз. И до этого ты иногда делал пакости, но всегда лишь под внезапным импульсом, когда не контролировал злость. Но это был продуманный бунт. Позволишь отгадать? Ты, очевидно, искал, чем меня задеть, и потому выбрал именно материнский дом. У подростков твоего возраста нет лишних денег, а Блу-Спрингс далеко. Кроме того… о маме ты вряд ли вспоминаешь с обидой. Тебе пришлось поработать, чтобы убедить друзей поехать с тобой. А когда они там оказались, тебе было больно так же, как потом мне.

Лукас сжимал зубы. Отец прав. Абсолютно во всем. Ему вдруг стало бесконечно жаль – это была та же жалость, которая охватила его при виде напившегося Ника в бывшей комнате матери. Все это время он переживал – все несколько дней, пока его друзья там были; он чуть не выгнал их оттуда, потому что у них не было ни капли уважения ни к чему… потому что все, что они делали, все, что говорили, его бесконечно злило… однако он прекрасно понимал, что именно он дал им добро на это богохульство и что ругать он может лишь самого себя. Теперь отец сказал это вслух. Теперь он все осознал. Лукас был на волосок от того, чтобы положить голову на стол и от всего сердца расплакаться. Из него рвется будто вода через плотину: «Прости, папа! Прости! Я совсем не хотел этого делать!»

Однако отец не ждет от него никаких излияний.

– Я не принуждаю тебя демонстрировать горячие сыновьи чувства; наоборот, – добавляет он язвительно. – Давай не будем уходить от темы. Итак, ты осмелился. Как ты думаешь, что теперь будет?

– Мне совершенно все равно, что будет, – подавленно говорит Лукас.

– Неверный ответ! – Голос отца взрывается в его ушах.

От улыбки не осталось и следа.

– Тебе не все равно! Но ты не отваживаешься даже допустить этого, что равносильно прятанию головы в песок. Итак, снова спрашиваю. Попробуй еще раз. Как ты думаешь, что теперь будет?

Лукас даже не думает серьезно размышлять об этом. Ответ, который он дал отцу, был бы лучшим из возможных – то есть если бы был правдивым. От всего сердца он желает однажды достигнуть именно такого уровня безразличия – такого состояния, когда тебя ничто не обижает, потому что тебе ни до чего нет дела. Однако пока ему до этого далеко, к сожалению.

Прежде всего, лыжи: это всегда первое, что запрещает ему отец, когда хочет Лукаса сломить. За лыжи Лукас каждый раз отчаянно борется; соглашается с чем угодно, лишь бы попасть на соревнования; это его настоящее слабое место, и отец постоянно этим пользуется. В последнее время Лукас серьезно размышляет о том, чтобы уйти из команды. Собственно, он почти решился. Конечно, причин бросить лыжи больше – прежде всего те, которые он после представит Джону Мак-Коли; но есть и другие, никому не известные. Шантаж. Усталость. Беспомощность. Если Лукас систематически избавится от всего, что его радует, у старого профессора будет меньше рычагов. Без лыж не останется ничего. Ничего, без чего Лукас бы не смог жить. Никаких хобби, никаких целей – ничего ЕГО, за что он должен бороться любой ценой. Все искоренено. Настоящая пустыня.

Однако и без вещей, которые он хочет, все еще остаются вещи, которых он боится. И прежде всего – грибы… вернее, их неимение.

Это ужасно его пугает. И сейчас внутри все сжимается при мысли, что отец обратится к наивысшему наказанию и Лукас останется на два или три дня без чая. Теоретически стоило бы радоваться; стоило бы ожидать, что, если его ослабевающую волю поддержит отцовский запрет, ему скорее удастся наконец преодолеть зависимость, так что старый профессор сам выбьет из своей руки сильнейшее оружие; небольшая проблемка лишь в том, что после нескольких дней такой управляемой отмены отец каждый раз заставляет Лукаса выпить тройную порцию ӧссенских веществ, отчего эффект обнуляется, а все надежды разрушаются.

– Я жду ответа, – строго подгоняет его старый профессор.

Нет, грибы не упоминать – на это Лукасу ума еще хватает. С другой стороны… в ситуации, в которой он находится, очередная дерзость положения не ухудшит.

– Думаю, ты меня удивишь, – заявляет он. – Мое свободомыслие на самом деле так тебе импонирует, что ты решишь нарушить конвенцию и в награду купить мне большое мороженое.

