Текст книги "Лед под кожей"

Автор книги: Вилма Кадлечкова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 25 страниц)

Или же что-то, оставшееся от отца.

Сохранилось немногое; Лукас не собирался брать ничего из его вещей, но, насколько он знал, София оставила ценнейший ӧссенский церемониальный костюм, вручную вышитый серебром, и кое-какие другие вещи. Лукас, в свою очередь, сентиментальностью не страдал и спокойно бы выбросил все, но всё-таки это была коробка Софии и ее место на полке, которое она все те годы оккупировала, то есть ничего, что ему лично как-либо мешало. София, разумеется, давно о ней забыла. Лукас, тоже разумеется, помнил.

«Я не настолько иррационален, чтобы в этом отношении после стольких лет испытывать какие-либо затруднения, – рассудил он и подавил отвращение, которое охватывало его при мысли, что нужно надеть на себя что-то отцовское. – Будем считать, что одежду не охраняет дух отца». Лукас заскочил в гардероб Софии, оборудованный в слишком хорошо знакомой комнатке, и молниеносно вытащил одну из коробок с практически недоступной верхней полки. Он попал в цель с первого раза. Наугад схватил неприметную одежду и направился в ванную. У него было на все про все около тридцати секунд, если он не хотел непростительно задерживать остальным ужин. Но ему было нужно много мыла. Много горячей воды. А после потребуется коньяк. Много коньяка.

Старый профессор шел в ванную за ним. Держался в его тени, прямо за спиной; шаги не были слышны, потому что шагал он ровно в том же ритме, но Лукас почти чувствовал на затылке его дыхание. Даже не нужно поворачиваться, чтобы увидеть отцовские иронично приподнятые брови – его надменное, слегка презрительное выражение лица, к которому никогда не примешивается ни капли сомнений. Старый профессор сомнений не знает. Сомневаться должны лишь остальные. В себе самих.

– Тебе не в чем меня упрекать. Я ни в чем не ошибся, – мысленно сказал ему Лукас, стремительно сбрасывая отвратительную одежду и оттирая себя в ванне чуть не до костей.

Лучше при этом было не думать над степенью непромокаемости гелевой повязки.

– Это ты ни в чем не ошибся?! Ты лишь так думаешь, мальчик, – усмехнулся старый профессор.

– Я хорошо справился. И отвоевал все, что хотел!

Лукас на мгновение замялся, но затем сунул под струи воды и голову. У него не было времени рыться в шкафчике Софии и искать шампунь, потому он просто вылил на волосы полбанки жидкого мыла с запахом орхидеи; хоть запах этот ему тоже казался мерзким, но вонь горелого человеческого мяса в волосах была куда хуже.

– А за кого ты сражаешься, Лукас? Может, ты выиграл в битве – но чья это война?

– Моя! Моя и Аш~шада.

– Твоя ИЛИ Аш~шада?! – насмехался над ним старый профессор. – Не занимайся самовнушением. Едва ли найдутся два человека, интересы которых сходятся на сто процентов. Временами у них может быть общая дорога. Временами один другому может услужить. Но не более. Ты оставил слишком маленький резерв, мальчик. Слишком мало энергии на собственные интересы.

– У меня уже нет собственных интересов.

Старый профессор молчал, но его ухмылка была весьма красноречива.

– Какие еще у меня могут быть интересы? Ну, скажи? Я ведь умираю.

Призрак насмешливо приподнял брови и вдруг вонзил когти ему в спину; Лукас невольно вздрогнул от прошедшего по позвоночнику холода.

– Может, и так. Но близкая смерть тебя не оправдывает.

– Оставь меня наконец в покое!

Лукас крикнул от полной безнадежности; ему и так было ясно, что от старого профессора не избавиться. Если отцу и через пятнадцать лет после смерти не надоело его пилить, едва ли можно ожидать от него внезапного приступа великодушия, чтобы он оставил его одного хотя бы в ванной.

– А я как раз доволен. Все вышло именно так, как я планировал.

– В таком случае ты неверно планируешь.

– Серьезно?

Лукас распахнул шкафчик Софии, ища полотенце. Затем надел чистую отцовскую рубашку и обернулся, чтобы взглянуть ему в глаза. Там было второе зеркало, большое, прямо возле ванны, а в нем трепетало призрачно-бледное лицо отца. Лукас на мгновение оцепенел.

