Текст книги "Лед под кожей"

Автор книги: Вилма Кадлечкова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц)

В Тёрё Мӱнд пребывают сановники с Рекега, когда посещают Ӧссе. Оба верховных жреца обычно единогласно заявляют, что между ветвью Церкви на самой планете и ее ответвлением на Луне царит полное согласие; но многовековая традиция уверений не учитывает и от верховного жреца с Рекега не требует, чтобы тот проживал в городе Церкви и во дворце жреца ӧссенского. А сейчас это было даже невозможно. После трагических событий, произошедших в Пертӱне, все окна дворца завешены серыми лентами. Ворота закрыты. А престол, на котором восседал Саксаёрӱэль, покрыт белым шелком, на котором алым цветом выведены стихи из Книги смерти Аккӱтликса.

Аӧрлёмёгерль прилетел в спешке. Прибыл среди ночи и тут же потребовал вызвать Камёлё. Но будить ее ради этого не пришлось. В эту ночь она все равно не спала.

Камёлё прикрывала глаза. Лаёгӱр едко покалывал нёбо. Помогал успокоить дыхание и сосредоточить мысли. Глеевари направила их в самую тень… к воспоминаниям, которые так хотели бы отступить обратно во тьму.

Верховный жрец Аӧрлёмёгерль, стоящий в экседре дворца в Скӱтё… – роскошный мужчина в маске и с завязанными глазами, неподвижный, в тени. Сколько проблесков чувства прозвучит в его непоколебимо спокойном голосе?

– Они придут за тобой, Камёлёмӧэрнӱ. Вероятно, завтра, а может, уже сегодня. Я не могу тебе ничем помочь.

И она, парализованная удушающим страхом, который ей лишь понемногу удается осознать настолько, чтобы найти силы хотя бы заговорить:

– Каковы шансы, если я попытаюсь сбежать?

Небольшое колебание.

– Не делай этого, Камёлё. Твоя жизнь стоит меньше, чем то, на что ты можешь ее обменять. Нам нужно будет, чтобы тебя поймали. Мы должны дать время Лукасу Хильдебрандту.

Камёлё мысленно переворачивает его слова, рассматривает с изнанки, толкует по-своему: «Да, у тебя есть шанс на побег».

Но в то же время она знает, что бежать не попытается. Не при таких обстоятельствах, не сейчас, когда столько поставлено на карту. Чего стоит ее кровь в сравнении с тем, что они могут получить? Ничего.

Вообще ничего.

Это лишь грязная вода.

– Тебе стоит знать одно, Камёлёмӧэрнӱ,– продолжает верховный жрец. – Мы с тобой, скорее всего, больше никогда не встретимся. На случай, если ты останешься в живых и собор позволит тебе отправиться в изгнание – выбери Землю. А то, что я скажу тебе, сохрани в памяти. На Запретной планете Хиваив несколько лет назад потерпело крушение судно землян.

Камёлё слушает, склонив голову. Она не понимает, зачем Аӧрлёмёгерль говорит о каком-то давнем происшествии именно сейчас, когда стоило бы поделиться множеством неотложных вещей. Он не использовал слово «Корабль», предназначенное для Тех, что бдят во Вселенной, а использовал нейтральное название, которое вполне могло означать и неживой механизм без Души. Кому есть дело до этой ракеты? Особенно когда ее судьбу уже не изменить.

– При катастрофе погибли не все. Я знаю об одном земном мальчике, который выжил и которого воспитали на Хиваив, – продолжает верховный жрец. – Я почувствовал его дыхание под Порогом Рекега. Я заглянул в его мысли, пока он пытался отыскать космические следы. Это сильная мысль, глееваринская, одержимая единственной целью. Найти родной мир, из которого пришли его предки.

Камёлё сжимает зубы. Хоть ее мысль тоже глееваринская, о силе говорить не приходится. Снаружи над зданиями начинает светать: ночь сменяется самым печальным утром ее жизни. Так мало времени! Уже скоро. Она прекрасно знает, что ее ждет; и вместо того, чтобы сосредоточиться на намерениях Аӧрлёмёгерля, она способна лишь думать о том, как время утекает сквозь пальцы, как лишает ее свободы решения… как затягивается на шее словно шелковая петля.

