Текст книги "Сыновья"

Автор книги: Вилли Бредель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 30 страниц)

– Золото! – воскликнул Папке, словно свалившись с неба на землю. – Дорогая моя, многоуважаемая фрау Брентен, откуда теперь у нашего брата золото? Рад бы и бумажкам, да и тех нет. Как бы ни хотелось помочь Карлу, но… – Он погладил себя по остроконечной бородке, опять выкатил глаза и заорал: – Душу я отдал бы своему другу, если бы это могло помочь ему! Жизни своей не пожалел бы! Вы знаете, что я способен на жертвы, фрау Брентен, но золото…

– Да, да, конечно. Простите, что я вас побеспокоила. Карл просил меня повидать вас.

– Никто не может дать то, чего у него нет. Золота у меня нет. Прошу вас, передайте Карлу тысячу приветов. Вам, вероятно, известно, что в день объявления войны между нами произошла маленькая размолвка. Но вы меня знаете, милейшая фрау Брентен, я не злопамятен. Все забыто. Итак, прошу приветствовать Карла. Был бы страшно рад получить от него несколько строк.

VI

Фрида поплелась к Штюркам. Штюрк-то уж не станет отделываться пустыми словами, в этом она уверена. Однако именно к нему ей не хотелось идти, его добротой люди слишком часто злоупотребляли. Но больше не к кому было обратиться.

Как он постарел! Это была ее первая мысль, когда она вошла в маленькую столярную мастерскую, где ее зять Густав Штюрк работал у верстака среди клеток с птичками. Сколько лет ему, в сущности? Да, пожалуй, и шестидесяти еще нет.

– Здравствуй, Фрида! Каким добрым ветром тебя к нам занесло?

– Не добрым, а злым! – И она неуверенно улыбнулась.

– Садись и рассказывай! – Он пододвинул ей табурет. – Наверху у Софи уже была?

– Нет, я прямо сюда.

– Ну, выкладывай, где жмет, что болит?

– Ты не знаешь, Густав, как мне тяжело обращаться именно к тебе. Но все глухи к моим просьбам, а мне так хочется помочь Карлу.

И она рассказала о жалобах Карла и о своих тщетных попытках достать денег у Вильмерсов, у Папке.

Густав Штюрк слушал, облокотившись на верстак, и внимательно смотрел на Фриду. Когда она заговорила о Папке, в морщинках вокруг глаз старика мелькнул слабый отсвет улыбки. Фрида сидела перед ним, как маленькая девочка, не смея поднять глаз.

Но вот она замолчала.

Молчал и Штюрк. Слышно было только веселое чириканье птичек.

Наконец Штюрк медленно выпрямился и положил свою большую руку Фриде на плечо.

– Это еще не такое большое горе, Фрида. Нынче бывают несчастья похуже, – сказал он и направился к маленькому шкафчику для инструментов. Открыв его, он достал деревянную шкатулку. Через секунду на верстаке лежали две блестящие двадцатимарковые монеты.

– Это последние, Фрида. Я с радостью отдаю их тебе и Карлу.

Глаза у Фриды наполнились слезами. Ей было стыдно. О, да, бывают несчастья похуже. Кто-кто, а Штюрк имел право так говорить. Из трех сыновей, угнанных на фронт, двух он уже потерял. В первые же дни войны был убит его старший сын, любимец, которому он мечтал передать мастерскую. Да, ей было стыдно, и она призналась в этом старику.

– Глупости, – возразил Штюрк и стал уговаривать ее взять золото. – Я ведь вижу, как тебе это нужно. У тебя камень с души спадет. – Ему пришлось насильно сунуть монеты ей в руку. – А теперь ступай к Софи. У нее еще найдется несколько зерен кофе. Подкрепись немного. – И он тихонько подтолкнул ее к выходу.

Квартира Штюрков находилась во втором этаже того же дома, и едва успела Фрида войти и поздороваться с невесткой, как та уже достала из кухонного шкафа кофейную мельницу и, без умолку расспрашивая о тысяче вещей сразу, принялась молоть кофе.

– Что пишет Карл? Что делает Вальтер? Как здоровье крошки Эльфриды? Как чувствует себя старая Хардекопф? Все такая же бодрая и подвижная? Бог ты мой, как редко теперь видишься с кем-нибудь.

