Текст книги "Лед под кожей"

Автор книги: Вилма Кадлечкова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 25 страниц)

– И ты бы мне так и не сказала! Если бы я не заметил два бокала, которые ты забыла за камином…

– Я их не забывала, – поправила его София. – Это он их туда поставил.

– Что? Что ты имеешь в виду?

София закатила глаза.

– Ну же, Лус! Мне не шестнадцать. Я не впервые делаю уборку после вечеринки. Я знаю, куда заглядывать, и нигде ничего не забуду, уж тем более бокалы! Я несла их помыть. Собиралась помыть и другие, чтобы не было видно различий между ними и теми запылившимися, которые полгода никто не использовал; вот такая я хитрая стерва! Но он забрал их у меня и заявил, что это будет одним из твоих шансов. Чтобы меня не было дома, когда вы приедете. И чтобы я дала не больше времени чем до вечера, но все же чтобы время было.

– Что за глупости? Пусть либо захочет, чтобы его нашли, либо нет!

– Он хочет, чтобы его нашли, лишь с определенной вероятностью… что, конечно, все лучше, чем если бы совсем не хотел. Он задумал, чтобы я позвонила и повторила приглашение. Ты вполне мог отказаться, Лус. Я была уверена, что ты так и сделаешь. Ты почти всегда найдешь отговорку.

– Он наверняка неплохо развлекается, сидя где-то за холмом и наблюдая, как я за ним гоняюсь, – сухо процедил Лукас. – Лучше, чем кино.

София села обратно на скамейку.

– С его стороны это не злорадство, – заявила она. – Он рассказывал о тебе разные интересные вещи. Мне кажется, что он почти… почти боится тебя. Но, скорее всего, он попытается преодолеть этот страх, если придет к мнению, что это воля Судьбы. – София замялась. – Он мог бы исчезнуть, Лус; не думай, что нет! Но у фомальхиван есть… у них просто такая вера. В каждом идеальном плане должен существовать какой-то умышленно оставленный изъян, чтобы у Судьбы – или же Астуанера, как они говорят, – была возможность проявить себя. Они называют это перстами хаоса. Проявление несовершенства и случайности.

– Персты хаоса?! – Лукас закатил глаза. – К счастью, в сфере идиотских мыслительных конструкций я напрактиковался на Ӧссе, – заворчал он. – Там тоже играют в такую бессмыслицу. Пишешь знаки на сланцевой табличке, мел в твоих пальцах скользнет в месте естественного излома… и все, ошибка, ничто тебя не спасет: персты хаоса уже схватили тебя за руку.

– Именно. Аш~шад говорит, что, когда достигаешь чего-то более рискованным способом, это имеет намного бо́льшую цену, потому что одновременно получаешь некий… знак, что Судьба на твоей стороне.

«Знак! Рё Аккӱтликс!» Лукас мгновенно вспомнил, как Фиона Фергюссон махала у него перед глазами своим дурацким амулетом. Но проглотил язвительные замечания. Вспомнил он и другой момент – ӧссенский храм Далекозерцания и то, как он лично стоял там – а священник за его спиной – и пытался дописать символы ничтожным куском мела. Тот же тип мышления, то же пари с Роком. Но Лукас был скептиком. Он не давал суевериям манипулировать собой. Если бы вдруг не вышло, он взял бы другой мел и все равно бы продолжил.

– Ладно, – вздохнул он. – Я не верю в подобное, но могу понять принцип. Ты говорила, что намеков несколько. Какие еще?

София молча развела руками.

– Черт, так ты специально мне ничего не скажешь? – выпалил Лукас. – А если я тебе просто скажу: «Эй, сестричка, ну-ка гони мне его адрес?..»

София рассмеялась и посмотрела ему в глаза.

– О чем ты, Лус? Аш~шад сказал, что если ты надумаешь спросить, то, скорее всего, того заслуживаешь. Так что адрес я тебе, конечно, дам.