– Вы говорили с ним, эминенция досточтимейший? – несмотря на все это, вежливо спрашивает Камёлё.

– Нет. Глееварины с Хиваив, возможно, не почитают Реликвии так, как мы, но клаёвент – и для них запретное место. Мальчика нашел его учитель и увел.

Уши Аӧрлёмёгерля медленно и меланхолично описывают петлю.

– Он послушный мальчик. Искренний, старательный, пластичный; один среди чужаков. Наказание он примет близко к сердцу и перестанет пытаться отыскать родину. Но совсем скоро он станет взрослым. Бросит школу и пойдет туда, куда поведет его стремление. А затем вернется на Землю.

– У вас есть намерения на его счет, эминенция досточтимейший?

Аӧрлёмёгерль колеблется.

– Нет, – наконец говорит он. – Землянин, прошедший подготовку на Хиваив, обладает слишком большой силой, чтобы я мог и хотел связывать с ним какие-либо намерения. Непросто будет сделать и так, чтобы намерений не возникло и у других.

Верховный жрец повышает голос.

– Это задание для тебя. Если он появится на Земле, не спускай с него глаз. Такому глееварину, как он, никто не должен оказывать протекцию.

Стоит расценить это как приказ к убийству? В случае, если фомальхиванин с кем-то объединится? Однако Аӧрлёмёгерль не уточнил, кого нужно устранить: самого мальчика, его возможного нанимателя или искусителя. Камёлё тихо выжидает.

– Мы не знаем, с чем именно столкнулся фомальхиванин, – кроме того, что там он стал глееварином. Мы не знаем сил и возможностей Хиваив. Планеты в Запретных направлениях часто находятся в изоляции сотни лет, а у Хиваив счет идет на тысячи; так что, хоть мы и были долго в безопасности от этой планеты, теперь не знаем, чего от нее ждать. Этот аргумент против понятия Запретных миров я всегда упоминал, но продвинуть идею – работа на несколько человеческих поколений. Так что мы увидим последствия. Столкнемся с тем, что на Хиваив тем временем успело незаметно вырасти.

Старый верховный жрец колеблется.

– В этом конкретном примере я вижу несколько возможностей влияния, – допускает он. – Могут продвинуться интересы Кораблей. Интересы могущественных лиц с Хиваив. Или кого-то еще более древнего.

«Кого это он имеет в виду?» – думает Камёлё. Конечно, кое-что ей в голову приходит, но произнести вслух она не отваживается. Это самая страшная ересь, какая только известна Церкви. «Даже если он имеет в виду Сгенов, разве это важно?» – крутится у нее в голове. После бессонной ночи ее одолевает усталость. «Не хочу иметь с этим ничего общего».

Верховный жрец будто уловил эту ее мысль; но злости он не показывает.

– Возможно, ты думаешь, почему тебя должно подобное интересовать, – с ноткой удовольствия говорит он. – Однако я верю, что, когда наступит время, это будет в твоих интересах, Камёлё. Ты сама поймешь, что не должна спускать с фомальхиванина глаз. Я большего не требую. Лишь чтобы ты выяснила как можно больше.

Камёлё усмехнулась. «Это мы еще обсудим», – крутилось в ее голове. В темноте, одетая, она лежала на постели Джерри, гражданка Земли, взрослая женщина, глеевари – куда более адекватная, уверенная в себе и независимая, чем то дрожащее, едва не сходящее с ума от ужаса создание, которое четыре года назад ждало холодным ӧссенским утром, пока священники решат ее судьбу. «Это будет в моих интересах?! С чего бы вдруг? Из-за того, что так предсказал Аӧрлёмёгерль?!»

Для Аӧрлёмёгерля она не имела значения. Он не заступился за нее.

– Выполни все приготовления, которые необходимы, – лишь сказал он перед тем, как ее оставить. – Попрощайся с родственниками, потому что они этого не переживут. А себе насыпь песок под язык.