Отвратно, право слово! Если вот так убрать волосы со лба, сходство действительно ужасное.

– Твои ошибки плохи тем, что ты сам их не видишь, – ухмыльнулся старый профессор. – Ты попал в ловушку. Поставил не на ту карту. Более того, ты поставил все – то есть всего и лишишься. Ты можешь злиться в свое удовольствие. Ты все упустил. Но от тебя все равно ничего лучшего ждать было нельзя. Я давно говорил это. В тебе ничего нет.

– У тебя ужасные круги под глазами. Тебя люди испугаются, – предупредил его Лукас со злорадством. – Это твоя фишка или так у всех мертвых?

– У мертвых нет, только у умирающих, – сказал отец. – Все быстро исправится, Лус. Серьезно, поверь мне. Само по себе.

* * *

Л

укас стоял в дверях своей старой детской комнаты, которая теперь отводилась для гостей, и опирался о косяк. Чувствовал он себя вполне благополучно. Потрясающий лосось Софии компенсировал весь душевный непокой, включая нападки старого профессора; а торт со свежей клубникой, который после составил компанию лососю в желудке, не уступал ему по вкусу. У хорошей еды есть лишь один недостаток: она только увеличивает сонливость.

– Это лишь энергетический дисбаланс, – сказал Аш~шад. – Мне хватит двух часов медитации. Давно можно было это исправить, но, как ты сам знаешь, кроме того времени в такси, когда я спал, у нас не было ни минуты покоя.

– Конечно.

Лукас подождал, пока фомальхиванин удобно устроится на его бывшей кровати, и погасил свет. «Фу, Лус, разве можно так завидовать!» – ругался он про себя. С медитацией он легко смирился, а вот сна не хватало; но, к сожалению, он знал, что покоя ему еще долго не дождаться. Взгляды, которые Пинки бросала на него целый вечер, были наполнены упреками, тоской, отчаянием, нежностью и в целом переизбытком чувств всех видов. Их сдерживало лишь присутствие Аш~шада. Зато теперь эти чувства выйдут из берегов – прямо ему на голову. Профессиональный переговорщик заступит на очередную смену, где ему придется осторожно планировать, дипломатически маневрировать, незаметно убеждать и при этом всем еще проявлять понимание. «Но как говорят ӧссеане: от неминуемого не убежать», – меланхолично рассудил Лукас и потянулся к ручке двери.

– Лукас, – произнес Аш~шад в темноте.

– Неважно. Не переживай.

Аш~шад рассмеялся.

– Ты знаешь, что я хочу сказать?

Лукас замер.

– Нет, конечно. Прости. Не хочу говорить за тебя. Просто я сейчас о ней думал.

– Ты совершенно прав, я тоже, – сказал Аш~шад. – Она что-то от тебя скрывает.

– Вот это сюрприз!

Воцарилась тишина.

– Ты все это время знал, – ошеломленно сказал Аш~шад.

– Я очень давно знаю Пинки, Аш~шад. Она едва ли может что-то от меня скрыть.

Лукас ухмыльнулся в темноте. В мыслях он уже давно ее ни в чем не упрекал, шла ли речь о старой тайне или о новом безрассудном походе в чайную. Вместо этого у него стоял перед глазами образ, как она прибежала вчера, – Пинкертинка, какая она есть, именно то, что всегда его трогало чуть не до слез. Пинкертинка в своем чистейшем подобии, квинтэссенция самой себя, ненакрашенная, запыхавшаяся, неуклюже утопающая в черных джинсах и огромном бежевом свитере, который ей не подходил. Пинкертинка: полная противоположность возбуждающей, элегантной, утонченной женственности, антипод всех остальных его любовниц. Личность безгранично самоотверженная, вечно озабоченная, ни на что не обижающаяся. Она просто проглотила факт, что романтический ужин на двоих не состоялся. Не стала возмущаться, когда Лукас по дороге к Трэвису позвонил ей снова, чтобы она не приезжала, потому что нужно еще кое с чем разобраться. Продолжала улыбаться, когда по дороге обратно он позвонил в третий раз и не предложил за ней заехать. Она приехала сама и притащила три невероятно большие коробки пиццы с салями, банановый торт, сливки, орешки, жареную картошку, печенье и литровую бутылку вина, которое считала хорошим. Лукас не мог себе представить, как проглотить хоть что-то из этих страшных вещей, кроме разве что куска пиццы. Так же он, однако, не мог себе представить, как ей это сказать напрямую. Хватит лишь намека на недовольство – и она расплачется. В этом вся Пинки. Повод для бесконечного великодушия. Источник бесконечных конфузов. И, несмотря на это, все еще бесконечно лучшая возможность, чем многие другие.