Глава двадцатая

Вольт Аш~шада

Камёлё открыла глаза, локтем смела подушки Джерри с дивана Джерри и раздраженно вскочила на ноги. Дошла до кухни Джерри и налила в кружку Джерри очередную порцию лаёгӱра. Только ругательства, которые едва не срывались с ее губ, были ӧссенские, подслушанные у Ёлтаӱл. Гӧаэргӱэлӱрр! Где, чертов Аккӱтликс, ее серебристый холод?!

Она не только не могла найти ни Хэлесси, ни фомальхиванина. Она не была способна даже локализировать свое собственное поисковое оружие!

Глеевари выпила вещество до самого дна и упала обратно на диван. Из-за этого пришлось Джерри убрать. Лаёгӱр был необходим для повышения чувствительности, но Камёлё не осмеливалась его принять, пока ее голубчик был дома – даже не из деликатности или из-за страха, что все вскроется, а потому, что под влиянием Пятерки человек становится ранимым. А этот идиот шатался по квартире целый день, мистически пялился на свою ало-злато-черную бутылочку и вел речи о том, что должен коренным образом изменить свою жизнь, подход, привычки и приоритеты (из-за чего она, Камёлё, должна показать ему путь к познанию), вместо того чтобы собраться и идти делать очередной репортаж. Неужели медианты не работают по выходным? В конце концов она не выдержала и вложила ему в мысли живописную картину адского ночного клуба и безумное желание пойти напиться, причем без нее. Часы работы она знала. Ее дорогой будет бухать до четырех утра.

Камёлё погрузилась в протонацию. Последние следы бури рассеялись, царило спокойствие. Психосфера была крепкой, дисперсионные условия в норме, биометеорологическая нагрузка средняя… а информационная ценность нулевая. Было ясно, что она не сможет найти следы того, как серебристый холод кружит над городом; ведь она сама старалась, чтобы следов он не оставлял. Но он должен был откликнуться, когда она звала.

Ему что-то мешает?

Лаёгӱр начал действовать. Нёбо полностью онемело, ей стало плохо; ледяная внутренняя дрожь охватила ее, но в то же время Камёлё чувствовала, как восприимчивость повышается… как уши навострились, а мысль сосредоточилась, как вдруг она стала способна заметить любое дуновение ветра и проблеск мысли. Она просеивала слои информации. Дрожала от холода, но при этом по спине стекал пот.

И вдруг ей удалось найти четкую точку, трещинку в затемнении, скорее предчувствуемое очертание, чем осязаемую форму… – вспышка подземного пожара. Серебристые звенья цепи. А вот и фомальхиванин!

Камёлё вскочила на ноги. Забежала на кухню, сполоснула кружку и убрала следы лаёгӱра на случай, если голубчику Джерри преждевременно надоест тусовка и он вернется раньше нее. Это будет долгая ночь.

* * *

С

нова сон. Фиона ждала информацию и смыслы, стихи и цифры, но вместо этого падала в черный колодец без дна. С бесконечным ужасом она смотрела, как каменные стены скользят мимо и смыкаются над ее головой. Это было эфемерное ощущение: пятьдесят процентов чудовищного страха, уравновешенных пятидесятипроцентной уверенностью, что она спит и это все неправда. Таких глубоких колодцев в реальности не существует. А в гипотетических кротовых норах нет стен, вытесанных из камня. Вот что она повторяла себе.

Сознание позволяло ей чувствовать, как ее пальцы сжимают пропотевшее одеяло. Она не знала, как ее тело, которое во сне должно быть расслаблено, вдруг вошло в состояние такого напряжения; но не могла с этим ничего поделать. Это напоминало судорогу, но без боли. Ей не удавалось расслабить пальцы. Не удавалось в принципе пошевельнуться. Ощущение, будто ее что-то затягивает, полностью парализовало Фиону.

Перед глазами вились клочки образов, разноцветные видения, которые обычно бывают прямо перед пробуждением. Но она все еще падала. Стены колодца приобретали радужные очертания; из них вырывались усики в ядовитых оттенках зеленого, фиолетового и золотого, которые словно пытались ее поймать; но ноги без опоры пробивали сетки паутины, а тело пролетало мимо и падение не замедлялось. «Хочу проснуться, – думала Фиона. – Хочу проснуться и схватиться за эти волокна, пока не упаду на самое дно». Однако ей все еще не удавалось пошевелиться, а на границу бодрствования она натыкалась снизу, как рыба на замерзшую гладь воды.