Камёлё передернуло. Даже сейчас в ней все замирало от воспоминания о той безнадежности и неописуемом ужасе. После того разговора она вернулась в монастырскую келью и ждала прихода исполнителя. Час за часом. Весь следующий день. В конце концов она уже почти желала, чтобы появились зӱрёгалы и покончили с неопределенностью. Затем случилось то, что случилось, и все стало еще хуже, намного. Да, верховный жрец с самого начала говорил, что не поможет ей, но в глубине души она продолжала надеяться. Надеялась, что все это будет лишь политическим процессом, заключением для вида, театром для распаленной толпы верующих, собравшихся перед посольством землян. Что все заранее оговорено. Что исполнители Саксаёрӱэля позволят ей сбежать.

И что не будут ее пытать на самом деле.

Камёлё сжимала зубы. Она лежала здесь, окруженная земной темнотой; но удушающая волна ӧссенского страха вдруг вернулась и напала на нее драконьим когтем из ниоткуда. Лаёгӱр парализовал ее и заточил в воспоминаниях. Они были даже слишком живыми: Камёлё погрузилась в них слишком глубоко и вдруг вновь оказалась там, затянутая в бесконечный ночной кошмар. Ее собственное сознание, выплывающее из океана боли. Острый свет галогенных прожекторов, направленных ей в глаза, под которыми она чувствует себя весенним листком на горячем песке. Вопросы, вопросы, на которые она не может ответить. Усталость. Недосыпание. Новые вопросы, один за другим. Имя Луса. Снова и снова. Намерения и планы, которых никогда не было и которые в ее голове давно безнадежно перемешались, она путается в них, запинается, теряется, тем временем ложь переплетается, а сеть подозрений сжимает ее – и все это в ее парализованной мысли разрастается в запутанный бесконечный хаос.

Глеевари неконтролируемо передернуло. Она пыталась убедить саму себя, что она на Земле, в Н-н-Йорке, на свободе, в квартире медианта, который слушается ее, будто машинка на пульте управления; но страх накатился на нее и душил, одеяло пропиталось ледяным потом. Не получалось дышать. Не получалось звать на помощь. Ей стоило огромных усилий протянуть руку и зажечь лампу на ночном столике.

Она смотрела на треугольник космической темноты.

Он находился прямо перед ее глазами, в четверти метра над головой, погруженной в подушки. Новый приступ ужаса полностью парализовал Камёлё и будто заморозил и мысли, несколько мгновений ей потребовалось, чтобы осознать, на что именно она смотрит.

Серебристый холод.

Он вздымался над ней, словно атакующая кобра. Членистое металлическое тело почти выпрямилось, сверху выгнувшись дугой и склонившись над ней. Камёлё ясно ощущала его инстинктивную жажду, его голод… его сознание, алчно поджидающее очередного проблеска воспоминания. Оно впивалось в нее, словно зубы металлического капкана.

Камёлё вдохнула. «Назад!» Ее приказ ударил в плотную космическую темноту – и в тот же миг ее пальцы сжали левитирующий кусок металла. Она чувствовала, как серебристый холод подергивается, невольно сопротивляется, и несколько раз крепко ударила его в мыслях. Металл в ее пальцах вдруг ожил. Хлестнул воздух словно кнут, его свободный конец описал петлю – и тут же молниеносно обмотал ее запястье. Камёлё чувствовала, как он ее сжимает, и без колебаний ударила его снова, в этот раз так сильно, что он вспыхнул бледно-синим ядовитым светом, который на мгновение полностью заглушил мягкое сияние лампочки Джеральда. В тот же миг хватка ослабла. Серебристый холод обессилел. Его петли спокойно сложились вокруг ее руки, а открытый треугольный конец, еще мгновение назад полный ужасного Небытия, прильнул к коже преданно и почти с нежностью.

Глеевари с облегчением закрыла глаза. «Вот мы и выяснили, кто здесь хозяин!» Однако она не стала лгать себе. Хоть ей и удалось справиться, она была на волосок от смерти: если бы она не включила свет, если бы не оборвала вовремя поток прошлого, – сейчас она была бы мертва.

Камёлё натянула рукав до запястья и поднялась с кровати – потрясенная. Остаток лаёгӱра выплеснула в раковину, сполоснула кружку и отправилась к шкафчику в гостиной, который Джерри окрестил гордым названием «бар». Девушка налила коньяка и опрокинула рюмку в себя.