– Я знаю о ней практически все, но, с другой стороны, практически все готов ей простить, – добавил Лукас.

– Она так не думает.

– А вот с этим я ничего не могу поделать. Я ведь ни в чем ее не упрекаю, но также едва ли могу отпустить ей грехи.

– Почему «также»? Хитрее оставлять ее в неизвестности, да? – констатировал Аш~шад.

Его голос неожиданно отвердел.

– Чем дальше, тем хуже, Лукас. Ты хватаешь вещи, которыми не интересуешься лишь потому, что они у тебя под рукой. Тебе не нужна ее любовь – отнюдь! Ты лишь хочешь иметь над ней власть. То, как ты используешь Пинкертину Вард, на самом деле гнусно.

Лукас потерял дар речи. В этот момент он был даже рад, что кругом такая темнота, потому что за свое выражение лица он не мог поручиться.

– Я не думаю, что использую ее, – выдавил он.

Ему удалось произнести это невозмутимо, но с трудом.

– Разумеется. Не думаешь. Потому что ты сроду о таком не задумывался.

Слова Аш~шада рассекали темноту будто огненный кнут. Лукас не мог не поражаться, что ему вдруг дало повод для такого выпада.

Затем он осознал, что не «вдруг».

Аш~шад критиковал его с самого начала. Буквально с первой фразы, с которой Лукас обратился к нему на Деймосе II.

– Хорошо, Аш~шад, – холодно отозвался он. – Ты, видимо, об этом больше думаешь, так посоветуй мне, будь любезен. Что я, по твоему мнению, должен сделать? Выбить из нее тайну силой?

– Тайна – это дело десятое, – едко произнес Аш~шад. – Разумеется, ты с радостью оставишь ее Пинки, чтобы чувство вины у нее росло; но, если бы ее не мучили угрызения совести по этому поводу, нашелся бы другой. Этого хочешь ты. Она постоянно должна просить тебя о пощаде. Постоянно должна трястись от ужаса. Девочка абсолютно зависит от твоего благоволения. И именно это чувство полного превосходства тебя к ней притягивает – ничто иное. Ты знаешь ее давно, но начал с ней встречаться только сейчас – именно и исключительно потому, что она открыла свою слабость. Пока ты можешь быть благородным, тебе интересно. Но найди она в себе смелость изменить ситуацию, ты избавишься от нее. И наоборот: если тебе понадобится избавиться от нее, ты мгновенно отложишь свое благородство, а свою вину свалишь ей на голову. – Аш~шад сделал паузу. – Речь не только о Пинкертине; это лишь одно из последствий, – заключил он. – Мне в целом не нравится способ, которым ты привязываешь к себе людей. Твой стиль манипуляции намного страшнее, чем всё, на что способен я.

– Благодарю тебя, – сказал Лукас. – Нет ничего лучше искренности.

Аш~шад в темноте совершенно неожиданно прыснул со смеху.

– Красота! Вот так впотьмах прекрасно видно твою ауру, – проронил он. – Неплохо же это по тебе ударило, посмотри-ка! Ты думаешь о том, как сегодня спас мне жизнь и при этом рисковал своей. Как побежал за нами под дорогу, которая могла обрушиться в любую секунду, и бросился на зӱрёгала буквально с голыми руками. Затем ради меня ты прошел под кров, к которому все остальные боялись даже приблизиться. Ты защищал меня от всего мира словно лев. Все это потребовало большой отваги. И ты ожидаешь, что я это оценю, а я вместо этого тебя порицаю. Вслух ты меня не упрекнешь, потому что напрямую выпрашивать благодарность – ниже твоего достоинства, но все в тебе сжимается от чувства несправедливости. – Аш~шад тихо рассмеялся. – От таких резких перепадов чувств цвета ауры удивительно раскрываются. У людей, которые дают эмоциям волю, все быстро развеивается, будто ветер разносит клочки тумана. Твоя же аура держится плотно вокруг тебя. Она интенсивна, но при этом стянута так крепко, будто ее держит стальная сеть. Я не хочу сказать, что у тебя нет чувств, Лукас. Наоборот – ты переживаешь их намного сильнее, чем тебе самому хотелось бы; но ты привык постоянно их подавлять. И неплохо умеешь это делать, скажу я тебе! В ауре это не скрыть. Но стоит включить свет, и уже ничего не различить.

