Текст книги "Лед под кожей"

Автор книги: Вилма Кадлечкова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 25 страниц)

Все это время она подсознательно ждала именно этого.

Когда Корабли заметят.

Когда обрушится небо.

Когда фомальхиванин объявится, как это предсказал Аӧрлёмёгерль, а Лус окажется рядом.

Глава четырнадцатая

Посылка с душой

– Нет, у меня нет информации. Фомальхиванина я не видел со вчерашнего вечера. Кроме того, я не уполномочен говорить от имени Совета, – повторял Лукас в нетлог. – Свяжитесь с директором или с пресс-центром.

Приближался вечер, и звонки были не столь частыми; бо́льшая часть медиантов поняла, что от него новой информации они не дождутся, так что поспешили наброситься на более многообещающих жертв, то есть на Совет и на Стэффорда. В других обстоятельствах Лукас не натравил бы их на своих коллег; он бы считал своей моральной ответственностью снова и снова расхлебывать эту неаппетитную кашу лично и защищать Совет, пока не откажут голосовые связки. Однако после обвинения, которое бросил ему в лицо Стэффорд, его совесть отказалась от любого вмешательства. Она просто передала командование инстинкту самосохранения.

Несмотря на это, попытка доехать домой была глупостью. К счастью, он посмотрел в окно такси ровно в тот момент, когда кабина начала опускаться, и увидел у входа кучку репортеров. Это были самые выносливые из них; они не пошли с толпой, которая тянулась к зданию Совета, потому что либо надеялись на какое-то разоблачение, либо, наоборот, до них еще не дошло старое. Лукас ни минуты не колебался и на пульте такси вручную ввел другой адрес. Лишь благодаря практике безошибочного ввода на ӧссенских клавиатурах, у него не затряслись руки, так что кое-как он успел. Кто угодно из медиантов там внизу мог заметить, что одна из кабин замедлила ход, и догадаться, что там сидит Лукас и пытается сбежать. Только когда такси снова набрало скорость и уже не казалось, что преследователи станут бросаться в ближайшие пустые такси, Лукас немного расслабился. А в интересах своего душевного равновесия он сделал то же, что перед посещением магазинчика, – выключил нетлог.

Не то чтобы так можно было сбежать. В Сети есть функция отслеживания и выключенных нетлогов. Если бы Лукас хотел действительно исчезнуть – от медиантов ли, от Стэффорда или полиции, – он давно бы раздобыл мицелиальную завесу. Однако на самом деле он не думал, что ему непосредственно грозит преследование. Стэффорду в этот момент медианты задают такую работу, что у него нет времени и на чашку кофе, – что уж говорить о щекотливых переговорах с полицией. Если что, он скорее наймет детектива и отправит его на розыски. Лукасу было все равно. Поскольку он собирается и дальше ходить на работу, его все равно будет легко отыскать. Если он и может в чем-то увидеть гарантию своей безопасности, так точно не в способности удирать от частных сыщиков, а в своей ценности. Стэффорд наверняка уже после первого десятка звонков счел, что еще будет нуждаться в своем переговорщике. Сам он Аш~шада из шляпы, словно кролика, не вытащит. И по той же логике он убежден, что обвинение в госизмене для Лукаса является отличной мотивацией. Такая вот гильотина над головой – веская причина ускоренно найти фомальхиванина, загрызть и принести хозяину на коврик.

«Да, дорогой Рой, определенно веская – но лишь в той степени, в которой у меня может быть причина, – иронично уточнил про себя Лукас. – В той степени, в которой это вообще стоит усилий… когда твоя аура насквозь черная».

Он включил нетлог и позвонил Пинки. Предупредил ее, чтоб она не возвращалась к нему домой, что он приедет к ней. Пообещал, что по дороге остановится у рыбного ресторана и возьмет что-нибудь к ужину – это была коварная интрига, чтобы сохранить свой желудок от битвы с холодной пиццей с салями; вино подразумевалось само собой. Ничего больше он не сказал. Хотя от него это ожидалось как от настоящего эгоистичного чудовища, он проморгал шанс испугать ее до смерти и воздержался от всех многозначительных замечаний об одном деле, которое им двоим нужно вместе обсудить. Ведь с его испорченной аурой, вполне возможно, это письмо и не стоит усилий.