Становилось неприятно. Становилось холодно. Она не могла дышать.

Теперь она поняла: эти фиолетово-зеленые усики все же дотянулись до нее… целая гуща, которая распускается на стенах колодца, лианы и побеги растений, корни, которые овивают ее и душат… один из них обмотался вокруг шеи и даже остановил падение, но едва ли можно было сказать, что так Фиона и хотела, потому что колодец не переставал ее затягивать, а петля врезалась в кожу, сжимала горло, перекрывала дыхание…

И вдруг она проснулась. Боль полностью ее разбудила. И в ту же секунду охватил ужас. Ощущение, что ее что-то душит, – настоящее.

Фиона ясно чувствовала звенья цепи, врезающиеся в шею. Более того, она точно знала, что это за цепь. Перед сном она не стала снимать ее в надежде, что информация, которой она окутана, проникнет и в сны. Пока она беспокойно вертелась на неудобном диване, цепочка, должно быть, зацепилась за что-то, за подушку или за подлокотник, и теперь душит ее.

Ей хотелось проснуться и освободить шею. Хотелось кричать, но она не могла издать ни малейшего звука; не могла разлепить веки или пошевелить рукой; была будто бы оторвана от тела. Воздух с трудом проходил через сжатое горло… еще удавалось, она еще могла вдохнуть, но петля все стягивалась, царапала ее кожу так, что слезы прыснули из глаз… «Помогите… помогите, кто-нибудь!» – кричала она мысленно изо всех сил, но тело оставалось парализовано, а губы немы…

* * *

С

овременный жилой комплекс, похожий на тот, где жил Джерри: бесконечные ряды квартир и столбцы окон, композит и стекло… стрельчатая кривая фасада, разбавленная маленькими трапециевидными балконами. Камёлё видела нужное окно так ясно, будто за ним и правда разгорался пожар. Она не теряла времени. Сейчас было неуместно задерживаться из-за ползанья по громоотводу и осторожного подтирания протонации. С помощью левитации она поднялась наверх и запрыгнула на балкон.

Французское окно было открыто. Камёлё ожидала увидеть спальню, но это была скорее гостиная: конференционный столик, телестена, все эти вещи; и диван. Женщина спала на нем, как какой-то пьяница, изгнанный с супружеского ложа. На ней – лишь одеяло. Голова откинута назад, на шее петля. Она задыхалась.

Камёлё направилась к ней. Инстинктивно хотела ей помочь, но последний шаг вдруг погрузил ее в волну воздуха, обжигающего лицо – тяжело сказать, холодом или жаром. Глеевари замерла. Это напоминало кров. Пузырь отчуждения. Серебристый холод?!.

Его присутствие действовало парализующе. Он превращал воздух в жидкую эфемерную субстанцию. Очертания предметов расплывались. Вот так вблизи, когда Камёлё вошла в его поле действия, казалось, что диван колеблется, а одеяло медленно стекает по телу женщины, будто язык густого теста. Потолок поднялся на немыслимую высоту, как готический свод. Камёлё смотрела на звенья цепи, врезающиеся в горло этой бедняжки… на поднятую кверху часть, теперь скрученную, словно прядь волос, намотанных на палец, то есть цепь и правда душит… и на амулет, который парит в воздухе над ее лицом, словно голова танцующей змеи. Камёлё уже протягивала руку, чтобы схватить его и сорвать с незнакомки, но в последний момент замерла. Все инстинкты предупреждали ее. Это обманчивая тишина и фальшивое спокойствие.

Уровень лаёгӱра в крови все еще был высок. Под его влиянием она вдруг четко увидела нити энергии, протягивающиеся во тьме. Чувствовала, как они могущественны. Сцена, замершая в неподвижности, в сонном покое… потому что силы в равновесии. Но одно лишь движение… Одно отклонение. Ей не хотелось додумывать, что бы случилось, если бы она просто взяла кулон рукой и попробовала снять его с шеи женщины – ну, кроме того, что хозяин дома, несомненно, добился бы страхового случая.