– Я рад, что моя аура доставляет тебе такие качественные эстетические переживания.

Голос Лукаса звучал остро, будто осколок льда.

Аш~шада же язвительность не смутила.

– Знаешь, твое идеальное самообладание на самом деле лишь подтверждает все те не слишком лестные вещи, что я только что о тебе сказал. Я не откажусь ни от одного слова. У тебя невероятно сильная воля. И опасная. Ты бы с радостью внушил ее всем. Ты никогда не допустишь, чтобы что-то вышло из-под твоего контроля.

– У меня есть еще какие-либо существенные недостатки характера или на этом пока всё? Спрашиваю на случай, если вдруг пора начать составлять список.

Аш~шад снова рассмеялся.

– Ты злишься, что я рассматриваю тебя со всех сторон. Но тебе не на что жаловаться. Ты предложил мне самого себя, Лукас. Не больше и не меньше. С этим ты прилетел на Марс, и этим ты меня убедил. Я, однако, все еще не до конца уверен, достаточно ли велика твоя ценность. Некоторые вещи говорят в твою пользу. Другие кажутся мне весьма гадкими. А теперь оставь меня одного. Протонация вашего старого дома интересна во многих отношениях. Проведу небольшое исследование. Затем решу, стоишь ли ты моих усилий.

– Небольшое исследование, – тихо повторил Лукас.

Он чувствовал, как в нем поднимается такая волна ярости, которой не бывало уже долгие годы.

– Желаю тебе хорошо развлечься.

Благодаря богатой практике Лукас умел закрывать двери очень осторожно и ничуть ими не хлопая, хотя руки его тряслись. Какая нелепость! От всей души Лукас надеялся, что Аш~шад от его ауры заработает конъюнктивит.

– А я тебе говорил, мальчик, – заметил любезно старый профессор, едва они оказались в коридоре. – И это только начало. Теперь он будет тебя понемногу исследовать. Твое прошлое, твои ошибки, твои слабости, твои чувства. Если ты не выстоишь, он тебя бросит. Рви на себе волосы, ты ничего с этим не поделаешь: он пройдет мимо тебя, сквозь тебя и уйдет. И наоборот – если он признает, что ты человек достойный, тогда-то и начнется настоящий ад. Это унижение не сравнится с тем, что тебя ожидает. Вот увидишь.

Лукас чувствовал, как кривится его рот.

– Унижение. В этом ты дока, – бросил он в лицо отцу. – С такой любовью и заботой ты готовил его… с таким увлечением, словно растирал перец чили с медом! А затем ты давал мне его ложка за ложкой. «Пьяняще сладкий вкус» – об этом есть целый ӧссенский стих: «Под кожу вонзится, что воспротивиться обманчивой сласти не сможешь… помалу и подло, без извещенья… обратится в огонь, что из едких и жгучих». Как я тебя ненавижу.

Оно вернулось. Лукас снова сражался с удушающей волной злобы и стыда… с эмоциями, которые так хорошо были знакомы ему с детства. Несложно представить себе протонацию этого дома – достаточно едва лишь припомнить все, что было в нее вписано! Рё Аккӱтликс, сколько разных срывов. Сколько мерзостей, на которые молча смотрели эти стены! И все это Аш~шад во всех подробностях прочитает?!.