– Да, – согласилась Фрида. – А вообще, все, слава богу, в порядке. Вальтер усердно работает. Малышка здорова, мамаша Хардекопф тоже. – Потом она рассказала о Карле и о золотых монетах, от которых зависит его отпуск.

– Верно, верно! – вставила словоохотливая невестка. – Густав на днях сказал мне то же самое. И мы раздобыли две монеты, чтобы послать их Адольфу, – пусть бедный парнишка хоть на несколько дней вырвется домой. Последнее письмо от него было из Македонии. Но их часть как будто отправляют на Западный фронт. И он пишет, что, когда их будут перебрасывать, он мог бы, если только мы вовремя пошлем ему золото, отпроситься в отпуск на несколько дней. Вот уж семь месяцев…

Фрида Брентен поднялась. Она стояла, неподвижно глядя в пространство.

– Что с тобой? Ты плохо себя чувствуешь? Да говори же.

Маленькая Софи подбежала к невестке, которая все еще стояла в каком-то оцепенении.

– Не беспокойся! Ничего, ничего, – прошептала она, быстро вышла из кухни в переднюю и устремилась к выходной двери.

– Но куда же ты, Фрида?

Фрида уже спускалась с лестницы.

Софи Штюрк была изумлена и растеряна. Она хотела побежать вслед за невесткой. Но предварительно надо было снять кофейник с плиты. Что за чепуха! Такого случая еще в жизни у нее не бывало. И вдруг она заметила на кухонном столе, у того самого места, где сидела Фрида, две золотые монеты.

Тут ее осенила смутная догадка.

Она схватила монеты и бросилась в мастерскую…

Фрида Брентен написала мужу письмо: длинное, полное горечи, упреков, резких замечаний. В заключение она заявила:

«К твоему брату Матиасу я и не подумаю пойти. На такое унижение я не способна. Я с ним едва знакома, а между вами все эти годы были такие отношения, что он, наверно, меня и на порог не пустит».

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

I

Она хорошо сделала, отказавшись идти на поклон к брату своего мужа. Ее ждала бы там плохая встреча, в особенности в эти майские дни, когда таможенный инспектор Брентен глухо почувствовал, что почва, на которой он стоял и которая казалась ему твердой, вековечной, как гранит, вдруг заколебалась у него под ногами. Всеобщее разложение проникло даже в его собственную семью, и всему виною были до смерти ненавистные социал-демократы.

Случаю было угодно, чтобы вечер нейштадской молодежной группы дал новую пищу червю разложения, заползшему в семью таможенного инспектора, и чтобы Карл Брентен, даже не подозревая того, получил наконец столь вожделенные золотые монеты из тайных запасов враждовавшего с ним брата.

Таможенный инспектор Матиас Брентен отстегнул саблю, опустил ее в одно из гнезд подставки для зонтов, снял шинель и, вложив в нее деревянные плечики, бережно повесил. Потом он подошел к зеркалу, висевшему над умывальником, провел щеточкой по бровям и по взъерошенным, как у Бисмарка, усам – частое употребление щетки способствует росту волос! – и стал внимательно всматриваться в свое мясистое лицо.

Это свое обыкновение он называл «пожелаем себе доброго утра».

Девять все еще не пробило. Даже удивительно! Как-то необычайно быстро прошел он сегодня привычный путь от станции надземной железной дороги. Видно, его подгоняли утренний холод и пронизывающая сырость тумана. Днем уже пригревало солнце, но по ночам и утром холод прохватывал до самых костей. Он потер озябшие руки.

Прежде чем приступить к исполнению служебных обязанностей, надо было выполнить церемонию, ставшую для него традицией. Заложив руки за спину, он прошел в смежную с его кабинетом просторную канцелярию и остановился перед картой Европы, закрывавшей почти всю среднюю стену. На этой карте – от Ла-Манша к западной границе Швейцарии, а оттуда через Альпы, Балканы, Румынию и Россию вверх до Балтийского моря – бежала волнистая линия маленьких черно-бело-красных флажков, обозначавших фронт. Перед этой картой таможенный инспектор каждое утро совершал свое утреннее моление. С заложенными за спину руками он простаивал перед ней долгие минуты, предаваясь размышлениям, рассуждениям, соображениям. Если в газетах сообщалось о каких-либо переменах на фронте, он благоговейно переставлял флажки. В эти дни гигантская битва за Верден приближалась к развязке. Все господствовавшие над этой крепостью форты уже были заняты, и падение Вердена считалось вопросом дней. По мнению инспектора (ибо так писали газеты), оно означало бы, что разрушен крепчайший оплот неприятельской обороны и весь франко-английский фронт поколеблен.