Серебристый холод нельзя недооценивать. Глеевари знала, что у него в некотором роде есть своя воля и, чтобы оставаться в покое, ему нужны непрерывные импульсы мысли того, кто им владеет; потому она не рисковала и с первого дня постоянно носила его на теле. Иногда он был на предплечье, иногда на лодыжке или на талии – всегда так, чтобы его скрывала одежда. Она уже привыкла к ощущению, как он ползает по коже. Но еще не случалось, чтобы он сам по себе пришел в движение. В этот раз его пробудили воспоминания. Ее собственная мысль, сосредоточенная с помощью лаёгӱра на прошлом, раздразнила в нем голод.

Была еще одна возможность: усыпить его. Сознание серебристого холода можно было заглушить глееваринскими методами. Во сне он мог сколь угодно долго оставаться запертым в чемоданчике; однако как усыпление, так и последующее пробуждение длятся несколько дней. Не слишком разумно было бы избавляться от него, пока она думала, что в ближайшее время захочет им воспользоваться.

«Действительно ли я так думаю? – спрашивала она себя. – Что этот час настанет?»

Иметь под рукой серебристый холод было кстати, если ей грозил бой с глееваринами. Глееваринская сосредоточенность притягивала его: он ею насыщался и в то же время уничтожал мозг атакованного. Но это был не единственный способ, каким холод мог ей послужить. Инстинктивная жажда воспоминаний делала из серебристого холода идеальный инструмент для допроса.

Когда Камёлё поняла это, в ее голове зародилось сразу несколько идей. Первое: если она действительно хотела узнать что-либо о фомальхиванине, нет лучшего средства, чем серебристый холод. Второе: тогда на Ӧссе Аӧрлёмёгерль все же явно вступился за нее, потому что лишь он мог убедить глееваринов Саксаёрӱэля удовлетвориться при допросе тем, что она сказала, и не использовать против нее серебристый холод. И третье: то, что теперь серебристый холод так неожиданно попал к ней в руки, может быть вовсе не случайностью.

Камёлё взвешивала эту возможность. Зӱрёгал упомянул имя Аӧрлёмёгерля. Быть может, он разыскал ее не по забытой обуви, как она думала, а по инструкции с Рекега. Сначала он предал Парлӱксӧэля, который его выслал, и принял задание от Аӧрлёмёгерля. Затем предал Аӧрлёмёгерля и не передал ей сообщение, которое, вполне вероятно, должен был передать; а вместо этого попытался заставить ее помочь убить фомальхиванина. Убедить было безопаснее, так как, солги он ей, что приказ об убийстве отдал верховный жрец, Камёлё могла бы проверить эту информацию. Однако все это также означало, что, если серебристый холод действительно послал ей Аӧрлёмёгерль, убийство он в виду не имел. Если бы это было так, зӱрёгал сказал бы прямо.

Глеевари ухмыльнулась. «Одни домыслы. Необоснованные!» Зӱрёгал уже ничего не подтвердит и не опровергнет.

Она налила себе еще немного коньяка и вернулась в спальню.

«На Земле фомальхиванин – и что же? Он такой же сильный, как все думали. Для наших верховных жрецов это может быть основательной проблемой; но разве это касается меня? – думала Камёлё. – Я никому ничего не обещала. Мне совсем не хочется иметь с этим ничего общего. Просто оставьте меня в покое, разве я многого прошу?

Может, я и правда еще могу собраться и переехать куда-нибудь подальше. Работать продавщицей я смогу где угодно».