У Лукаса закружилась голова. Мысль о том, как фомальхиванин усиленно вылавливает из информационного поля пикантные подробности и грехи его юности, – например, весьма полезную информацию о том порножурнале, который Лукас раздобыл, когда ему было двенадцать, и с которым затем провел множество неплохих моментов под одеялом и на чердаке, – вызывала у него лишь смех. Намного больше его смущало, что Аш~шад может стать свидетелем его слабости и беспомощности, его поражений, отчаяния и слез. Какое старье можно выкопать? Отличное будет зрелище – вот уж правда. Последствия всех трёигрӱ, синдром отмены, закрытые аукционы, инфразвук; час за часом в темнице, из которой София сделала гардероб; но прежде всего отцовская язвительность, тонна язвительности, которая прожигала до самой души и с которой он тогда просто не мог справиться. Уже ребенком он старался сделать так, чтобы никто и никогда об этом не узнал. Лукас не доверился даже Софии, хотя любил ее. Слезам давал выход исключительно за достаточно крепким барьером запертых дверей ванной, так как наивно считал, что такой приватности хватит. У Софии здесь теперь была совсем другая ванна, гидромассажная, облицованная голографической плиткой с симуляцией морских волн. Это было очень удобно – с учетом того, что Аш~шад сейчас находится метрах в двух от нее; на краю этой ванны Лукас уж точно не плакал. «Может, получилось одновременно со старой ванной вывезти отсюда и всю старую информацию, – подумал он. – Отвезти на склад за городом; а там я сижу, заточенный в голограмму информационного поля, и горюю, горюю столетия напролет». Его передернуло. Им овладело дикое желание вновь, спустя годы, сделать ровно то же. Запереться в ванной. Рыдать. И зайти дальше, чем тогда.

Перерезать вены.

Исчезнуть из мира.

Это было лишь сравнительно краткое мгновение. Конкретно – примерно пятнадцать секунд, пока Лукас шел по галерее с металлическим ограждением, тянущейся по периметру зала от двери комнаты к лестнице. К этому моменту он наконец рассудил, что в его возрасте это уже ни к чему. Аш~шад в роли «исследователя» ужасно неприятен, а настойчивое любопытство фомальхиванина исключает его из какого угодно приличного общества, так что нет смысла занимать голову его бестактностью и нападками. Конечно, это неприятно; даже всеведение божье раздражает, что уж говорить о всеведении человека, который с таким пылом его критикует; но в мире есть вещи, с которыми ничего не поделать. Лукас ухмыльнулся, сунул свои трясущиеся руки в карманы – гелевая повязка, надо думать, выдержит все! – и сбежал на первый этаж.

Это вышло так быстро, что на какой-то момент он оторвался и от старого профессора.

* * *

О

статки ужина уже были убраны. София и Пинки перешли из столовой в комнату и попивали кофе с шапкой из сливок и тертых орехов. София даже не спросила Лукаса, что он выпьет. Она сразу вытащила из бара бутылку виски и пошла за льдом. Лукас прошел мимо Пинки, которая сидела в кресле спиной к нему; рукой он провел по ее плечу, но не остановился. Рё Аккӱтликс! На предстоящее и неизбежное у него совсем не было сил.

«Тебе не нужна ее любовь – отнюдь! Ты лишь хочешь иметь над ней власть. То, как ты используешь Пинкертину Вард, на самом деле гнусно».

Лукас поджал губы.

«Это неправда, Аш~шад, – сказал ему Лукас. – Это просто неправда! Я люблю ее, и никак иначе! Пинкертинка всегда мне нравилась». Но в этот момент Пинки закинула голову и посмотрела на него с такой тихой преданностью, что ему показалось, будто он погрязает в ее глазах словно в клею. Его охватила паника.

– Я приду, – пообещал он с улыбкой и быстро отступил, чтобы она не схватила его за руку и не затянула к себе в кресло.

Не то чтобы у него были дела поважнее. Не то чтобы он пытался сбежать. Это вышло инстинктивно, от чистого отчаяния.

Лукас направился на кухню к Софии. Взглядом наткнулся на большой дисплей в рамке с идеально точным трехмерным изображением ледникового озера, с виду где-то в Доломитах; оно сменило вулкан Котопахи, который был у Софии в прошлом месяце. Она постоянно меняла картинки, но на них всегда были горы. В этом она была совсем как мать. Лукас прикрыл дверь в кухню и украдкой заглянул в чулан, где обычно хранилось альпинистское снаряжение сестры. Все было снято с полок и сложено на полу – ледоруб, стальные карабины, кошки, шлямбуры и веревка, – прямо возле наполовину собранного рюкзака.

– Куда это ты собираешься? – спросил он.

