Текст книги "Лед под кожей"

Автор книги: Вилма Кадлечкова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 25 страниц)

Или же вмешательства было два.

Хотя земная тайная служба и увезла Хэлесси, спрятал его кто-то другой – возможно, дистанционно, и ему не пришло в голову читать мысли какого-то сержанта и об особых предписаниях н-н-йоркской полиции он не знает. Это был фомальхиванин? Почему ему так важен Хэлесси?

Что вообще из себя представляет его организация?

Сидя в такси, Камёлё перебирала обрывки информации, выловленные перед этим из мыслей землянина, и дополняла их теми, что были в открытом доступе. Это был лишь небольшой обзор его мира, но перед Камёлё открылась причудливая реальность земных экспериментов, неопределенных гипотез и неверно направленных усилий. Независимый профсоюз психотроников – как официально называлась эта организация – не был каким-то спиритическим кружком помешанных пенсионерок. Эти люди подходили к вопросу строго научно. Изучали литературу, устраивали конгрессы, проводили контролируемые эксперименты. Их психотронные действия были ниже разрешающей способности настоящих глееваринов; но не было ли это скорее вопросом иного метода, чем недостатка таланта? Нельзя отрицать, что маятник Хэлесси работал. Он и ему подобные никогда не оказывали влияние на энергию в планетарных масштабах; никогда не привлекали к себе внимания; но посвящали себя этому долгие годы… и их были десятки тысяч.

Быть может, у этой силы нет направления, но она огромна.

Какую цель преследует фомальхиванин, защищая Хэлесси? Хочет с ним связаться? Хочет использовать эту несознательную массу потенциальных глееваринов?

Размышления Камёлё неистово разогнались, и мозг пытался оценить масштабы опасности. Она на миг представила, как фомальхиванин на далекой базе в пустыне пытается натренировать членов Союза психотроников в аргенит~мийат и составить из них террористическую армию, с помощью которой завоюет Землю. Из-за этого он исчез? Сначала он привлек к себе внимание медиа, чтобы нужные люди захотели его найти, а теперь спрячется в стороне и издалека будет руководить захватом?!

Но она над собой посмеялась. Захват – ну конечно! Это звучит так по-земному. За кого бы Аш~шад так боролся? И за что? Цивилизация Хиваива невероятно стара, стара ровно как Ӧссе – и, как и Ӧссе, закрыта. Если бы аргиа~лу оттуда планировали высадку на Землю, то давно бы уже были здесь.

И наоборот – если Аш~шад действует сам по себе, то для того, чтобы получить власть и поработить Землю, армия ему не нужна. Если он хочет расширить сферу своего влияния, другие психотронноактивные люди скорее будут ему в тягость.

Но неужели фомальхиванин и правда хочет поработить Землю?!

Ведь он на самом деле может хотеть совершенно иного.

Плести теории не имело смысла. Все они будут необоснованными. Едва ли можно угадать, что фомальхиванин собирается сделать, когда у нее нет представления, каковы его мотивы.

И именно потому нужно его найти.

Обстоятельный и неприметный способ, которым фомальхиванина разыскивает серебристый холод, занимает часы, а может и дни. Но если не хватит методов глееваринов, есть еще одна техника. Хэлесси – гражданин Земли. И хотя он исчез из протонации, у него все еще есть нетлог и чип. Если предположить, что он с фомальхиванином находится в контакте, быть может, не так плохо было бы просто позвонить Хэлесси. Камёлё с помощью нетлога зашла в Сеть. Выяснила номер Хэлесси и попробовала определить его местоположение.

Автоматическое оповещение тут же сообщило ей, что доцент Хэлесси находится на важном совещании и звонков не принимает.

Не успела Камёлё удивиться, какое совещание может быть в два часа ночи, как заметила, в каком часовом поясе находится Эдгар Хэлесси. Сеть решительно не считала, что он может ползать где-то по каналам Н-н-Йорка. Согласно базе данных он пребывал на другом краю света – легально, официально и неоспоримо.

Он был в Сиднее.

Глава девятнадцатая

Персты хаоса

«Кто следующий? Куда ведет эта связь? – думал Рой Стэффорд. – Ко мне?!»