Однако вопрос места проживания она уже однажды решала, и в причине, почему она живет в Н-н-Йорке, ничего не изменилось. Она остается здесь из-за Луса. Целых четыре года она боялась, что Лус однажды наткнется на искусственный пробел в собственной памяти, и хотела быть рядом, чтобы вмешаться, если ему захочется выяснить, откуда эта дыра могла взяться. Вероятность, что Луса что-то спровоцирует на это, теперь была намного больше, чем когда-либо раньше. Всплыло письмо от его отца, само по себе совершенно незначительное, но способное послужить катализатором нежелательных воспоминаний; и ей еле-еле удалось убрать его с пути. Усиливались приступы – и, хотя Лус пока ничего не предпринимал, призрак близящейся смерти в конце концов может подтолкнуть его к отчаянным мерам. Пока этого хватило, чтобы он подводил итоги своей жизни и размышлял о прошлом. Но наибольшую опасность представлял именно фомальхиванин. Глееварин, который очутился в непосредственной близости к Лусу, мог на многое просто наткнуться. Хоть она и удалила разнообразную информацию из окружения Луса, но постоянно затемнять его сознание, а тем более делать это так, чтобы фомальхиванин ничего не заметил, было просто не в ее силах.

«Когда наступит время, это будет в твоих интересах, Камёлё», – зазвучал голос Аӧрлёмёгерля из ее воспоминаний, и в нем была острота насмешки. Мог ли верховный жрец угадать, что она не захочет спускать глаз в основном с Луса – и что, когда фомальхиванин объявится, Лус будет рядом?

Камёлё горько рассмеялась. Как раз это Аӧрлёмёгерль мог легко устроить.

Хватило бы, чтобы он сказал Лусу о фомальхиванине – так, как сказал о нем ей.

Глава одиннадцатая

В немилости

Глаза Лукаса скользнули по белым стенам, украшенным серебристыми и черными ӧссенскими знаками, цитатами из «Книги смирения» Аккӱтликса, и неизбежно остановились на тяжелом темном кресле посреди комнаты. Оно было крепко сцеплено с полом. В подлокотниках можно было увидеть неприметные отверстия. За спинкой также была прочная железная рама, имеющая форму орнамента, но едва ли предназначенная для украшения. Больше не было ничего. Вообще ничего.

– Теперь, пожалуйста, отдай свой нетлог, – сказала ӧссеанка.

Это была молоденькая девушка; уши у нее еще были такими тонкими, что казались почти прозрачными, а в голосе не было и намека на авторитет. Лукасу почти стало ее жалко.

– Это, пожалуй, будет лишним, – заявил он. – Я уже достаточно пошел навстречу вашим правилам безопасности, когда позволил забрать портфель и плащ. Это твоя хозяйка хотела поговорить со мной – не наоборот. Если она думает, что ей угрожает даже мой нетлог, к слову выключенный, я не собираюсь принуждать ее к встрече.

Девчушка замялась. Лукас точно знал, о чем она думает: стоит ли позвать охрану. Он совершенно не сомневался, что ӧссеане в своем собственном дворце смогут забрать у него нетлог, когда им заблагорассудится. Это было не так важно. Он воспротивился лишь для того, чтобы получить информацию. Если на него без дальнейших церемоний набросятся четыре мужика, сорвут рубашку и привяжут к этому гадкому креслу, это будет как минимум выяснением позиций. «Чем дело Аш~шада мы радостно и завершим, – подумал Лукас с иронией. – Маёвёнё будет меня допрашивать, а я ей ничего не скажу – вот это будет драма!»

– Я проинформирую ее эминенцию досточтимейшую, – наконец объявила девушка. – Пока присядь, досточтимый.

Она перекинула пончо Лукаса через руку, взяла его синий замшевый портфель и вышла из комнаты. Конечно, она лгала; информировать было некого и не о чем. В стенах гарантированно скрывались миниатюрные камеры и микрофоны, так что, если Маёвёнё того желала, всю эту сценку она видела на своем дисплее.

Лукас не сел. На кресло он даже не смотрел; вместо этого он повернулся к дверям и принял в меру удобную, расслабленную позу, в которой можно продержаться некоторое время. Полная неподвижность не была обязательным условием, но нервное вышагивание по комнате однозначно не приветствовалось. Таким образом, Лукас собрал все свое терпение, закрыл глаза и начал про себя для успокоения декламировать псалмы; наугад книгу двадцать третью, ту, что о стараниях неразумных. Это отвечало его темному настроению.