Визит в ӧссенский магазинчик был приятным, но Лукас не мог сказать, что верит старой Ёлтаӱл. И, несмотря на все ее намеки, он совсем не был уверен, что хочет видеть это письмо.

Рё Аккӱтликс, он ведь так давно знал, что Пинкертинка что-то от него скрывает! Если бы он думал, что схватить ее за шею и вытрясти тайну – это отличная идея, то так бы давно и сделал. Открытие, что гипотетическое что-то может оказаться именно отцовским письмом, не отменяло его полного нежелания устраивать у нее в гостиной показательный допрос, суд и экзекуцию. Что бы Аш~шад о нем ни говорил, у Лукаса не было запасов садизма такого рода; на самом деле и ни тени желания видеть Пинки, с плачем бросающуюся к его ногам, дрожащую от страха, глотающую слезы и унижение. Кроме того – с практической точки зрения – именно на его носовой платок, его рубашку и его голову обрушится поток слёз и в конце концов их придется сушить и выжимать.

Письмо.

Старый профессор так запланировал. У него был иммунитет к слезам, а платков достаточно. Он налил Пинки немного гӧмершаӱла, пристально посмотрел ей в глаза и со всей рассудительностью привел в действие свою коронную чувствовыжималку. Кто знает, что ей пришлось пообещать, пока она рыдала в его кабинете. А почему бы и нет. У старого профессора явно не стоял за спиной какой-нибудь Аш~шад, который обвинил бы его в недостатке приличия.

Чем ближе такси подбиралось к дому Пинки, тем сильнее назревало и набухало в Лукасе его решение.

«Никогда. Никогда, Джайлз Хильдебрандт! Ты всегда ко всему меня принуждал, принуждал меня стоять на коленях; но больше этого не будет! Мне не нужно это письмо; я не хочу открывать конверт, в который ты запихнул черт знает какие отбросы своей души, открывать лишь потому, что ты был моим отцом!

Почему, черт возьми, вы не можете забирать все с собой в могилу?!.»

* * *

Л

ишь на следующий день по дороге на работу Лукас снова включил нетлог. Он ожидал, что его тут же начнут доставать медианты, злопыхатели, федеральная полиция, ӧссеане или же враги… или, быть может, ему позвонит и Стэффорд; но на самом деле первым, кому он понадобился, был диспетчер курьерской службы. Он спрашивал предполагаемый адрес в ближайший час.

Посылка была из «Спенсер АртиСатс». В собственные руки.

Лукас сначала подумал, что в посылке вполне может оказаться бомба; но затем рассудил, что у Трэвиса таких удачных идей не бывает, и дал им адрес своего офиса. В течение часа эта штука оказалась у него на столе.

Таким архаичным способом, кроме бомб и коробок конфет, в основном посылали оригиналы договоров, которые необходимо было подтвердить на бумаге. Но в конверте, если судить на ощупь, был лишь микрод. Лукас смотрел на него без малейшего желания открывать.

И все-таки оно теперь у него, хотел он этого или нет! Вот что он получил, не захотев потребовать отцовское письмо у Пинки? Поменял одно на другое? Лукас серьезно сомневался, что выиграл на этом.

Он мог представить совершенно точно, чего от него хочет Трэвис. Это будет измученная просьба о помощи – какое-нибудь трясущееся «пожалуйста, Люк, я так больше не могу!». Сколько людей вот так хватало его за рубашку, воздевало руки и возлагало на него надежды?

«Трэвис, избавь меня, будь так любезен! Это я должен тебе помогать? Проверь свою совесть: кто заварил эту кашу со Стэффордом, а?» – обратился Лукас мысленно к коричневому конверту. Но не было смысла в чем-либо упрекать Стэффорда. У него позади, весьма вероятно, несколько худших дней и ночей его жизни: он пережил все, от физических симптомов до приступов агрессии, жалости к себе и бешенства; а за его спиной стояли ӧссеане и подсовывали разные свои планы, которые он со своим характером моллюска не нашел бы сил отвергнуть и в куда более вменяемом состоянии.