Камёлё осматривалась. Серебристый холод протянулся над диваном, вновь составленный из всех звеньев, размотанный по всему периметру комнаты, словно хребет китообразного. Это к нему вздыбился амулет, не от женщины; та лишь сделала фатальную ошибку, оставив такую цепочку на шее. Зев серебристого холода был открыт. Зиял космической темнотой. Пытался всосать содержимое, информацию – а амулет, в свою очередь, препятствовал краже. Два активных предмета встретились – а эта глупая блондинка оказалась между ними. Может, и хорошо, что она все проспала.

Камёлё подошла к ее ногам. Осторожно протянула руку и коснулась последнего звена холода, того, который до этого последним покинул ее пальцы, когда она бросала его в небо. Глеевари медленно снимала напряжение. И дуга серебристого тела расслабилась… сначала неуверенно, но чем дальше, тем охотнее он начал овивать ее запястье, словно жидкий шелк… и вдруг дернулся, просвистел в воздухе прямо над диваном, описал дугу и обмотался вокруг ее протянутой руки полностью. Серебристо-белые петли окаменели. Зев закрылся. Тьма ушла.

Амулет, который теперь никакими силами не поддерживался, упал на грудь женщины, словно камешек, всплеснувший воду. Цепочка расслабилась. Женщина сипло вдохнула и пошевелила головой; но не успела она открыть глаза, как над ее лицом оказалась рука Камёлё. Движение пальцами над лицом, легкое глееваринское вмешательство, приказ спать. Дыхание женщины замедлилось, а сознание, почти вынырнувшее на поверхность бодрствования, снова погрузилось в глубины.

Камёлё наклонилась к ней и жадно рассматривала простой знак, напоминающий открытую ладонь. Этот амулет – не какая-то побрякушка для украшения. Серебристый холод нашел его по заданным критериям, но при этом не смог добыть из него информацию. То есть это психоактивный предмет. Он создан, чтобы препятствовать атакам. И он с Фомальхивы.

Рё Аккӱтликс! И на Ӧссе психоактивные предметы были редкостью, а встретить такой на Земле – нечто из ряда вон. За целых четыре года, что она проработала, так сказать, в сфере, Камёлё видела настоящий психоактивный предмет лишь однажды – это был архаичный телекинетический лабиринт, высеченный в прозрачном кристалле гипса, прямиком из черных колодцев на Марсе, откуда некий археолог привез его контрабандой на Землю. Камень оказался в сейфе одной герданской собирательницы, которая продала его Ёлтаӱл за совершенно нелепую цену. Но несмотря на все лекции об истинном смысле жизни, которые Камёлё когда-либо выслушивала от своей прагматичной работодательницы, денежный эквивалент ценности амулета оставлял ее совершенно равнодушной. Для нее это был в первую очередь вольт, который поможет наконец найти фомальхиванина.

Она бы так и сорвала его с груди этой женщины, но с подобными предметами нужно обращаться осторожно. Почему этот амулет здесь? Как он оказался у этой блондинки? Камёлё с легкостью выяснила, кто она: Фиона Фергюссон, сумасбродный мистик и бывший член религиозного кружка Ёлтаӱл, сотрудница Совета, не достигшая успеха посланница на Деймос. С фомальхиванином она встречалась лично. Логично, что амулет у нее. И в то же время совершенно непостижимо. Что вдруг нашло на фомальхиванина, что он доверил столь ценную вещь такому человеку?

Камёлё заглянула в память Фионы. Нет, все было не так. Аш~шад с Фомальхивы отдал амулет задолго до этого. Навязал его при первой возможности первой д-альфийке, на которую наткнулся, – какой-то Мейбл Бак, ужасной дурочке, девушке, с которой потом не обменялся ни словом; а у нее Фиона купила амулет намного, намного, намного дешевле, чем он стоит. Фомальхиванину было плевать и на Мейбл, и на кулон, потому он спокойно оставил их на Деймосе. Рё Аккӱтликс, почему?! Сложно представить, что он не подозревал, что его амулет – предмет активный. После первого контакта с Землей он также должен был осознать ценность денег – и неприятный факт, что сам он в них чертовски нуждается, но не имеет. Даже если ему не нужна эта вещь, почему Аш~шаду не пришло в голову, что он может забрать ее у Мейбл и выгодно продать! Камёлё покачала головой. Ладно, воспитанный человек подарки обратно не просит. Может, он отдал его Мейбл где-то в кустах, преподнес цепочку в обмен на неплохой секс и, несмотря на телепатические способности, не подумал, что она не только не станет беречь эту вещь с пиететом, но даже не сможет получить за нее прибыль. Но тут навязывалось другое объяснение.