Он выключил телестену, на которой читал новости, и дрожащими пальцами достал папку с визиткой верховной жрицы Маёвёнё. Смотрел на знакомый прямоугольник бумаги под покровом пластика. «Нет, я ей ни за что не позвоню! Во что я впутаюсь, если скомпрометирую себя, общаясь с ними?!» Ему вдруг показалось невероятным, что он действительно рассматривал эту возможность. И был чертовски близок к решению. Стэффорд чуть так и не сделал этого – раньше. До того, как в начале недели появилась эта новость.

Его это ужасно потрясло. Начальника Спенсеров он знал лишь мельком – добродушного толстяка в роскошном пиджаке, который как-то раз сидел напротив него за столом из полированного ореха, золотым «паркером» подписывал спонсорское соглашение, острил с Линдой и чокнулся с ним своим граненым бокалом шампанского. И ничего больше. В гольф они вместе никогда не играли, хотя теоретически могли бы. И все равно у них было много общего. Сопоставимое положение, функции, полномочия. Сопоставимое влияние.

И вот Роберт Трэвис, директор «Спенсер АртиСатс», человек, на первый взгляд, неприкосновенный… совершил самоубийство.

В Медианете поползли домыслы. Говорили о хищениях и мошенничестве. Акции Спенсеров на бирже затрепетали от веяний медийного ветра, но хватило пары дней, чтобы все успокоилось, так как результаты недавнего аудита не выявили никаких финансовых проблем. Многие поручились за фирму, и желтая пресса отпустила рукав пиджака, в который вонзила зубы, и вместо этого бросилась на нижнее белье Трэвиса. Раз не получилось сделать из него вора, на смену пришли депрессия, психозы и распад личности. «Можно ли такое устроить извне? – невольно думал Стэффорд. – Психоз? Распад мышления? Или сразу безумие?!»

Слова Хильдебрандта из последнего разговора получили пугающий налет фатальности. «Вы действительно уничтожили ценное произведение искусства?» – спросил тогда Стэффорд перед тем, как обвинить его. «Это была ӧссенская мандала, – ответил Лукас Хильдебрандт. – Она убила бы его в течение месяца».

Сложно ни о чем не догадываться, когда так основательно говорилось о смерти! Стэффорд ставил Хильдебрандту в вину многое, но в его знаниях ӧссенских реалий он не сомневался. И с неприятным упорством всплывало в голове еще одно утверждение Хильдебрандта: «У Трэвиса тяжелая зависимость от ӧссенских веществ».

Теперь на судьбе и личной жизни Трэвиса пировали стервятники. Хотя у Стэффорда было множество неотложных дел, он честно прочитал все комментарии о печальном детстве Трэвиса и неудовлетворительной сексуальной жизни, о синдроме выгорания топ-менеджеров, который наверняка привел его к… и т. д. Некоторым образом его бы успокоило, если бы кто-то из медиантов поднял и разобрал вопрос об ӧссенских веществах, а затем такую спекуляцию обоснованно отверг. Однако никто об этом не писал. Медианты высасывали из пальца, хотя могли бы обсасывать кое-что повкуснее.

«Трэвис в „Спенсер АртиСатс“ никогда ничего не решал. На самом деле этой компанией владеют ӧссеане», – утверждал Хильдебрандт.

Это напрашивалось само собой: неясное подозрение, что вопрос ӧссенского влияния и ӧссенских веществ публично обсуждаться просто не может. Будь Стэффорд ӧссенским верховным жрецом, именно эту тему он бы чертовски охранял от пересудов. Тем более он все это время надеялся, что все же в Сеть проскользнет какое-нибудь упоминание… какое-нибудь непрямое доказательство, что господство всемогущих ӧссеан над почти всемогущими медиантами не такое уж абсолютное. Однако не прозвучало ничего.