– Всего-то в Блу-Спрингс, для вдохновения.

София вздохнула.

– У меня есть один заказ, никак не продвигается. Полная ерунда, всего лишь статуи для вестибюля отеля, но они отвергли уже четыре разных варианта. Должно выйти мультикультурно, но при этом четко, неизбито, но в то же время ненавязчиво; и, конечно, авангардно, однако не должно никого обидеть. Я считаю, им с такими дурацкими запросами стоило нанять золотую рыбку, а не скульпторшу, но заказчикам я этого, разумеется, не сказала. Ах. Работы на полгода и так хорошо заплатят! Заберусь на Бабью стену или на Орлиное крыло, может, что-нибудь придет в голову.

– Только посмей лезть без страховки.

– Конечно, ты же видишь, что я ее взяла. Она будет в рюкзаке, – заверила София со смехом.

Она вытащила свой коронный сосуд для льда – элегантное ведерко из граненого стекла – и начала заполнять его запасами из морозилки.

– Не хотите как-нибудь в выходные заехать ко мне? Все трое? У меня наверняка уже появятся какие-нибудь наброски, и мне понадобится отзыв. Ты всегда делаешь уместные замечания, Лус. Может, неплохо будет спросить у Аш~шада, есть ли на Фомальхиве какие-нибудь скульптуры, и сделать что-то в их стиле. Вдруг у Аш~шада, кроме парапсихологических способностей, есть еще и способности к дизайну. Как минимум нельзя не признать его хороший вкус и чувство цвета… ну, насколько я могу судить по великолепной зеленой тунике.

Лукас скрыл улыбку.

– Выглядит немного по-гердански, тебе не кажется?

София замялась:

– Похоже на то.

– Мы раздобыли ее сегодня утром у Йеегонеи.

София чуть не уронила стеклянное ведерко со льдом.

– Ты водил его к Йеегонеи?!

– Он без чемоданов прилетел, – пожал плечами Лукас. – Так что мы заказали сразу целый гардероб. Если ты не против, я попросил прислать все на твой адрес, потому что меня днем никогда не бывает дома и…

– Целый гардероб?! – перебила его София. – Лус, позволь задать один весьма дерзкий вопрос. Ты говоришь, чемодана у него нет. Я ничего не имею против Аш~шада, правда, он ужасно приятный парень… Но за ужином, помнится, прозвучало, что на Фомальхиве не существует не только чемоданов, но и денег.

– Деньги есть у меня.

София уставилась на него.

– Что?! Но… ведь… несколько комплектов от Йеегонеи… Лус, это ведь сумасшедшая сумма! Боже, может, и десятки тысяч!

– Мы немножко разгулялись, – допустил Лукас.

Выражение полного шока не покидало лица Софии.

– Это абсурд, – выдавила она. – Ты просто шел и по дороге купил ему бог знает сколько одежды в лучшем салоне? Ты спятил, Лус.

– Это инвестиция. Медийный образ…

– Ты спятил! Боже! Иначе и не объяснить! – София была вне себя от негодования.

– Ну же, Софи! Ты никогда не была жадиной.

– Дело не в жадности! Такой подарок просто никто не может принять! Как можешь именно ты, ты, у которого столько такта, столько опыта в переговорах с людьми, сделать что-то настолько несусветно глупое?! Аш~шад что, твоя содержанка? Это ведь должно было его смертельно обидеть! Что он о тебе теперь думает?

– Это необычная ситуация. Я…

– Господи, Лус! Ты пытаешься его подкупить!

Лукас потерял дар речи; сегодня ему, очевидно, суждено пережить целую серию потрясений.

– Что? – выпалил он. – Да ты совсем не так поняла! Я назвал это инвестицией и буду на этом настаивать. Ты сама видела, что этот вклад начал мгновенно окупаться. Отклики в Медианете…

София покачала головой.

– Ненормальный! – взвизгнула она.

Не позволив ему продолжать объяснения, София схватила ведерко со льдом и отправилась в гостиную, потому что вполне разумно рассудила, что в присутствии Пинки Лукас не станет с ней препираться.

– Если хочешь узнать мое мнение… – начал старый профессор, когда они остались одни.

– Не хочу, – заверил его Лукас.

– Неважно. Я все равно скажу.