Отец на удивление воспринимает это совершенно всерьез.

– Ты бы этого хотел? – спрашивает он.

– У меня нет никаких желаний, – Лукас мнется, но затем выпаливает; все равно сейчас лучший момент, чем когда-либо еще. – Я даже хочу уйти из команды, чтобы их не было никогда.

Отец задумчиво смотрит на него.

– Ты и правда сильно изменился, Лус, – говорит он. – Не думай, что я не заметил. Ты ведешь себя иначе. Ты все еще убежден, что с тобой постоянно поступают ужасно несправедливо, но ты оставил нытье и недостойные отговорки. Даже учишься лучше. За последние полгода ты не дал мне ни малейшего повода для каких-либо серьезных упреков, но за этим не скрывается ни страх, ни внезапный приступ энтузиазма, скорее надменное безразличие. Когда нужно писать идеограммы, ты высыпаешь их из себя точно, эффективно, быстро, но совершенно без интереса. Мне казалось, ты на что-то решаешься. Жаль, что именно на это. – Отец вздыхает. – Ну… с этим ничего не поделать. Каким бы ни был стимул, очевидно, настал день, чтобы открыть старые ящики. Итак, хорошо. Посмотри на это. Это в некотором смысле интересный материал. – Он открывает стол и подает Лукасу папку.

Лукас ошеломленно рассматривает бумаги. Это все предложения, которые он когда-либо отдавал отцу в конверте… образцово организованные, снабженные датой и заметкой, к чему они относились… от самого первого, когда ему было семь и он даже не умел толком писать, до того, которое возникло в результате визита Пинки прошлым летом. Насколько он мог оценить, здесь было абсолютно все.

– Когда ты был меньше, то испуганно ходил по стеночке, – говорит старый профессор. – Поначалу ты позволял себе разные шалости, но, едва до тебя дошло, что я серьезен, ты искренне пытался соответствовать требованиям. Все последующие годы в твоих вариантах чувствуется огромный страх и огромное уважение… а потому и огромная осторожность. Осторожность – это рациональное поведение человека, который принял внушенные границы. Она минимизирует потери, но никогда не принесет свободу.

– Хм, – говорит Лукас.

Ему кажется невероятным, что его отец говорит именно это. Что ему тогда от него нужно? Чтобы Лукас с ним подрался? Чтобы как ребенок сбежал из дома?!

– Дорога к свободе лежит через ад; нужно отбросить осторожность и позаботиться, чтобы самая большая угроза осуществилась и пересекла все границы, потому что после бояться будет уже нечего, – продолжает старый профессор свою проповедь.

Затем тянется к принесенной Лукасом бумаге.

– «НИЧЕГО ХУЖЕ, ЧЕМ В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ, Я НЕ ПРИДУМАЮ», – читает он с улыбкой. – Именно так, Лус. То предложение прошлым летом означало перелом. Уважение к делу в нем еще остается, но страха больше нет. С ожидаемым результатом: страшно стало мне, когда я это читал. Что ты можешь не пережить то, что придумал.

– И все равно ты позволил мне это сделать! – возмущенно выпаливает Лукас.

– И именно по той причине, по которой ты это написал! – иронично говорит старый профессор. – Ты хотел проверить. Я тоже. Даже для меня это были непростые семь дней, должен признать. Однако несвобода не нравится мне так же, как и тебе. Если бы я тогда испугался и сказал тебе, что все прощаю, сегодня нам бы нечего было решать. Я же хочу довести дело до конца. Чем больше работы над шлифовкой камня проведу я, тем проще тебе будет потом. Конечно – материал может не выдержать. Я это осознаю. Но рискнуть стоит.

Лукас решительно не уверен, что понимает отца. Вернее сказать… очертания того, что он вдруг начинает предугадывать, настолько пугают, что он их и видеть не хочет.

– Свобода притягательна, – продолжает старый профессор. – И ты это чувствуешь. Как я заметил, с лета ты также пытаешься избавиться от зависимости от грибов, что для меня является очередным доказательством, что принцип ты действительно понял. На долгий срок, однако, преодолеть синдром отмены будет не так просто. Это еще тяжелее, чем ты думаешь, а нужного фокуса ты не знаешь.

Лукас упрямо молчит. Отцовское надменное всеведение ужасно действует ему на нервы.

– Твое решение летом заинтересовало меня, но было недостаточным, – добавляет отец. – «Одной ладонью упершись в землю; берет в ней силу на что угодно; но где та вторая?..» – звучно цитирует он на ӧссеине. – Откуда этот стих?