Ощущение поражения и полной тщетности сопровождало его все утро. От Софии они вернулись поздно; Лукас спал едва ли четыре часа, когда его вдруг разбудил какой-то ӧссеанин и продолжал сыпать проклятиями, пока Лукас его не отключил. После позвонил Зулу Зардоз и добивался разговора с фомальхиванином. Затем по тому же поводу звонила Беннет, а после нее еще пятнадцать медиантов, которых Лукас вообще не знал и которые несмотря на это каким-то образом разыскали его личный номер. За это время его успели потревожить оскорблениями еще три ӧссеанина и один докторант ӧссеистики; тот полагал, что все это полный скандал и что Лукасу должно быть стыдно за то, как он запятнал имя своего великого отца среди ӧссеан. Лукас заверил его, что дух отца явился ему в туалете и одобрил его действия – это был гарантированный способ избавиться от парня и завести себе нового врага. Сразу после семи позвонил Эдгар Хэлесси из Сиднея и попросил о встрече – он выглядел абсолютно ошеломленным, получив отказ. Позже звонили очередные медианты. Затем Дюваль. После нее предприимчивый секретарь организации «Человек нового типа». А после – Джеральд Крэйг.

Когда его спрашивали об Аш~шаде и возможности того подойти к телефону, Лукас никому ничего не объяснял; лишь упорно повторял, что фомальхиванин на данный момент звонков не принимает; но сохранять на лице улыбку давалось все с бо́льшим трудом. Они позвонят снова. Все. И не было никакой гарантии, что в следующий раз он сможет сообщить им больше. Он начинал жалеть, что до его смерти остается еще так много времени.

Когда в стройные ряды медиантов в его нетлоге вторгся помощник верховной жрицы, это означало как минимум интересную перемену, так как молодой человек решительно ни о чем не спрашивал, лишь сообщил, что ее эминенция досточтимейшая Маёвёнё в связи с серьезностью ситуации немедленно ожидает Лукаса во дворце Церкви. Теоретически и от этого можно было отказаться. И, конечно, практически тоже – Лукас вполне мог тихо проскользнуть в здание Совета, забаррикадироваться на остаток дня в офисе, а на последующие дни нанять охрану; но зачем? Было очевидно, что во дворце Церкви Аккӱтликса лично его ничего хорошего не ждет, и взгляд на эту комнату и кресло только подтверждал подозрения; однако, если он не хотел, чтобы отношения с ӧссеанами охладели до точки замерзания, ему все равно нужно было встретиться с Маёвёнё.

До этого они несколько раз мельком виделись на разнообразных официальных мероприятиях. Однажды Лукас пережил с ней одно не очень приятное трёигрӱ, после которого про себя отметил Маёвёнё как невыносимую старую мымру. Он предположил, что она специально заставит его ждать здесь как минимум полчаса.

Но прошла лишь пара минут. Верховная жрица вошла одна, без обычной свиты низших священников. И с улыбкой.

– Давно мы не виделись, абӱ Лӱкеас Лус, – сказала она после обмена приветствиями. – Нас двоих никогда не объединяла дружба, но отношения наши всегда были корректными. Надеюсь, что все так и останется. Садись. Нам нужно поговорить.

Очередная якобы незаметная попытка усадить его в это чертово кресло!

– Может, это лишь предрассудки, но мне не хотелось бы сидеть с руками, связанными над головой, – напрямую сказал Лукас. – Мне кажется, это на меня плохо подействует.

Маёвёнё не притворялась обиженной и невинной.

– Понимаю, – лишь сказала она. – Это небезопасно, но все равно сядь. Мне интересно, готов ли ты мне доверять.

«То есть действительно ли ты такой идиот, Лус». И сейчас он мог отказаться, как перед этим отказался отдавать нетлог. Варианты последствий были те же. Но если речь шла о бесконечной глупости или же наивном любопытстве – их он проявил уже тем, что вообще влез в помпезную берлогу Маёвёнё. К сожалению, ему было любопытно. Прежде всего, на что готовы пойти ӧссеане ради Аш~шада.