Таможенный инспектор Брентен приблизил лицо к карте и стал внимательно рассматривать гористую территорию Аргонн. Он находил названия, знакомые ему по газетам. Переставлять флажки, однако, не имело смысла – на карте успехи были едва заметны. Горделивым, властным взглядом окинул он карту. Там, на юге, у Изонцо, мозгляки-австрияки неплохо дрались против итальяшек, гораздо лучше, чем против русских. Разумеется, и этому фронту придано было несколько германских дивизий, без такого железного костяка тут тоже ничего путного не вышло бы. По сообщениям газет, русские, стремясь восстановить равновесие, перешли в наступление. Но это – безнадежное предприятие. И Матиас Брентен перевел глаза на штришки, обозначающие Припятские болота. Мгновенье – и взгляд его устремился на Балканы, где германские войска заняли почти всю Албанию. А еще дальше, на Ближнем Востоке, в Малой Азии, турки лупят англичан, славно лупят, по заслугам.

«Но главное, выдающееся событие, – размышлял инспектор, – не менее, а может быть, и более важное и решающее, чем Верден, – это, несомненно, усиление подводной войны. Тут мы решительной хваткой взяли неприятеля за глотку». И таможенный инспектор Матиас Брентен с особым удовольствием остановил взгляд на голубой поверхности океана и Северного моря.

Затем он быстро повернулся на каблуках и, держась прямо, как на параде, торжественно прошагал к карте, висевшей на противоположной стене, – карте мира, выпущенной объединенными судовладельческими кампаниями Германии. Бесчисленные разноцветные линии перерезали моря и океаны земного шара во всех направлениях; отправными точками были Гамбург и Бремен, в особенности Гамбург. Судя по этой карте, вся мировая торговля шла через эти два братских города на Эльбе и на Везере. На линиях, обозначавших различные навигационные рейсы, были нарисованы маленькие пароходики. Особенно толстые пучки разноцветных нитей вели в Северную и Южную Америку, потоньше – к Азии и вокруг Африки.

Перед глазами инспектора возникла гавань, такая, какой он ее некогда знал, с судами, бросающими якорь и отплывающими, судами всех видов, из всех стран земного шара; прежняя гавань с ее грохотом и лязгом, с протяжными гудками пассажирских пароходов, буксиров, барж, грузовых баркасов, с ее стапелями, кранами, пристанями.

Таможенный инспектор Матиас Брентен отнюдь не был беспочвенным романтиком или пустым мечтателем: он знал, что эта война не что иное, как гигантская битва между двумя конкурентами – Англией и Германией, что ставками с обеих сторон были миллионы – и не только золотом. По его представлениям, такая война являлась естественным результатом законов природы. Германии предначертано стать владычицей мира:

…Владычица мира. Какая цель! Игра стоит свеч! Тут не жаль ни трудов, ни жертв. И разве не говорит все за то, что еще до конца года мечта станет явью? Наново переделить и перестроить мир на немецкий лад. Гамбург – центр мировой торговли. А тогда он – Матиас Брентен, – возможно, уже директор таможни, и через каких-нибудь десять лет пенсия и собственный хорошенький домик в Бланкенезе…

Такого рода перспективы вызывают прилив жизненных сил, возвышают человека в собственных глазах. Таможенный инспектор выпрямился и выпятил грудь. Верность в сердце, храбрость в бою, сознание служебного долга – предпосылки победы. Всем немцам, до единого, надлежит привить солдатский образ мыслей. И тогда, как только мы победим, все разрушительные и оппозиционные силы, которые, надо думать, еще кое-где притаились, будут беспощадно сметены с лица земли.