Лукас знал, что точно действует против синдрома отмены: выбросить весь чай и подождать пару дней или, скорее, недель. Рецепт прост. Только жутко тяжело это сделать.

В конце концов, даже ему самому не удалось с первого раза. Получилось лишь позже, когда он окончательно переехал из дома. Ему помогла эффективная медицина, которую, однако, Трэвису с его зарплатой он едва ли мог прописать: тотальный недостаток денег в сочетании с твердым убеждением, что он не хочет и не будет обворовывать старушек. Тысячи часов, проведенных над жутко унылыми ӧссенскими знаками, воспитали в нем волю куда сильнее, чем обычно бывает у людей, которые добираются до наркотиков из сибаритства или от скуки. У него была в запасе годами взращиваемая способность в течение долгого времени терпеть неудобства. И, кроме того, ему не пришлось преодолевать юношеское упрямство и мириться с семьей, чтобы стать порядочным гражданином; классическая схема в его случае пошла наперекосяк. Отец привел его к зависимости, а Лукас ненавидел его так страшно, что боролся за свободу как сумасшедший.

Однако Лукас не мог себе представить, что Трэвис сумел бы повторить его метод. Кому-то следует повесить на рот замок и связать руки, потому что те явно его самовольно предают и хватают все, что пахнет грибами. Лукас в целях детокса мог бы депортировать его в отцовский дом. Там все обустроено для таких мероприятий.

Он усмехнулся. Мысль о том, как он неделями держит шефа «Спенсер АртиСатс» в заключении в гардеробе Софии, была и правда забавной. Куда там, Трэвис совсем не такой, как он. Ему может помочь совсем другое. Лукас разумно взвесил свои возможности, способности и ответственность и решил, что в случае необходимости позвонит Дюваль. Мир полон психотерапевтов, специализирующихся на бережном и эффективном лечении разнообразных зависимостей.

С этим убеждением он энергично разорвал конверт и вытряхнул микрод на ладонь. Вставил его в проигрыватель.

Он и правда был от Трэвиса. Запись сделана сегодня ночью. На ней была видна квартира, согласно ожиданиям Лукаса, в люксовом современном стиле, балансирующем между напыщенностью и китчем, в тысячу раз дороже, но в то же время в тысячу раз уютнее любого гостиничного номера. Трэвис выглядел опустошенным. Конечно, за пару дней едва ли можно значительно похудеть, но в его случае казалось так. Растрепанные волосы, ввалившиеся, совершенно серые щеки, над которыми невменяемо блестели глаза. Его пропитанная потом рубашка с короткими рукавами свидетельствовала о том, что он именно в той фазе, когда становится страшно жарко – и в то же время шерстяное одеяло у его ног говорило о том, что фазы жара регулярно чередуются с таким же страшным ознобом. Трэвис сидел на гигантском диване, так мягко обитом и таком глубоком, что безнадежно в него проваливался и задыхался, а подбородком упирался в самые колени. При взгляде на блестящую обивку из кремово-белой кожи Лукас слишком живо вообразил, как влажно и липко этот материал прилегает к вспотевшей спине человека, которого трясет в приступе тошноты. Нет, это точно была не та мебель, на которой Лукас предпочел бы страдать.

– Я решил, – хрипло заговорил Трэвис. – Что сделаю эту запись. Для тебя. Господи, Люк, ты единственный, кто меня понимает. Ты сможешь понять, каково мне.

Он потянулся за полотенцем и вытер лицо.

– Я… я знаю, что повел себя с тобой не очень хорошо. Ты все время пытался мне помочь, предупреждал меня заранее, а я… а я… я тебя подставил. Я расторгнул спонсорский договор, но только потому, что мне так сказали ӧссеане. Я был в бешенстве и хотел тебе навредить, но… Господи, Люк, если бы ты был тут со мной! Ты бы точно смог меня подбодрить. Но я боюсь, что… что ты злишься на меня.