Фомальхиванина абсолютно не интересует, кто владеет амулетом, заработает ли на нем кто-то и если да, то сколько. Ему просто нужно было от него избавиться; без промедления.

Камёлё вздохнула, глядя на этот безопасный на вид круг из металла. «Чего боится фомальхиванин? На что способна эта вещь?» У нее был достаточный опыт обращения с психоактивными предметами, так что она знала, что они не рассеивают смерть и гибель при встрече и что не стоит поддаваться панике, оказавшись с ними в одной комнате, – если сохранять нейтралитет. Люди без глееваринских способностей могли иметь активный предмет и никогда не сталкиваться с его действием… и даже никогда в итоге не узнать, что в нем вообще есть что-то особенное. Но это был не тот случай. Камёлё уже попыталась вытащить информацию – и этим объявила войну. Если она возьмет амулет в руки, то наверняка нарушит границы какой-нибудь зоны безопасности. Запустит сигнализацию… или даже ловушку.

Глеевари ухмыльнулась. Это будет очень глупо.

Но она все равно его здесь не оставит.

Она дала приказ серебристому холоду. Тот подержит ее, как спасательная веревка, если что-то пойдет не так. Затем усилила приказ спать, чтобы временная (а скоро уже бывшая) владелица не проснулась. Замка на цепочке наверняка нет. Она снимается через голову. Правой рукой Камёлё убрала волосы Фионы Фергюссон, а в левой сжала знак.

В это мгновение перед ее глазами взорвалась стена огня. Клинки вонзились в ее мозг. Ее мысль, заостренная лаёгӱром, видела четко: горячие волны энергии, словно кипящее расплавленное стекло… гейзер силы, бьющий струей из металлического круга, будто лава из кратера. Не успела она отпустить эту проклятую вещь, как огненный язык взметнулся к ней раскаленной дугой, достиг ее глаз, прожег себе путь в самый череп…

Пространство вне мира. Неопределенные цвета, неопределенное измерение, неопределенные направления. Она – сознание без тела. Парит в пустоте. Есть лишь ее туманное бестелесное «я»… и еще некто. Другой. Существо. Чужак.

Он уже заметил ее. Приближается. Ощущение его присутствия становится все сильнее.

Камёлё пятится. И вдруг понимает – для чего служит амулет, какое соединение открывает – и что ей не давать себя заметить, уж тем более узнать. Она ищет пути к бегству… но в месте без направлений такое понятие не имеет смысла: нет никакого Здесь или Не Здесь. Чужой голос, острый, словно вспышка рентгеновского излучения, достигает ее.

– Ты не отвечаешь! – взрывается голос из небытия. – Избегаешь обязанности! Не исполняешь приказа, который я дал тебе!

Камёлё чувствует вражду, почти ненависть; непримиримую волю, которая отнимает у нее место, выталкивает ее отсюда, расширяется в ущерб ей, заставляет уклоняться, унижаться, погрузиться в себя… отступать, все отступать, отступать без конца и за все границы. Камёлё парализована ужасом. Этому невозможно сопротивляться. У нее нет тела, но она чувствует оковы, которые тяготят ее и тянут к земле… несуществующий каменный пол, на который натыкается ее несуществующая голова, пока из ран на спине так ощутимо и по-настоящему течет кровь; она на Ӧссе, конечно, как она могла забыть, как могла убеждать себя в ином?.. Ее снова спрашивают, снова допрашивают по церковным законам, как вчера, позавчера и столько дней… ведь она пособничала святотатству, подняла руку на самогό верховного жреца и виновна, все знают, что она виновна, и сама она это знает. Свист кнута. Краткие фразы на ӧссеине. Резкий свет, впивающийся в глаза. Вопросы. Вопросы! Она думает, что не может ответить, не может выдать Луса, его – никогда… но ее воля рвется словно гнилая нить, и губы заговорили бы, если бы только начали существовать.