Старый профессор был прямо за его спиной – вновь так близко, что не нужно было и оборачиваться.

– София ничего не понимает, так ведь? Она не знает того, что знаем мы с тобой. Не знает, как принципиально снизится твоя нужда в деньгах всего через несколько недель. Мальчик, она серьезно думает, что тебе нужно откладывать на пенсию.

Лукас быстро проскользнул за дверь и захлопнул ее перед носом старого профессора, но это не помогло; он тут же снова увидел его в зеркале в конце коридора. Рубашка за пятнадцать лет немного вышла из моды, но серебристый герданский шелк совсем не утратил своего лоска. Их глаза впились друг в друга на несколько слишком долгих мгновений.

– Когда понимаешь, что скоро умрешь, возникает именно это ощущение – я его знаю, – сказал отец. – Хочется оставить что-то после себя. Ты уже уходишь со сцены. Отступаешь на задний план. Самое ценное хочешь кому-нибудь передать, как в фильмах делают умирающие старики на благо своих сыновей. Ты хочешь, чтобы было продолжение. И более того – ты хочешь, чтобы наследником был лучший из лучших. Беда, Лус. Для этой мелодрамы не хватает людей – детей ты не породил. И потому ты подсознательно выбрал его.

Иронии не удавалось пересилить бесконечную грусть в глазах отца. И это вызывало у Лукаса мурашки. Он видел ее так редко! Но помнил, четко помнил тот же призрак печали, который промелькнул на лице отца в день одной ӧссенской церемонии.

Лишь из-за этого нечастого проблеска чувства Лукас не мог напрямую высмеять слова старого профессора. Лишь из-за него он упустил шанс оставить все в секрете для самого себя.

Кроме того… это было очевидно.

Аш~шад в его квартире. Аш~шад в его одежде, а затем у его швеи. Аш~шад с его знакомыми медиантами. Руки Аш~шада на глазах и груди Пинки. Аш~шад в его старой комнате, в доме его детства. Аш~шад с его сестрой.

Передача всего. Иллюзия бессмертия.

Старый профессор молча и выжидающе смотрел на него.

– А если и так? – спросил Лукас. – Это ведь чувствуют все. Абсолютно все. Надеются до последней минуты. Я уже почти в конце, папа. Думаешь, у меня нет права на эту надежду?

– На надежду – возможно, но на успех – отнюдь, – усмехнулся старый профессор. – Раз ты говоришь о правах, необходимо подчеркнуть, что он, в свою очередь, имеет право сопротивляться, когда ты попытаешься насильно взвалить ему на плечи остатки своей души. Наверху, в комнате, он говорил о Пинки. Но на самом деле имел в виду себя. Он тебя предупредил. Чтобы ты этого не делал.

Лукас поджал губы.

– Конечно. Возьму на заметку. Учту, что мою душу он, возможно… в общем… не захочет.

– Тебе все равно ничего не остается, – ухмыльнулся отец. – С дьяволом ты так быстро не свяжешься, а никому другому она не приглянется. Знаешь, Лус… и я в свое время искал решение этой проблемы. Я хотел передать тебе самое ценное, что только у меня было, а ты с насмешкой швырнул мне его в лицо. Есть в этом некая вселенская справедливость – и ведь я не верю в Аккӱтликса! Этот так называемый фомальхиванин за меня отомстит.

Лукас затрясся от ярости, слушая отцовский злорадный тон. И это его он только что про себя назвал «папой»! Рё Аккӱтликс! Удивительное проявление бесконечной наивности!

Он резко отвернулся от зеркала и отправился в комнату.

Будто было куда бежать.

Глава десятая

На пороге Рекега

Тьма за спиной; все то же ощущение нависшей угрозы. Пока Джеральд где-то преследовал фомальхиванина с микрофоном, Камёлё сидела одна в его квартире и пыталась делать то же в протонации. Но фомальхиванин был осторожен. С момента побега от медиантов он словно канул в Лету. Камёлё вполне понимала его мотивы. Очевидно, что тот, кого только что пытались убить глееваринским методом, будет присматривать за протонацией.