По лицу Трэвиса тек пот. Он так заикался, что его было сложно понимать.

Лукаса передернуло. Нет, он не злился на Трэвиса. Ему было жаль его. Однако он решительно не был уверен, как долго его желудок позволит смотреть на это.

– То, что происходит со мной… это очень страшно. Мне так плохо. Но я не могу никуда пойти… понимаешь, Люк… ни к доктору, потому что человек в моем положении, конечно… просто не могу позволить себе такую публичность и такой позор, что, мол, принимаю наркотики и…

Трэвис вновь вытер лоб.

– Разумеется, так слава морская… мирская… ну, знаешь эту поговорку, да? Уже не будешь заботиться о положении, о достоинстве, когда тело так… Знаешь, я постоянно трясусь так… так, будто бы внутри, если ты понимаешь. Ноги сводит судорогой. Колет под ребрами. Еще сердце колотится, и я не могу… не могу нормально помочиться. Это ужасное чувство – стоять над унитазом полчаса и… и… – Он осекся. – Постоянно дергаются пальцы и кажется, будто… будто я парю немного над землей, если понимаешь, о чем я. Господи, опять холодно! Я все время трясусь.

Трэвис замолк, потянулся за одеялом и обернулся им.

– Тяжело обо всем этом говорить, но если ты сможешь понять, каково мне…

Лукас закрыл глаза. Он прекрасно понимал, каково Трэвису, и без описания проблем с мочеиспусканием. Кому-то стоило бы посоветовать Большому Боссу пить много воды, залезть в ванну и любезно не делать подобных записей; но самому Лукасу не хотелось. Он до неприличия устал.

Тогда ночью в здании «Спенсер АртиСатс» он послушался своих инстинктов и совести; будто в ситуации, когда без раздумий бросаешься в воду за кем-то тонущим. Если объективно, это было правильно. Хоть какое-то вмешательство было необходимым. Лукас сам принял это решение, потому что никогда не относился серьезно к авторитетам; он всегда предпочитал полагаться на себя, а не звать к тонущим спасателей. Но теперь он начинал сожалеть, что впутался в это лично вместо того, чтобы просто сообщить Дюваль, у которой для подобных ситуаций есть образование, грант и полномочия.

До Лукаса донесся дрожащий голос Трэвиса:

– …конечно, кажется, что проблемы с потенцией в моем возрасте несколько преждевременны, но… но, возможно, это в целом связано со стилем жизни. Я совсем не закрытый человек. Я чувствительный, иногда пугливый, это правда, но люблю компанию. И страдаю, когда ее нет. Не хочу хвастаться, но про меня говорят, что я веселый и очаровательный, и… и… Но это на поверхности. Ты не представляешь, как… как я на самом деле ужасно одинок. Глубоко, страшно одинок, Люк. У меня нет женщины. Уже несколько лет. Вероятно, это потому, что моя мать была такая…

В этот момент Лукас вскочил с кресла, бросился к проигрывателю и выключил запись. Сделал он это по двум причинам, которые пронеслись в его голове практически одновременно. Взглянув тут же на дисплей на полную длительность записи – а это были сумасшедшие четыре часа двадцать пять минут! – он лишь подтвердил свои мысли.

Прежде всего: Трэвис записал это ночью в состоянии полной невменяемости. Утром отправил. У него не было времени пересматривать. Не было времени обдумать. Если время будет, он, вполне вероятно, пожалеет, что не оставил это при себе… и уже никогда не простит никого, кто это видел.

Если время будет.

Это была вторая причина – внезапное осознание, что может значить подобный вид исповеди. Лукас упал обратно в кресло, открыл нетлог и набрал номер Трэвиса.

– Ошибка. Абонента не существует. Номер не входит в Сеть, – сказал ему механический голос.

На самом деле этого уже было более чем достаточно, если учитывать ӧссенские мерки непрямого разговора: намек, которого хватит для понимания. Но Лукас все равно позвонил также Трэвису в офис и испытал все это: жуткая суматоха, истеричная секретарша, каменное лицо парнишки из полиции, который как раз готовил документы и стол. Вспотевший заместитель в плохо сидящем пиджаке говорил заикаясь и шепотом, будто боялся, что любое произнесенное вслух слово привлечет к нему внимание органов правопорядка, медиантов или духов.