Но в этот миг перед ней открывается пустота, щель в дверях, надежда. В ней зарождается чувство, что все же существует способ сбежать – что существует место, где она может спрятаться… более того, что ей уже давно это удалось, что она освободилась от их власти, что уже находится не на Ӧссе. Это всего лишь ночной кошмар. Иллюзия. Ложь.

В ней вдруг поднимается упорство, волна ярости, которая пронзает это странное бестелесное безвременье.

– Никто больше не будет мне приказывать! Больше никогда! Я не согласна! Ваши планы меня не касаются! – кричит она безголосо, но тем яростнее.

Чужое сознание отступает. Его искренне удивило, как неожиданно оно столкнулось с сопротивлением. Но тут же голос возвращается, окрашенный яростью.

– Так ты думаешь, что выкрутишься? Что можешь просто сказать, что не хочешь иметь с этим ничего общего? – атакует он.

Его злобный смех ломает ее несуществующие кости.

– Ты ошибаешься. Ты ничто. Лишь грязь, пыль, мусор среди звезд. Либо ты выполнишь задание, либо я найду другого слугу, а тебя уничтожу.

Его смех острый словно лазерный нож. Камёлё чувствует, как он отрезает куски кожи и фальшивой решимости… как в брызгах крови обнажает всю ее неуверенность; она корчится, сходя с ума от боли, совершенно нагая, лишенная мяса, ободранная до кости. Чужое сознание окружает ее… сжимает ее и давит, словно венок из клинков. Минуют мгновения агонии и полного унижения. Оно наполняет ее мысли. Ее раздирает присутствие чего-то безмерного, нечеловеческого, пугающего… божественного.

Божественного. Да, она начинает узнавать. Силуэт тела насекомого выплывает из тумана, статуя из стали, которую она так часто видела в храмах… от которой сбегала и которая все равно ее догнала, поскольку издавна, испокон веков, навеки и навсегда, была и есть в ней, вживленная под кожу, вписанная в траектории ее вен: Бог ее мира, Бог алтарей, Пятерки, крови и смерти, Насекомий бог старой Ӧссе, сам Аккӱтликс. Он наполняет ее. Пронизывает ее. Одаривает ее недоступным знанием.

В ней все сжимается. Ее мысль рвется, свивается словно лопнувшая струна, без напряжения, без сопротивления… и она сдается, склоняет голову, открывает свое сердце, тонет в наплыве всхлипов и слез, парализованная великолепным и пугающим, безумным и нереальным, непосредственным Божьим присутствием. Этому невозможно сопротивляться. Это можно лишь принять.

Озарение.

– Рё Аккӱтликс, я лишь пыль, – шепчет она ему. – Я лишь пыль у твоих ног, Аккӱтликс всемогущий, Господь мой навеки, прими меня в свою Тень, избавь меня от пекла своего недовольства… отпусти мне грех жизни без веры, позволь мне пролить кровь во славу твою… я лишь пыль, лишь пыль…

Слова молитвы на корабельном ӧссеине срываются с ее губ, псалом лардӧкавӧарской мессы, высшая преданность, высшее унижение; и повторить нужно тысячу раз.

* * *

Она очнулась на ковре в той же комнате, изможденная и все еще не в себе. Серебристый холод обвивал ее руку, а зевом присосался к ладони. Камёлё задержала дыхание и оторвала его. В этот раз никаких проявлений сопротивления. Он лишь вяло висел на запястье, а зев нерешительно закрылся.

Фиона все еще спала. Амулет лежал на ее груди, самый обычный кусок металла. На улице светлело.

Камёлё с трудом встала на ноги. Ощущение нереальности сохранялось; силуэт Насекомьего бога висел перед ее глазами, проблескивал между стенами, мебелью и шторами, отпечатался на каждой свободной поверхности, даже на небе. «Видит ли их Аккӱтликс и сейчас? Как далеко простирается его Тень в нормальном мире?» Пока в ее голове крутились теологические вопросы разного уровня сложности, она по привычке убедилась, что не оставила следов, и выбралась на балкон. Амулета глеевари не коснулась.