Визитка продолжала лежать на столе, словно пиратская черная метка. Конечно, он размышлял о сотрудничестве с ӧссеанами; а как он мог не размышлять? На прошлой неделе он чуть не позвонил по этому номеру. Для человека в его положении и ситуации было закономерно пытаться хорошо ладить с власть имущими всех сторон. Он никогда бы не забрался в такое высокое кресло, если бы не мог говорить разным людям разные вещи – если возможно, именно те, которые они желали услышать. Обычно ему удавалось и рыбку съесть, и в пруд не лезть; и в этот раз он на самом деле надеялся, что у него выйдет пообещать фомальхиванина Маёвёнё и одновременно оставить себе доступ к нему. Лукас Хильдебрандт его намерения поставил под угрозу, когда так однозначно заявил медиантам, что на фомальхиванина имеет исключительное право Совет. Существовала опасность, что Маёвёнё такое заявление могла истолковать неверно. А Хильдебрандт, более того, тут же с ней своевольно встретился, что Роя Стэффорда поистине привело в ужас – и неудивительно, когда он сам все это время собирался сделать ровно то же самое! Он боялся, что Маёвёнё намекнула Хильдебрандту, что между ней и Советом могло бы возникнуть определенного рода сотрудничество на высшем уровне; потому Стэффорд поспешил вынести обвинение в госизмене первым, опередив Хильдебрандта.

Вышло просто замечательно. Со своим бывшим любимчиком он сильно разругался. И тут же потерял его из поля зрения.

Однако смерть Трэвиса была хорошим поводом переосмыслить отношение к ӧссеанам. Рой Стэффорд представлял, как петля связей сначала блеснет вдалеке… затем обовьет грудь… затем начнет душить… а затем стягиваться все больше и больше. И задыхаешься. Роберт Трэвис, возможно, убил себя собственноручно – в момент полного отчаяния, когда душа достигает дна, – но это не перестает быть убийством.

Рой Стэффорд выучил для себя урок. Уяснил приоритеты. Пересчитал запасы собственной смелости и разделил их на расстояние до своих вечно приоткрытых дверей. Он боялся отказать Маёвёнё и боялся с ней связываться. Кого поставить между собой и ней?

Своя рубашка ближе к телу, чем Совет.

Фомальхиванин вдруг так сильно стал ему нужен… для себя.

* * *

^– Нет, пока никаких результатов. – Фиона покачала головой. – У меня в Сети около пятнадцати по-разному сформулированных запросов, словесных и визуальных. Я сама вручную разбираю новости, чтобы не упустить какую-нибудь мелочь. Я также получила материалы с уличных камер. На местности работает четыре детектива, но… в общем…

Она закусила губу. Пока она рассказывала все это Стэффорду, в ее ушах звучал насмешливый голос Лукаса Хильдебрандта. «Фомальхиванина невозможно найти».

Стэффорд кивнул. Вслед за этим – хотя он решительно не был похож на телепата – он точно попал в цель ее размышлений и начал маневрировать именно в этом направлении.

– Хильдебрандт не доставляет вам проблем?

Фиона выпрямилась.

– Ничего такого, с чем нельзя было бы справиться, – неуклюже сказала она.

– Я узнал, что у вас тут была оживленная дискуссия. Если он пытается угрожать или мешать вам в вашей работе…

Так Элис настучала, что Фиона расплакалась! Ну, пусть только!.. Фиона почувствовала настоящее искушение воспользоваться моментом и хорошенько напакостить Змею Хильдебрандту. Однако он и без нее уже в таком дерьме, что едва ли можно сделать хуже. И прежде всего… нельзя беспокоиться по пустякам.

Фомальхивский амулет под блузкой тяготил ее и напоминал об обязательстве. Фиона не хотела, чтобы фомальхиванин достался Совету; он должен достаться ей, чтобы показать духовный путь. Она отомстит Лукасу намного сильнее, если у нее выйдет не только найти Аш~шада, но, прежде всего, чему-то у него научиться. Однако аргиа~луйского мистического взгляда она станет достойна лишь тогда, когда морально возвысится над всем окружающим миром, словно Олимпус Монс над марсианскими кратерами. С головокружительным ощущением собственного величия Фиона проглотила душераздирающие жалобы.

– Ничего серьезного. Мы не сходимся в способе, которым необходимо разыскивать фомальхиванина, но это логичное последствие плюрализма мнений, – заявила она.