– Да, к сожалению, должен сообщить… как мы только что узнали… трагедия, мы все находимся в шоке. Тело обнаружено час назад у него дома. Пока не предполагается никаких обвинений, но… нет, нет, его мотив неизвестен.

Лукас выразил соболезнования и повесил трубку.

Долго сидел неподвижно и молча.

Никаких обвинений. Он ухмыльнулся. Что это вообще значит? Они легко могли найти какую-нибудь связь с ним: свидетельство охранника в субботнюю ночь или курьера сегодня; но Лукас не слишком переживал. Земное правосудие все равно не сможет этого постичь. Оно никогда не осмелится назвать своим именем то, что сам Лукас видит так ясно.

На нем была двойная вина. Он отобрал у Трэвиса земную жизнь… и отобрал у него также ӧссенскую смерть.

Трэвис наверняка наглотался таблеток или выбрал другой изысканный способ – это точно не было чем-то связанным с текущей кровью или со свободным падением, ни с чем, что требует смелости. Если бы Лукас не вмешался, результат был бы тот же – через неделю, или вчера, или также сегодня; однако смерть была бы бесконечно слаще, на мандале, в объятиях Вселенной… и без записи где угодно, кроме Божьего лика.

Лукас достал микрод из проигрывателя. Он сомневался, что когда-либо найдет в себе силы посмотреть запись до самого конца. Четыре часа двадцать пять минут, ну, всё-таки! Парад мучительного стремления спешно обеспечить бессмертие всем порывам души, воспоминаниям и проблемам с выделением… эссенция неловкости и унижения… эталон смехотворности, уцелевшая в веках мелочь – вот что осталось от Роберта Трэвиса! У Лукаса было призрачное ощущение, что он держит в руках не микрод, а его душу; а также призрачное убеждение, что Трэвис посылал его с тем же ощущением. Тяжелая ответственность, которая вот так вдруг повисла на шее Лукаса. Тяжесть надежд. Душа не стоит хранения, но и выбросить нельзя. Смотреть на нее невозможно, но в ком найдется смелость удалить ее?

Лукас пожалел Аккӱтликса, который, будучи богом, копается в подобном целыми днями.

Глава пятнадцатая

Йота Ауригэ

Фиона Фергюссон разложила на столе кучку бумаг и нацарапанных заметок. Все это она раздобыла в течение последних трех дней. Просыпалась по несколько раз за ночь и писала как сумасшедшая. Тут было много всего. Но она не могла разобрать.

Бумажки были помяты – в конце концов, она делала записи в кровати, в темноте и наполовину во сне, – еще и потасканы оттого, что она целый день их раскладывала, комбинировала и пыталась в них разобраться; но Фиона давно знала, что неразумно красиво переписывать все начисто, потому что так может быть утеряна часть информации. А для этих записей правило действовало вдвойне. Кроме нескольких предложений на терронском, там были одни цифры и незнакомые слова. Большую группу составляли знаки – вполне возможно, ӧссенские.

С ними она сама не справится. Можно попробовать отгадать отдельные фразы, но этого не хватит. Это наверняка цитаты, а в таком случае главную роль играет контекст. Даже если бы ей повезло и она нашла бы все знаки в словаре, она ни за что в жизни не обнаружит связи. Конечно, раньше у нее бы не возникло проблем. Она бы собрала бумажки и отнесла их в лардӧэн, где Прастарая бы ей все прочитала. Но идти к Прастарой она не отваживалась. К специалистам по Аккӱтликсу дорога теперь закрыта.

Показать их она могла разве что Хильдебрандту.

При мысли о нем Фиона ухмыльнулась.