«Этого фомальхиванин боится? Божьего голоса? С верой у него так же, как у Лукаса, потому он не хочет иметь ничего, что бы о ней напоминало?» – размышляла Камёлё. Вместо того чтобы вызвать такси, она быстрым шагом пошла по утренней улице. «Нет уж, Аш~шад совсем не такой, как Лукас, ни в чем. У него совершенно другие цвета. Настоящая противоположность». Они застыли на ее руках: зеленый, фиолетовый и золотой. Но уже тускнели. По дороге холодный воздух проветрил голову. «О вере и слова ведь не было. Это я так истолковала», – подумала Камёлё.

И тут же она резко замерла – на нее снизошло осознание. «С кем бы я ни говорила, это вряд ли был бог».

Глеевари замедлила шаг. Спешить некуда – пять часов утра, до открытия учреждений еще далеко. Она зашла в парк и упала на ближайшую лавочку.

– Ты избегаешь обязанности! Не исполняешь приказа, который я дал тебе!

Голос еще эхом звучал в ее мыслях:

– Либо ты выполнишь задание, либо я найду другого слугу, а тебя уничтожу.

Камёлё передернуло. «Эти слова были обращены к Аш~шаду? Может, амулет – коммуникатор, с помощью которого с ним может связываться кто-то с Хиваива?» Однако внезапно она поняла и то, что голос говорил на ӧссеине. Что она его знает. И что он ей кое-что чертовски напоминает.

Она закрыла глаза. Парлӱксӧэль. Его эминенция досточтимейший верховный жрец с Пертӱна, самый могущественный человек Ӧссе – сразу после Аккӱтликса. Серебро и сталь; мрамор и белый шелк. Дуга стрельчатого окна, которое находилось за его спиной, когда он к ней обратился… молитва и набожность; и планы, сплошные планы, куда более темные планы, чем невинный божественный белый… поскольку в них речь идет о власти и о предательстве и с большой вероятностью из-за них прольется кровь…

С их разговора минуло чуть больше недели. В голове Камёлё постоянно всплывали слова, которые абӱ Парлӱксӧэль сказал ей на прощание: «Я дам тебе некоторое время на раздумья. Не пытайся выйти со мной на связь. Я сам позвоню». Сколько дней представляет собой это «некоторое время»? Это может произойти с минуты на минуту. Парлӱксӧэль позвонит снова. Будет спрашивать, что она решила.

Камёлё была в ужасе от этого звонка. Всю неделю она тешилась мыслью, как задание это без обиняков отвергнет – но при этом подозревала, что не сумеет. Быть может, это ее непроизвольный страх повлиял на видение от амулета… ужасная мысль о том, как лицо верховного жреца парит на дисплее нетлога и строгий вопрос требует ответа…

Однако видение – это явно не всё. Вещь, в которую некий творец вложил столько труда, наверняка имеет свою цель; а амулет, который лишь изображает подсознательные страхи человека, – предмет бесполезный. Значит, то, что произошло, было лишь началом некоего действа. Это розыск? Определение цели? И что бы последовало, если бы не вмешался серебристый холод? Глееваринское соединение на расстоянии? Камёлё могла лишь ругать себя, что невольно зацепилась за Парлӱксӧэля вместо того, чтобы думать о какой-нибудь безобидной тетеньке.

Но ругалась она недолго. Вслед за размышлениями зазвонил нетлог.

Вот и накаркала!

Парлӱксӧэлю досточтимейшему не нужно было ждать, пока кто-нибудь с ним свяжется глееваринским способом. Достаточно лишь подумать.

В случае острой необходимости позвонить с Ӧссе на Землю не проблема.