У нее были причины для изучения протонации. Беспокойство. Постоянный страх, что Парлӱксӧэль снова объявится и станет интересоваться, продвинулась ли она в деле Фомальхивы. Серебристый холод на запястье, который слишком настойчиво напоминал, что, хотела она того или нет, Камёлё вдруг оказалась по ту же сторону баррикад, что и зӱрёгал. И одно замечание зӱрёгала в ту ночь, когда он ее разыскал: «Тебя, меня и Аӧрлёмёгерля многое разделяет, Камёлёмӧэрнӱ. У каждого из нас своя судьба, и наши пути при обычных обстоятельствах никогда бы не пересеклись. Но фомальхиванин – это то, что нас объединяет». Возможно, зӱрёгал лишь строил догадки; но Камёлё знала точно, что третий названный, Аӧрлёмёгерль из Гиддӧра, явно заинтересован.

После своего вынужденного отъезда она не говорила с его эминенцией. И даже если бы священники в храме Далекозерцания позволили ей потревожить высшего сановника, не обошлось бы без свидетелей; а зачем напоминать о себе? Камёлё радовалась, что он оставил ее в покое и хотя бы здесь, на Земле, не дает ей никаких заданий. Но она не могла отрицать, что однажды присягнула ему. Что он никогда официально не освобождал ее от обязанностей. И что уже тогда, четыре года назад на Ӧссе… он знал о фомальхиванине.

Церковь Аккӱтликса имела четкую официальную позицию: Хиваив – одно из Запретных направлений. Верховный жрец Аӧрлёмёгерль на основании своей функции стража Порога Рекега должен был следить за тем, чтобы запрет никто не нарушил. Но в вопросе космических путешествий он был сдержанным. Никогда не пускался в пламенные проповеди. У Камёлё всегда было чувство, будто в глубине души путешествия в космос он одобряет, хотя согласия на них дать не может. Лишь со временем она поняла, что это не совсем так. Аӧрлёмёгерль не думал, что летать в Запретные направления – это правильно. Он лишь не верил, что столь желанную изоляцию, о которой так мечтают ӧссенские настоятели, действительно можно поддерживать долго.

Камёлё вздрогнула. Она была уверена, что верховный жрец говорил с ней о фомальхиванине… тогда, в самом конце, в последний день; но воспоминания были туманными, оттененными ужасом, который последовал далее. Ей не удавалось припомнить ни одного конкретного факта. Это означает, что Аӧрлёмёгерль вмешивался в ее память. Он не стал использовать капсулу памяти, потому что при допросе кто-нибудь ее обязательно заметил бы и насильно открыл; но легкое затемнение в памяти имелось. С той минуты, когда Камёлё узнала о чужаке с Д-альфы, она понимала, что к этому разговору ей еще придется вернуться – в состоянии глееваринской сосредоточенности, чтобы точно вспомнить. Ей совсем не хотелось снова переживать те эмоции. Но откладывать было нельзя.

Из шкафа, который ей уступил Джерри, Камёлё вытащила свой чемоданчик. В нем были самые ценные вещи, в том числе и запасы сухих веществ. У Джерри она чаще заваривала грибы как чай, потому что это было проще, а затем убирала. Существовал и другой способ, а именно залить грибы холодной водой или даже молоком и несколько дней оставить их мариноваться; но Камёлё не хотелось слишком уж распалять любопытство медианта тем, что в его квартире стоит кувшин с пахучим, скользким и весьма подозрительным содержимым. У нее в запасе было три из пяти веществ. Глеевари задумалась над гӧмершаӱлом, но в итоге взяла чистый лаёгӱр. Затем ушла с напитком в спальню и погасила свет.

Прозрачная морозная ночь, белые колонны, плывущие во тьме… каменные стены и каменные башни, рассеянные по склону; дуги мостов, веера лестниц и гладкие мощеные террасы, протянувшиеся вдоль раздвоенных скалистых стен. Это Скӱтё, священный уголок монастырей и храмов. Город Пертӱн лежит внизу, в долине, растянувшейся до самого горизонта, – озеро плоских крыш с бороздами улиц, над которыми и днем и ночью висят полотняные завесы: пестрейшая смесь цветов, запахов и звуков, издалека сливающаяся в неразличимую серость. Зато здесь, наверху, есть лишь камень, лишь белизна, лишь Бог. Сотни башен тянутся к небу, олицетворяя молитву. Выше всех Тёрё Мӱнд, башня монастыря ордена Вечных Кораблей.