Кто высоко летает, тот низко падает; чего она ему от всей души желала. Ее подруга Элис из архива исследований была после того воскресного выступления охвачена восхищением, которое граничило с душевной болезнью, но это не отменяло факта, что его позиция в Совете была в опасности. Когда Фионе в понедельник, после выступления, позвонил Стэффорд и поручил организовать розыск фомальхиванина, она сразу поняла, что в планах Лукаса что-то пошло не так. Она раздумывала, стоит ли сохранить деликатную сдержанность, но так как привыкла решать дела сразу, то спросила напрямую и в этот раз.

– Нет, Лукас Хильдебрандт не имеет никаких полномочий вести переговоры с фомальхиванином, – сказал Стэффорд. – То, что он сделал вчера, было своевольным их превышением. С самого начала я поручил дело вам, Фиона, и это поручение еще в силе. Я понимаю, что Хильдебрандт вмешался и буквально воспрепятствовал вашей работе. Я уже дал ему понять, что не одобряю такой подход.

«А если бы у него случайно вышло? – думала про себя Фиона. – Если бы фомальхиванин не сбежал от него и Лукас бы сегодня утром с большим фурором привел его к тебе в офис? Тогда бы ты по-другому запел, а? Сыпал бы ему лепестки роз под ноги, выстрелил бы из пушки и повысил ему зарплату». Но вслух этого не сказала.

Дело все равно было не в Стэффорде. Не было смысла хотеть ему угодить. Фиона будет искать Аш~шада прежде всего ради себя.

Ведь найти его – ее предназначение. То, что шеф неожиданно оказывает ей поддержку, можно воспринимать как непрямой намек Судьбы, которая через него добавляет ей уверенности в себе – что, конечно, приятно, но совсем не обязательно. Нужно быть совсем слепой, чтобы не чувствовать своего предназначения. Фомальхиванин тоже это чувствует. Потому он ушел от Лукаса. Теперь он лишь ждет, когда она сможет с ним связаться.

Фиона углубилась в работу. Отложила записки из снов и провела понедельник в поиске рекомендаций и в звонках в детективные агентства. Дважды она отгоняла от своего стола Элис, которая пристраивалась рядом и пыталась ей рассказывать, как прекрасен был Лукас Хильдебрандт, когда говорил с медиантами. Фиона выбрала три самых многообещающих агентства и согласовала встречи. Во вторник обошла все; на работе ее почти не было, потому Элис она выгнала лишь раз. Сегодня она договорилась с одним из детективов. Конфиденциальность была гарантирована: детективные агентства не подчинялись закону об информации. Фиона могла быть спокойна. Наконец всё снова в ее руках.

Кроме того, что именно сегодня – среда.

Когда Фиона вернулась в офис и выгнала Элис, то снова разложила перед собой нечитаемые плоды своих снов. В голове назойливо крутилась мысль, что она все же могла бы зайти к Прастарой. В конце концов, она пока не так уж и провинилась – во всяком случае, не явным образом. Ослушалась приказа Матери – это так. Улетела на Марс против ее воли. Но Мать сама, в свою очередь, ослушалась приказа зӱрёгала. Там на Деймосе, после смерти Рут Дэш, зӱрёгал отчетливо говорил о бунте. Если бы он сам не был на данный момент мертв, у Прастарой могли бы быть большие неприятности. Фиона в последние дни обдумала, что же произошло в лардӧэне: зӱрёгал наверняка знал о Марсе, фомальхиванине и ее полете, потому пришел к Прастарой и под прикрытием мицелиальной завесы приказал ей, чтобы та заставила свою ученицу убить фомальхиванина. Однако Прастарая вместо этого предупредила Фиону, чтобы она в это не впутывалась. Хотела уберечь ее от неприятностей. В общем-то, Фиона должна быть ей благодарна.

Стоило бы из приличия заглянуть к ней. Поблагодарить за все. По крайней мере, попрощаться. Даже если бы последовали упреки, все-таки… она ходила туда столько лет! Неделю за неделей. На каждую мессу. Там осталась приличная часть ее жизни.

Но Фиона боялась. Она не могла представить себе, как пережить взгляд Матери. Пережить еще одно богослужение. Сразу же будет видно, что она бесконечно от этого отдалилась… что больше уже не верит насекомьему шуту, который стоит там на алтаре.