Рой Стэффорд смотрел на нее молча.

– То есть он не сдается, – наконец сказал он. – Знаете, он взял отпуск. Не стал, конечно, утруждать себя получением одобрения; он никогда ни о чем не спрашивает. Я просто нашел это в почте. Ему совершенно все равно, что за такое я могу выгнать его сейчас же. Я думаю, он хочет спрятаться и искать фомальхиванина самостоятельно. Он не намекал на нечто подобное?

Так вот оно что! Стэффорд, разумеется, не собирался ни жалеть ее, ни помогать ей – он лишь хотел вытянуть из нее информацию.

– Нет, – сухо сказала Фиона. – Он говорил, что в случае с Аш~шадом бессмысленно обращаться к детективам и использовать классические методы. Это всё.

– А я к детективам обратился, – заверил ее Стэффорд. – В последние дни я поручил им следить за Хильдебрандтом. Они выслеживали его до дома его девушки, знали, когда он был здесь, в здании Совета… но в тот момент, когда могло начаться самое интересное, он каждый раз исчезал. Конечно, личный чип можно локализировать в Сети, даже если нетлог выключен; однако и в этом случае с ним были проблемы. Затем они выяснили, что Хильдебрандт перед вылетом на Ӧссе удалил чип. Совершенно легально, по особому разрешению для дипломатов. Теперь он уехал без нетлога, и я понятия не имею, где он. Не замечали ли вы случайно какого-нибудь намека…

Фиона не верила своим ушам. Стэффорд, должно быть, совсем в отчаянии, раз признается во всем этом! В истинной, неподдельной информационной депрессии. Если бы у него была хоть одна идея, он бы гарантированно не стал с ней делиться.

Это означает, что Фиона может для разнообразия выбить что-нибудь из него.

– Почему вы поручили за ним следить? Вы в чем-то его подозреваете?

Рой Стэффорд искоса посмотрел на нее. Фиона поняла, что сейчас он скажет – скажет ей правду, потому что чувствует в ней союзницу, и будет надеяться, что она из чистого злорадства изольет душу.

– Я думаю, он объединился с ӧссеанами. Против Земли.

Фиона ждала чего угодно, но это было настолько абсурдно, настолько смешно, что она едва сдерживалась. Уголки ее губ задергались от смеха.

– Чего? Он? – взвизгнула она. – Он ведь их ненавидит! Он такой параноик, что даже верит в тайные ӧссенские объединения, которые управляют Землей! – Фиона усмехнулась. – По его мнению, ӧссеане сжигают землян, тормозят исследования и саботируют строительство какого-то ускорителя…

Она осеклась. Стэффорду было совсем невесело.

– Это все он вам сказал? – спросил он.

Фиона поджала губы.

– Он пришел, чтобы прочитать мне лекцию, – ответила она. – Он смертельно любит поучать людей!

Ее охватила злость, но на этот раз злилась она не на Змея Хильдебрандта, а на себя. Черт возьми, нужно быть внимательнее! У Хильдебрандта на шее обвинение, что он содействует тому, о чем он ее пытался предупредить, – как занимательно! А она невольно сделала все, чтобы развеять подозрения Стэффорда.

– Я не удивлен, что вас это встревожило, Фиона, – заключил Рой Стэффорд. – Ну, хорошо. Не переживайте о нем, не стоит. Я вам доверяю, но хотел бы увидеть кое-какие результаты. Продолжайте то, что начали.

Конец. Заключительная формула любой аудиенции.

– Вы будете искать Хильдебрандта? – выпалила Фиона.

– Я еще подумаю. Вероятно, оставлю его на время в покое. У него наверняка есть план, – заявил Стэффорд.

И улыбнулся.

В этот момент Фиона поняла, что по недосмотру на самом деле помогла Змею Хильдебрандту.

* * *

Н

а первый взгляд это была скала… предполагаемые ворота, замкнутые сами в себе, намеченные формой четырех сквозных линий; раздвоенный утес, вздыбившийся в иллюзии крестового свода. Лишь когда всмотришься во второй раз, в третий, в четвертый, видишь деликатную гармонию вогнутых линий – в этот момент перед глазами возникают Цель, Форма и Единство, неожиданно восстающие из кажущихся неоднородными форм. А затем ни с того ни с сего работа скульптора вдруг начинает нравиться.