Лукас копается в памяти. Без энтузиазма он бормочет название соответствующей книги и тут же продолжает цитату; старый профессор все равно ее потребует.

– «Еще жмется к плечу в диком рвении, еще тянется к тросу фальшивому, еще верит уррӱмаё иллюзиям; закрой глаза, слепец, и прозри».

– Не забывай о произношении, звучит ужасно, – говорит отец. – Ну что же, дело дошло до второй руки. Отпустить и прыгнуть. Не думаю, что ты вдруг достиг идеала внутренней свободы и полного избавления от страха, Лус. Но, как я сказал… ты хотя бы рискнул оспорить границы. – Он делает паузу и забирает папку. – В любом случае, это всё, – заключает он.

Взяв новый лист Лукаса, отец кладет его сверху и резко закрывает папку.

– Это последнее предложение, которое ты когда-либо подавал мне в конверте. Метод выполнил свою функцию и лучших результатов уже не принесет. Я больше от тебя ничего не потребую.

Бух, трах, конец! Лукас совершенно ошарашен. Вот как все разрешилось: быстро, мигом, без всего! Почему ему давно не пришло в голову сделать такую простенькую вещь?! Стоило лишь сказать, что ему больше не нравится играть!

На его лице появляется неуверенная улыбка. Он начинает вставать из-за стола.

– Сядь, Лукас! – взрывается в его ушах голос отца. – Откуда в тебе эта дерзость куда-либо идти? Мы еще не закончили.

«Везет, что я не слишком пугливый», – думает Лукас и тяжело падает обратно на стул. Где-то возле желудка его снова царапает страх.

Отец кладет руки на стол и смотрит ему в глаза – спокойно, твердо, без ненависти.

– Ты рисковал, – говорит он. – Тебе стоит понять, что подобный жест не пройдет даром. Логичным ответом противной стороны на какое-либо проявление свободомыслия будет усиление репрессии. Мне нравится то, что ты написал. Но, несмотря на это, – или, скорее, поэтому – последствия будут куда страшнее, чем я задумывал. От тебя предложения не поступило, потому дело за мной. Сходи за кружкой, Лукас. Ты получишь гӧмершаӱл. А затем порку.

Лукас смотрит на отца, не веря своим ушам. Ему снится. Это… ему… только… снится.

– Ты не всерьез, – бормочет он. – Боже, мне восемнадцать! Не восемь! Ты не можешь так со мной обращаться!

– Могу и буду. Не для того, чтобы запугать тебя. На самом деле даже не для того, чтобы наказать. А лишь для того, чтобы последствия помогли тебе понять, что подобный вид свободы имеет высокую цену. Гордость – первая монета. В твоем случае она пострадает явно больше, чем кожа.

Старый профессор тянется к тому же нижнему ящику, где была папка, и вытаскивает инструмент абсолютного унижения, сплетенный из гибких мицелиальных волокон, прямиком с Ӧссе; на Земле подобных вещей не встретить уже пару веков. Он взмахивает рукой – и волокна раскрываются с тихим свистом, от которого Лукас цепенеет.

– Если бы тебе было восемь, я ударил бы пару раз через штаны; но, учитывая твой подчеркнутый тобою же возраст, конечно, все будет иначе, – ухмыляется отец. – Штаны ты снимешь, а ударов будет пятьдесят. Уточню: пятьдесят за каждого, кто приехал в Блу-Спрингс без моего разрешения. Необязательно исполнить все сегодня; это и физически невозможно. Даю тебе год и один день. Ты будешь вести учет, ты скажешь «хватит». Мне все равно, сколько унизительных визитов к этому столу в итоге выйдет.

Лукас проводит рукой по волосам. Ему требуется время, чтобы снова заговорить.

– Это абсурд, – выдыхает он. – Ты просто не можешь… не можешь со мной так… поступить.

– Веди себя достойно, Лукас! – окрикивает его старый профессор. – Я сознаю, что твоему эго эта экзекуция нанесет ощутимый ущерб, но не могу сказать, что мне хочется его щадить. Совсем наоборот. Когда в твоей голове уложится, что выбора нет, дай мне знать. – Он демонстративно бросает розгу на стол, раскрывает ӧссенский свиток и погружается в чтение.

Лукас раздумывает, не схватить ли розгу и не попытаться ли убить отца.