И что она нашла кое-что получше.

«Быть может, это бы слишком ранило Прастарую, – думала Фиона. – Она рисковала ради меня… и получит такую неблагодарность. Если я и пойду попрощаться, то только чтобы успокоить свою совесть – а не потому, что могла бы ее этим как-либо обрадовать. Может, лучше будет оставить все как есть».

Ее взгляд вновь скользнул по нацарапанным данным.

На самом деле она надеялась, что ее сны будут касаться фомальхиванина и дадут подсказку, как его найти. Вместо этого, кроме ӧссенских знаков, она получила сплошную бессмыслицу. Теперь, когда у нее наконец была свободная минутка, она выбрала из бумажек те, на которых был хотя бы терронский текст, и подключилась к Сети.

Отбросила в сторону слово «Тликс», что, очевидно, было лишь информационным шумом – и совсем не частью имени Аккӱтликса; она бы и не записала этого, если бы ей не снилось две ночи подряд. Очень назойливо, будто капает сломанный кран: Тликс, Тликс, Тликс. С этим было связано еще одно предложение, которого она совсем не понимала. Оно просто пришло на ум, когда она утром держала карандаш в руке: «Цирдах тоже с Тликс, но они этого не знают». Цирдах мог быть человеком, Тликс – каким-то местом… но из этого все равно ничего не выходило. Сеть, конечно, таких слов не знала.

Также здесь был трехбуквенный код и ряд цифр. Когда Фиона набрала их в браузере, Сеть выдала ей статью из «Официального каталога звездных и межзвездных объектов Содружества Земли»: речь шла о звезде йота Ауригэ – о йоте Возничего. Фиона не припоминала в связи с ней ничего примечательного. Однако это еще ничего не значило; различными космическими местами она всегда интересовалась скорее с юридической точки зрения, а на йоте Возничего, видимо, никто ни с кем не судился.

Фиона отложила бумажку, на которой сегодня посреди ночи нацарапала настоящий крик в темноту: «На Плутонелле опять всё разрушили!» Вместо этого она ввела еще одно число.

Это было настоящее сокровище: пароль доступа к здешней внутренней базе информации о сотрудниках. Несмотря на то что Фиона также была сотрудницей Совета, у нее не было полномочий копаться в базе, так что она быстро отменила запрос и отложила это дело на более удачный момент. Сейчас, в полдень, вокруг было слишком много людей; как минимум стоило ожидать, что сюда опять завалится сумасбродная Элис. Фиона не была бы в восторге, если бы в такой момент кто-то заглядывал ей через плечо.

В ее руке оставалась еще одна бумажка с вразумительным терронским предложением, на этот раз пугающе многозначным: «Снаружи, в космосе, начало уже положено». За ним следовало несколько букв и цифр, но уже в знакомом формате; наверняка снова какая-то база Совета. Фиона ввела их в локальной сети.

Конечно. Это был здешний «Каталог потенциальных планетарных систем», в нем оценивались космические объекты, которыми занимались передовые мировые команды исследователей. Увидев, на какую статью ведет ссылка, Фиона поняла, что это уже не случайность.

Йота Возничего.

Фиона вздохнула. Если она правильно помнила, Фомальгаут был альфой Южной Рыбы. Хоть она и не носила в голове звездную карту, но в любом случае ей потребуется дикая фантазия, чтобы представить, как это можно соотнести.

Она уже потянулась за следующей бумажкой, когда в двери вломилась Элис.

– Пойдем со мной! – зашипела она. – Пойдем! Бегом! На обед! Сейчас же!

Фиона заскрипела зубами.

– У меня тут кое-какое…

– Пожалуйста, Фионочка, пойдем сейчас!

Фиона поняла, что ее стол полон бумажек, которые совсем не похожи на работу. Поняла она и то, что в последние три дня постоянно отшивает Элис. Друзей у нее было не так много, чтобы постоянно ее выгонять. Фиона спрятала бумажки и смиренно вышла за дверь.