– По-моему, красиво. Таинственно. Но я сомневаюсь, что ее возьмут, Софи, – констатировал Лукас. – Не могу себе представить, как нечто подобное стоит в фойе отеля или как кто-то договаривается о свидании на этом месте. У этой скульптуры нет ни одной детали, которую можно буднично описать по телефону.

София прыснула со смеху.

– Так ведь это плюс! Никогда не пытайся подрабатывать критиком искусства, Лукас. Ты не владеешь их метаязыком. Прежде всего, принципиально нельзя говорить «скульптура» – это инсталляция. А если подобную штуку нужно описать, то звучать будет как-то так: «Авангардная инсталляция, акцентирующая скрытые тенденции постинформационного века…»

– Подожди. Что это там внизу? – перебил ее Лукас.

София приподняла брови.

– Поздравляю, как раз вовремя! Я ждала, пока ты заметишь.

Они сидели за большим кухонным столом. София разложила на нем свой трехмерный эскизник с идеями для скульптур, точнее инсталляций, для вестибюля отеля, над которыми она работала на прошлой неделе. Лукас отложил в сторону эту современную приблуду художников и взял обычный альбом и карандаш. Наклонив эскизник, чтобы видеть основу скульптуры сверху, он быстрыми уверенными движениями перерисовал ее на бумагу.

– С высоты птичьего полета похоже на ӧссенский знак!

– Ну и?.. – подгоняла его София. – Ты читать не умеешь?

– Возможно, ты хотела использовать знак, обозначающий Аккӱтликса.

– А что не так? – напирала она с улыбкой.

– Вот эта кривая скорее должна… – чтобы не объяснять, Лукас просто нарисовал на бумаге другую версию знака. – Вот это Аккӱтликс. В том виде, который у тебя вышел, это не значит ничего. Аккатликс. Похоже немного на какой-то предлог: или «к», или «по направлению к»… Но тогда нужно еще… – Он заколебался, но все же написал и третий вариант. Но тут же его перечеркнул: – Не делай того, что я тебе тут рисую. Не наноси на скульптуру надпись «По направлению к Тликс».

– Не бойся, я оставлю точно так, как есть, – заверила его София. – Буду говорить, что это ничего не значит. А какой-нибудь эрудит может прочитать и долго ломать над ней голову.

– Какое злостное коварство! – заявил Лукас. – Но плохо продуманное, потому что в лучшем случае тебя упрекнут, что там ошибка. У меня есть идея получше. Раз ты настаиваешь на том, что в очертаниях скульптуры должен быть закодирован какой-нибудь скрытый смысл, воспользуйся шансом подлизаться и используй логотип этого отеля.

Лукас смял листок с ӧссенскими знаками, бросил его в корзинку для дров у камина, нарисовал логотип и тут же начертил ворота в перспективе.

– Думаешь, что я такая подлиза? – поинтересовалась София.

– Настоящий циник ради денег может пойти на все.

Пока они острили, Пинки, сидящая рядом, наклонилась и рассматривала чертежи Лукаса.

– Ты правда хорошо рисуешь, – заметила она. – И чувство цвета у тебя есть. Ты не пробовал заниматься рисованием?

– Рисовать картины? Лукас? – свистнула София. И рассмеялась. – Он для этого недостаточно безумен, Пинки.

– Ты неверно используешь метаязык! Ты должна сказать: «В нем нет глубины и художественного видения», – весело исправил ее Лукас. – Быть художником – это не вопрос техники. Понятно, что навыки развиваются, если всю жизнь рисовать картинки, в которых важна точная форма, угол, соотношение сторон… но зачем? Меня не посещают идеи о чем-то по-настоящему новом и моем, что хотелось бы перенести на бумагу. У меня нет ни малейшей потребности творить.

– Кроме того, ты видишь мои экономические плоды, – сухо заключила София. – Что едва ли заставит тебя пойти по тернистой дорожке чистого искусства.