Лукас неуклюже прошел к креслу. Кожаное, черное, оно было покрыто перекрещивающимися ремнями дрӱэина и металла. Он сел. Страх в нем нарастал, бил струей откуда-то из-под чрева к самым ногам – ледяная вода; а затем вздыбился, словно невидимый коготь, и парализовал его легкие. Лукас чувствовал, как каменеют плечи, и с большим усилием попытался расслабиться. Он думал о том, как рванется к дверям, выбьет их и попытается сбежать. Вместо этого, однако, откинулся на спинку. Прислонился к ней головой. Руки медленно положил на подлокотники.

Страх в нем смешивался с горьким удовлетворением. Рё Аккӱтликс, будто настолько отчаянные действия могли отогнать само отчаяние! Пока он неподвижно сидел в кресле и ждал, что произойдет, его вдруг одолело со страшной силой то же чувство, что и вчера в отцовском доме, – внезапная вспышка жажды исчезнуть из мира. Три или даже четыре десятых его «я» без шуток возжелали умереть прямо здесь, сейчас, от рук ӧссеан.

Маёвёнё смотрела на него молча. Ее уши слегка колыхались, словно их развевал ветерок над озером.

– Этого достаточно, абӱ Лӱкеас Лус, – вдруг произнесла она. И отвернулась. – Ты действительно многого о нем не знаешь.

Лукас устало закрыл глаза. Напряжение спало, словно сорвавшаяся с лески рыба, что исчезает в глубинах; после него осталось лишь разочарование. Он снял руки с подлокотников и положил их на колени. Такого поворота он не ожидал, хотя, конечно, должен был; но, раз это произошло, теперь ему было понятно, что главная часть аудиенции позади. В устройстве кресла, на котором он сидит, вероятно, скрывается больше острых предметов, чем в любой игольнице, однако его коже ничего не грозит. Разумеется. Запланируй он это, ни за что бы Маёвёнё не убедил.

– Полагаю, фазу угроз ты прошел с зӱрёгалом Парлӱксӧэля, – сказала Маёвёнё. – Верховный жрец хотел бы видеть, как перед ним склоняется каждый стебель травы во Вселенной, но от Ӧссе до Земли далеко. С этим даже Парлӱксӧэлю ничего не поделать. Я собираюсь высказать ему свое недовольство, вызванное его вмешательством в мои компетенции.

Она сложила руки на груди.

– Очередным его ассасинам не будет позволено совершить посадку на Земле, – добавила она, и ее голос отвердел. – Если у тебя вновь будет возможность говорить с фомальхиванином, принеси ему наши извинения за неудобства, которым он подвергся в связи со своевольными действиями второстепенного ӧссенского гражданина.

«Второстепенного гражданина?!.» Вот это эвфемизм! Лукас знал это тактичное и деликатное выражение, используемое в приличном обществе для обозначения предателя.

Маёвёнё только что списала зӱрёгала со счетов.

Лукас мог пойти открывать суррӧ, ведь ӧссеанка сделала именно то, на что он вчера пытался ее вынудить. Конечно, ей это было на руку: Церкви она сохранила фасад, Парлӱксӧэлю подбросила острый камешек в ботинок, а зӱрёгала, который как полный идиот умер за свои убеждения, одной фразой лишила всех заслуг перед верой. И хотя у Лукаса было полное право на удовлетворенность и торжество, его не грела ни одна их искорка.

Он тонул во тьме.

– Не могу обещать, что стану передавать сообщения, эминенция досточтимейшая, – сказал он. – С фомальхиванином я официально не связан. Если я снова буду вести с ним переговоры, то лишь в роли представителя Совета. Совет – единственный орган на Земле, который имеет полномочия устанавливать контакт с Фомальхивой.

Маёвёнё неподвижно, непрерывно улыбалась.

– В таком случае от лица своего ведомства обращаюсь к Совету, чтобы при твоем посредничестве передать фомальхиванину мое приглашение, – заявила она. – Надеюсь, Совет пойдет мне навстречу и организует наше знакомство. Свои сожаления я выражу лично.

«А в каком кресле он будет при этом сидеть?» – вертелось на языке у Лукаса; но он сдержался.

– Если на то будет воля обеих участвующих сторон, подходящая возможность для встречи обязательно найдется, – нейтрально сообщил он.