Только там она осознала, во что ее сейчас впутают. Рё Аккӱтликс! Но выхода не было, если она не хотела с Элис подраться.

Конечно, Элис всегда нравился Лукас. Вид того, как ее идол бегает под падающей скоростной дорогой, явно лишил Элис последних остатков рассудка. Теперь ее деградация достигла такой планки, что она духовно оказалась на уровне шестнадцатилетнего подростка; иначе Фиона не могла объяснить себе, что ей даст выслеживание в коридоре и выстраивание планов, как с великолепным Лукасом Хильдебрандтом столкнуться в столовой. В результате этого всего она, Фиона, адепт мистического посвящения, в последующие минуты была депортирована сумасшедшей Элис вниз, осчастливленная подносом, на который посмела быстро положить куриную ножку и немного салата – однако без хлеба и напитков, чтобы кто-нибудь тем временем не занял тот стол! – после чего Элис подтолкнула ее к стулу, где ей было позволено сесть сбоку от Змея Хильдебрандта.

– Тут же свободно, да? – убедилась Элис.

– Конечно, – сказал Лукас не поднимая глаз.

Элис упала на стул. К счастью, у нее не было напитков, которые могли бы пролиться, или липкой еды, которая от ее трясущихся пальцев забрызгала бы одежду людям поблизости. Элис нервно вгрызлась в кусок сухого хлеба и бросила на Фиону умоляющий взгляд, который несложно было перевести в слова: «Господи, Фионочка, быстро начни интеллигентный разговор о погоде!»

Фиона ухмыльнулась. «Ага, погода; спрошу его, понравилось ли ему торнадо у Стэффорда, – подумала она в порыве злорадной ненависти. – Или не было ли вестей о сдутом ветром фомальхиванине; это разозлит его сильнее». С отвращением Фиона смотрела, как Лукас неспешно режет кусочек жаркого. В этот момент ее глаза зацепились за его тонкие пальцы. Она смотрела на мозаику покрасневшей кожи и засохшего синего геля и вдруг живо представила, как эти руки изо всех сил держат умирающего зӱрёгала… в том адском пекле, в ту ужасную минуту. Лукас наверняка знал, что дорога падает. Было ли ему страшно?

Ну, Фиона решительно и от всей души желала ему изрядной порции ужаса.

Она отвела глаза. «Жаль. Я могла подсунуть Элис ту стопку ӧссенских знаков. У нее была бы тема, у Лукаса возможность покичиться своим умом, а для меня – хоть какая-то польза от этой дурацкой ситуации», – хмуро рассудила она и занялась своей курицей.

Но вдруг осознала, что может все же кое-что предпринять.

– Слушай, Элис… не знаешь, что такого особенного в йоте Ауригэ? – произнесла Фиона жуя. – Ты ведь вечно копаешься во всяких исследовательских отчетах. Наши корабли там не садились, да? Или я ошибаюсь?

– Не помню, – сказала Элис. – Но это не обязательно был корабль Совета; насколько я знаю, герданцы…

– Возможно, это как-то связано с Тликс, – быстро перебила ее Фиона, пока Элис не запнулась и не помешала. – То есть… я, к сожалению, не знаю, где точно это находится, но название звучит как Тликс, Т-Л-И-К-С…

– Мне это ни о чем не говорит.

Разумеется; Фионе это тоже ни о чем не говорило. Она понятия не имела, какой вид объекта может из себя эта Тликс представлять – корабль ли это, база, город или, быть может, святыня. Она не упрекала Элис за то, что у той нет информации. В конце концов, она и не хотела получить информацию от нее. Но за ее недогадливость Фиона бы Элис придушила.

– Понимаешь… я разбираюсь в юридических делах, но, когда речь идет о первичном исследовании Вселенной, у меня нет соответствующего образования. Однако на этой йоте Ауригэ должно быть что-то весьма примечательное – либо с точки зрения астрофизики, либо…

Фиона чувствовала, как вдохновение покидает ее.

– Либо… с культурной, – договорила она. – Но, возможно, это связано с религией, – добавила она сверху из усердия.

– Астрофизика! – обрадовалась Элис.