Она выключила эскизник со своими воротами, убрала чистое искусство в угол и отправилась за очередной бутылкой вина.

Все переместились к камину, умиротворенно попивали вино и болтали до двух часов ночи. София и Пинки сидели в креслах. Лукас выбрал диван, на котором совсем недавно очнулся, когда еще при свете дня дополз до дома. Диван стоял в углу, и достаточно было повернуть голову, чтобы увидеть полку за камином. Лукас не смог сдержаться и украдкой посмотрел на нее. Нет, ничего уже не было. То есть София вспомнила и в течение вечера успела спрятать.

Однако Лукас, в свою очередь, успел заметить. Об этом он узнал днем, а теперь дополнил еще одним фактом – это должно оставаться в тайне. Такая мелочь. Единственное несовершенство в идеально убранной комнате.

Два забытых бокала с остатками вина.

Лукас был в меру любопытен. Достаточно, чтобы еще тогда взять их в руки и убедиться, что маленькое пятнышко рубиновой жидкости на дне еще не высохло… но недостаточно, чтобы повести себя нетактично и выспрашивать о чем-то. Это дело Софии, кого она сюда зовет. Лукас лишь размышлял о том, почему кому-то пришлось уйти прямо перед их приездом. Его мысль назойливо крутилась вокруг этого, упрямо, снова и снова.

Но не больше.

* * *

Е

му удалось саботировать все попытки втянуть его в походы и скалолазанье. Пинки с Софией в конце концов пошли в субботу днем на прогулку без него, что было еще одной запланированной им интригой – ровно те три часа, которые он по расчетам должен был без свидетелей провести в компании своей любимой болезни. Он мог себя поздравить. Все сложилось хорошо. В физическом плане он успел вернуться в норму и устранить следы задолго до того, как девушки вернулись.

Только его безнадежность становилась все глубже и глубже.

С закрытыми глазами Лукас сидел на деревянной скамейке на крыльце, прислонившись спиной к стене, и утопал в чернейшей депрессии. Не стоило сюда приезжать. Переживать это здесь в тысячу раз хуже. Он ненавидел свое тело за то, что оно предает его… и точно так же ненавидел здешнюю невероятную тишину, бесконечные леса, полное одиночество и сосредоточенное на себе время: эту всеобъемлющую пустоту, в которой не было ничего, что могло бы наполнять его сознание настойчивыми импульсами и отвлечь его от самого себя. Он ненавидел Софию за то, что та позвала его сюда. Ненавидел Ёлтаӱл за ее мистическую чепуху, которая подтолкнула его согласиться. Ненавидел Стэффорда, который ничего от него не хотел; который, несмотря на все угрозы, преследовал его так мало. Но больше всего Лукас ненавидел фомальхиванина – за то, что он его бросил, что отобрал у него четкую цель и ввергнул его в пустоту. Если бы он мог выбирать, то скорее повторил бы ужасающие события прошедшей недели – лихорадочную суету, усилия, страх, изнеможение, – чем кошмарные часы в этом склепе родителей, где он застрял, придавленный тишиной и утонувший в небытии.

Лукас закрыл глаза. Он вяло размышлял о самоубийстве, о способе и подробностях его совершения. Эта мысль всплывала время от времени; в последние месяцы она приходила на ум каждый раз, когда он на мгновение оставался в тишине и спокойствии. Если размышлять логически, у Лукаса все было схвачено. У него была своя ампула с ядом, утешительный результат тесных контактов в дипломатических кругах, а не с мафией или маргиналами. Люди, работающие на Ӧссе, просто имели доступ к подобным вещам. Также все они были осведомлены, что в определенных обстоятельствах им придется использовать этот яд, и, прежде чем покинуть Землю, должны были подумать, способны ли они на это. Лукас не был исключением – и он давно задал себе этот вопрос. Задавал его себе снова и особенно настойчиво, когда шел к Брайану Колдуэллу в подземный храм. Задавал его себе сейчас. И отвечал на него, как всегда, одно и то же. Он почти точно знал, что сегодня эту тяжелым трудом заработанную ампулу еще не выпьет. Но так же точно он знал, что однажды это сделает.