Лукас был очень осторожен, чтобы не обещать ничего конкретного. Улыбка Маёвёнё, слегка округленная складка кожи на лице без рта, ему совсем не нравилась.

Хотя… возможно, это были лишь предрассудки. Лукас никогда не верил ӧссенским улыбкам. Улыбаясь, ӧссеане лишь пытались сымитировать выражение лица землян – ничего, по чему можно бы было судить об искренности. Движение ушей говорило о большем. Наиболее красноречивыми были глаза, если человек осмеливался в них заглянуть.

Лукас раздумывал недолго. А затем осторожно попробовал.

Маёвёнё ждала именно этого.

Это трёигрӱ напоминало падение в бездонную яму. Оно держало Лукаса словно пасть щуки, словно челюсти из стали. И совершенно не напоминало о любезностях, которыми они только что изысканно обменивались. Оно сжало его так, что даже лицо у Лукаса скривилось, и за время медленно утекающих секунд высасывало из него силы. Маёвёнё все еще улыбалась – непрерывно, упорно, совершенно пусто, с ледяной ненавистью. Лукас чувствовал, как ему становится плохо.

В этот момент он подумал – это была абсурдная мысль, но ужасно живая, – что где-то позади и внизу, в самом дальнем углу его мыслей, стоит стена; и эта стена только что покачнулась. Уже несколько месяцев сквозь нее прорастает огненная сеть. Камень крошится медленно и неспешно. На поверхности появляются маленькие трещинки. Раньше их было не видно, но сейчас их столько, что отрицать уже нет смысла.

«Странно, – с удивлением подумал Лукас. – Стена и правда обрушится. Вся».

Он отвел глаза. Но чувство не исчезло.

Лукас вдруг понял, что с этого момента его будут ждать лишь потери.

Будь то презрение Маёвёнё… или смерть зӱрёгала… или падение дороги… или, быть может, какое-то невольно сказанное слово – когда-то, где-то, вчера, сейчас, – которое навсегда пошатнуло равновесие и окончательно обозначило его поражение. Это излучали и ӧссенские орнаменты на стенах. Лукас видел это в улыбке Маёвёнё. Чувствовал в ремнях дрӱэина, обтягивающих кресло, и в собственных костях. Ощущение неотвратимости было столь сильным, что Лукас почти пожалел, что все еще жив. Что ему нужно встать с кресла и уйти. Что нужно играть дальше… хотя решение уже давно принято.

* * *

С

обытия вчерашнего дня застряли у него в памяти, словно воспалившаяся заноза: пытаешься не касаться ее, но не думать о ней не можешь. Пока такси увозило его от Церкви Аккӱтликса к зданию Совета, перед глазами Лукаса стояло лицо Аш~шада. Нет, это было хуже занозы, куда назойливее, чем любой недуг тела! Обжигало сильнее, чем вчерашние ожоги на руках.

Язвительная улыбка Аш~шада.

«Ты предложил мне самого себя, Лукас. Я, однако, все еще не до конца уверен, достаточно ли велика твоя ценность. Проведу небольшое исследование. Затем решу, стоишь ли ты моих усилий».

Лукас поджал губы. «Как я вообще позволил так с собой разговаривать? – с удивлением думал он. – Почему я не послал его к черту?! В тот же миг! Своевременно?!» Рё Аккӱтликс, а эти фразочки по дороге к Софии! «Я не пишу сценарии». Фомальхиванин сказал это ровно тем тоном, каким говорят великие деятели искусства о коммерческих заказах и великие женщины об уборке – а большие начальники в фильмах про мафию о наемных убийцах.

«Нет, Лукас, мелкими делами я не занимаюсь.

Для этого у меня есть ты».

Вчера ночью изнуренное тело Лукаса завалилось на кровать и не оставило времени на самокопания. Зато теперь он мог досыта насладиться поражением. Ему было тошно от того, как его гордость отступила в сторону после встречи с фомальхиванином. Действительно тошно, когда он припомнил весь вчерашний день – визит к Йеегонеи, который был уж слишком щедрым, события под скоростной дорогой, где Лукас рисковал своей жизнью, переговоры с медиантами, в которых он рисковал всем остальным. А затем, вечером… София, глядящая на него словно на привидение.