Глава двадцать первая

Пристанище Аш~шада

Лукас открыл дверцу такси, осмотрелся на плохо освещенной улице и с чувством, что ко всем своим неприятностям и тяготам он лишь зря добавляет новую, вышел на тротуар. Согласно интерактивной карте, идти нужно еще два квартала, но подъехать прямо к месту было нельзя. Стоило радоваться, что хотя бы подъехал поближе. Большинство коридоров в этом районе либо готово было обрушиться в любой момент, либо уже обрушилось. Лукас вздохнул и отправился навстречу неприятностям. Нельзя сказать, что он не принял некоторые меры, услышав этот адрес. Он оставил дома все ценности и со злорадством надел худшую свою одежду, взяв минимум наличных. Если кто-то здесь нападет на него, изобьет, задушит, обкрадет и закопает – с него не убудет.

Но те несколько человек, которых он встретил, прошли мимо, не заметив его. Лукас как раз остановился и искал номер дома, когда не больше чем в двух метрах от него показался Аш~шад, будто вынырнув из небытия. Он молча кивнул и вошел под темную арку, где пахло мусором и мочой. Лукас пожалел, что вместо герданских туфель не надел нормальные ботинки, лучше всего военные, ковбойские или подкованные. Душевный непокой усилится, едва он наткнется на первую крысу, которая в этой гадкой дыре вгрызется в его ногу.

Аш~шад отпер облупленную, покрашенную в серый цвет металлическую дверь и повел Лукаса по узкой бетонной лестнице в подвал. Лукас рассудил, что если внизу не будет бочонка с амонтильядо, то там должен хотя бы находиться тайный межпланетный телепорт – иначе и быть не может. Они прошли мимо главного затвора для воды и шумного кондиционера. Аш~шад открыл очередную дверь, на этот раз из погнувшегося пластика, оснащенную обычной задвижкой, в которую вместо висячего замка была вставлена лишь проволока.

– Мы пришли, – сообщил фомальхиванин.

Комната была два на три метра. В ней находились коробка из пенопласта из-под бананов, полоска истоптанного синтетического ковра и железная труба, проходящая между противоположными стенами – видимо, остаток какой-то старой канализации. Труба заржавела, но посередине в двух местах ее отшлифовали до зеркального блеска; очевидно, она служила и турником. Сейчас, однако, на ней висело несколько плечиков с одеждой, пластиковый пакет с печеньем и кожаный ремень с футляром, из которого торчала рукоятка фомальхивского кинжала. Лукас обернулся в пончо поплотнее и осторожно прошел между погнувшимися створками.

– Ты серьезно? – спросил он.

Аш~шад, очевидно, был серьезен. Он снял заношенную куртку и свитер – одежду, добытую, вероятнее всего, в мусорных контейнерах, – и снял ботинки, прямо как будто пришел домой; только тапок не хватало, а также незаменимого кресла-качалки, трубки и камина. То есть не хватало буквально всего.

Фомальхиванин указал на ветхий ковер.

– Садись. Учитывая земные основы гостеприимства, могу предложить тебе воды и шоколадного печенья.

– Спасибо, я уже ужинал, обедал и завтракал, – отсек Лукас.

Он начал снимать пончо, но тут же осознал, что в помещении ужасно холодно.

– Ты забыл включить отопление, – едко сказал он.

Аш~шад лишь улыбнулся.

– И обеспечить тебе стул. Может, и стол, не говоря уже о кровати.

– Когда мне понадобится кровать, меня позовет та девушка. Так намного проще.

Лукас преодолевал отвращение. Он посмотрел на ковер и предпочел остаться стоять. У него были слишком твердые принципы, а у ковра – слишком пестрое прошлое; у них ничего не выйдет. Лукас вдыхал затхлый запах плохо проветриваемого подвала, пропитанного сыростью, спорами плесени и мышиной вонью, и в нем нарастало удушающее омерзение вместе с чем-то еще, что Лукас про себя отнес к клаустрофобии. «Господи, как ты можешь здесь жить?» – хотелось выкрикнуть ему. Затем его взгляд скользнул на фомальхиванина, который уселся прямо у его ног, и желание сбежать переплавилось в парализующий стыд.

– Аш~шад, я не допущу, чтобы ты жил здесь! – выпалил он. – Здесь нет отопления. Нет воды. Это ведь…

– Ошибаешься, – перебил его Аш~шад.