Уже скоро.

Отравиться моментально действующим ядом – это самый удачный способ, который выбрал его разум. Способ культурный, налаженный, быстрый. К рациональным планам на уход из мира давно было нечего добавить. Но они и не занимали его воображение.

То, что перед его закрытыми глазами в этот момент отчаяния рисовала фантазия, было ӧссенской смертью – не земной.

Лукас думал об алтаре.

Лучи аиӧ, пылающие темнейшим призывом в полумраке храма. Темная серость сланца и ледяной блеск металла. Лукасу слишком четко вспомнилось это ощущение: холодный камень за спиной и стальная нечеловеческая фигура над головой… шум голосов и запах дыма… прикованные ноги, певучие звуки стихов, протяжный вой труб. Ожидание. Все в нем затрепетало от грусти при мысли, что его смерть на самом деле будет куда банальнее. Разве не было бы бесконечно прекраснее закончить жизнь головокружительным мгновением трагической достойной гибели на ӧссенской сцене, чем ощущать, как жизнь и сила покидают его по-земному – с неловкостью и позором, словно актеры, которые после провала сбегают из театра через черный выход? Лукас вдруг подумал, что и правда хотел бы умереть, как ӧссеане. Что хотел бы чувствовать, как кровь обжигающе хлещет из вскрытых вен.

Его руки отяжелели. Лежа там – в страданиях, слепо, с закрытыми глазами и откинутой головой, – он воспринимал себя как сосуд, полный серебристого прохладного света, окруженного темнотой. Свет этот был отделен от окружающего мира чем-то невероятно хрупким… чем-то, что на самом деле совсем нетрудно пробить. Он точно смог бы, если бы захотел. Лукасу вдруг показалось совершенно естественным, что он может легко убить себя одной лишь мыслью. Достаточно одного отчетливого желания. Лишь мгновение, когда он решится. И свет покинет его, сочась из его ладоней… мягко разольется во все стороны…

Голоса и Звезды так близко.

Лукас долго оставался в таком состоянии, полностью пропитанный мыслью о текущем слиянии. Он не мог пошевельнуть и кончиком пальца; да и не стал бы, чтобы не помешать этому удивительному тихому потоку.

Серебристо-синее слияние.

Но вдруг темноту в глазах разрушил вихрь цветов.

– Так вот ты где, Лус! – зазвучал голос прямо над его ухом. – Я уж думала, где ты шатаешься, раз в доме нет света!

Лукас медленно вздохнул.

– Как прогулка, Софи? – спросил он рассеянно.

Она принялась весело описывать. Лукас слышал ее голос, но почти не воспринимал слов. Он сосредоточился на цветах, которые его сестра ему напоминает: незабудково-синий и светло-зеленый, немного розового. Красиво! Ему совсем не хотелось открывать глаза.

– …ужасно эгоистично с нашей стороны вот так шляться по лесу. Нам весело, а ты тут мучишься, – заключила София. – Опять думаешь о работе, а? И жутко переживаешь.

Рот Лукаса скривился. Нет, до этого момента он не думал о работе. Но теперь начал.

София села рядом.

– Все выходные тебя будто обухом по голове ударили. Не думай, что я не заметила. Признавайся, Лукас. В Совете опять беда?

Лукас улыбнулся вскользь, услышав ее тон. София искренне за него боится! Теперь-то он наконец пришел в себя. Потянулся и заложил руки за голову.

– Чего и стоило ожидать, – допустил он.

Затем посмотрел на нее, но больше не видел ни розового, ни зеленого, ни даже синего.

– Понимаешь… если говорить о фомальхиванине, я делал все это по своей воле, – сказал он. – Когда так рискуешь и ничего не выходит, внезапно всплывает куча других побочных бед. Чтобы вообще попасть на Марс, мне пришлось без объяснений исчезнуть с работы, тайно заполучить корабль, спрятать свой чип под мицелиальной завесой, убегать от ӧссеан… в общем, делать множество вещей, которые выглядят весьма подозрительно. Если бы я притащил Аш~шада в офис к Стэффорду, то получил бы прощение. Но так…

– Стэффорд тебя упрекал во всем этом?! – возмущенно выпалила София. – У мужика ни грамма приличия! Я тебе вот что скажу. Стэффорд сам это планировал! Он заполучил мой номер и пытался меня заставить подсунуть тебе идею лететь на Марс.

– Надо же! А ты что сказала? – заинтересовался Лукас.

– Что тебе ничего подсунуть невозможно, – заявила София. – Я хотела тебе все это рассказать, когда приедешь, но потом мы не встретились, а позвонить тебе было нельзя.

– Стэффорду нельзя верить, – сказал Лукас. – На самом деле он меня очень даже любит, но, если бы я и правда встал у него на пути, он не сомневался бы ни секунды. Он пытался мне угрожать. Даже обвинил меня в госизмене…

– Чего? – взвизгнула София.

– Советовал мне найти адвоката; якобы на мне висит федеральное преступление, потому что я объединился с ӧссеанами против интересов Земли.

София таращилась на него.

– Господи, – прошептала она. И вдруг подскочила. – Лус, нельзя этого так оставлять! Ты ведь невиновен! Нужно собрать доказательства…

– Успокойся, Софи! Сядь. Или я тебе больше ничего не скажу.

София села, пребывая в шоке.

– Ужас какой, – пробормотала она. – Что будешь делать?

– Точно не собирать доказательства, – заверил ее Лукас. – Это они должны доказывать брошенные мне обвинения. Но речь не об этом. Пока ничего не будет, потому что я нужен Стэффорду. Он слишком умный – или, скажем так, слишком непринципиальный, – чтобы вот так просто из святой убежденности закрыть себе какой-то из путей. Пока существует хоть малейшая возможность, что Аш~шада могу привести именно я, он ничего не предпримет против меня. Но быть беде, когда фомальхиванин все-таки объявится. И тем более быть беде, если это будет связано с ӧссеанами. Если Маёвёнё, например, завтра выступит в Сети и заявит, что фомальхиванин в дальнейшем планирует сотрудничать исключительно с ӧссенской Церковью и покидает Землю, мне придется ускоренно доставать из рукавов не один туз, а целый типографский склад карт, чтобы еще удалось убедить Стэффорда, что я для него незаменим.

София молчала.

– Все еще серьезнее, чем я думала, – пробормотала она. – Господи, он и правда тебе нужен, Лус. Но… но… но я не могу тебе помочь!

В ее голосе прозвучало столько неподдельного отчаяния, что Лукас резко выпрямился и с интересом посмотрел на нее.

– Не можешь?

София бросила на него испуганный взгляд.

– Нет, – отрезала она. – Ну… уже поздно… пойду сделаю что-нибудь к ужину, – забормотала она и начала подниматься.

Лукас вскочил и перегородил ей дорогу.

– Как жаль, что не можешь! – заявил он, пристально глядя на нее. – Я надеялся, что что-то от тебя узнаю. Я даже на это рассчитывал.

София закусила губу. Подняла руку и взволнованно заправила прядь волос за ухо. Так она делала всегда, когда серьезно нервничала… или, еще вероятнее, находилась на распутье. Когда не могла решиться. Сестра опустила глаза и попыталась проскользнуть мимо него в дом. Но именно эта, будто бы неприметная уклончивость вызвала в голове Лукаса лихорадочные размышления.

Решился он импульсивно, как и всегда. Убежать она не успела, Лукас схватил ее за локоть.

– Софи… я не хотел спрашивать, – тихо сказал он. – Ты знаешь, что я о таких вещах никогда не спрашиваю. Но ты ведь сейчас ни с кем не встречаешься. Среди людей, кому принадлежат домики в долине, у тебя нет подруг. Так с кем ты пила вино?

Глаза сестры расширились. Однако, что было страннее всего… к удивлению примешивалось облегчение. И даже радость.

Лукас отпустил ее и провел рукой по волосам.

– Невероятно, – сказал он. – Он приехал к тебе сюда.

– Он провел здесь всю неделю, – подтвердила София.

– Все это время?!

– Как оказалось – если не считать того, что он не любит высоту, у нас много общего.