Матиас Брентен молодцевато повернулся; перед его глазами опять распростерлась Европа. Взглянув на карту, он мысленно нанес на нее новые границы. На западе он присоединил к Германии Голландию, Бельгию и Люксембург; стоит ли прихватить немецкую часть Швейцарии, он еще окончательно не решил. На юге он завладел промышленным районом Северной Италии и генуэзским портом. Ведь Ломбардия искони была германской оборонительной зоной. На Балканы заявит, вероятно, претензии Австрия. Та же участь постигнет, надо полагать, и Румынию. Что касается Украины, то она отойдет под протекторат Германии. Прибалтийские государства, само собой разумеется, войдут в состав Империи, равно как и русская часть Польши и Финляндия. Империя получит, таким образом, нефть, хлеб, железо, уголь, лес – и все это в таких количествах, что она сможет господствовать над всем остальным миром.

Необычайно приятное чувство охватило Матиаса Брентена. Кончиком языка он облизнул губы, будто проглотил лакомый кусочек. В это утро Матиас Брентен, против обыкновения, еще раз подошел к зеркалу. Лицезрение собственной персоны доставило ему удовольствие. Бережно провел он щеточкой по густым бровям, по кончикам усов. Какая досада, что зубы у него плохие, гниют один за другим. А зубных врачей он всю жизнь боялся даже пуще начальства. Зато голый, блестящий, будто отполированный, череп, который, как его не раз уверяли, придавал ему сходство с Бисмарком, казался ему весьма внушительным. Такая лысая голова – залог великолепной карьеры.

Взгляд, брошенный на старинные швейцарские часы, подтвердил то, что подсказывало ему чутье, – пора начинать обход.

Он надел шинель, фуражку, которую жена подбила изнутри ватой, не спеша тщательно натянул серые замшевые перчатки, подаренные дочерью Агнес, бросил прощальный взгляд на свой холодный служебный кабинет и, зорко глядя по сторонам, прямой и надменный, вышел из таможни.

II

А не мелькнул ли там кто-то за складами?

Таможенный инспектор остановился и стал всматриваться. Не должно быть ни малейшего движения ни между складами, ни на набережных, ни даже на судах, стоящих на якоре. Но никакого движения и не было. Даже собаки не бегали вокруг складов. Черные подъемные краны замерли, Над водой друг подле друга призрачно вздымались огромные океанские пароходы, Ни одно колесо не вертелось, ни один звук не нарушал тишину, ни души не видно было на палубах. Железнодорожные рельсы вдоль погрузочных площадок, между которыми буйно разросся бурьян, покрылись толстым слоем ржавчины: давно канул в вечность день, когда здесь в последний раз прошел поезд.

Гигантская гавань застыла, точно погруженная в мертвый сон волею злого волшебника.

Это было царство таможенного инспектора Брентена. Каждое утро он важно шествовал сквозь этот призрачный мир и следил, чтобы все оставалось таким, как есть. И сам он в своей темно-зеленой шинели, с саблей, волочащейся по земле, походил на старую, разжиревшую, покрытую пылью фигуру из паноптикума.

Его размеренные твердые шаги гулко раздавались среди каменных стен складских помещений. Порою слышался ритмичный всплеск волн и урчащий звук отлива. Левой рукой держась за эфес сабли, правую засунув под борт шинели, он осматривал в своем инспекторском обходе сто восемьдесят шесть пакгаузов и складов, тридцать одно океанское судно, восемь парусников, шестьдесят четыре крана и лебедки, проделывая в общей сложности расстояние в три с половиной километра.

Лишь в конце своего участка, на Брокторской набережной, Матиас Брентен увидел людей. В одном из казенных складов работало восемь рабочих. Дважды в неделю с верховьев реки приходила баржа с казенным грузом из Саксонии или Магдебурга, разгружалась и затем, захватив отсюда новый груз, отправлялась в обратный рейс внутрь страны.

В числе этих восьми постоянных рабочих был сосед Брентена по дому, хромой Антон Флеш. По наблюдениям Брентена, приводившим его в ярость, Флеш за время войны по-настоящему разбогател. Этот человек был ему глубоко противен. Но жена и дочь заступались за соседа. Когда Матиас Брентен однажды в кругу семьи сказал, что он когда-нибудь основательно прощупает этого Флеша и что его обследование вряд ли окажется безрезультатным, обе, и жена и дочь, стали заклинать его не делать этого: у Флеша, мол, семья, жена его – милейшая женщина, и пусть Тиас бога ради оставит его в покое.

С тех пор сосед еще больше раздражал Матиаса. Когда же до него дошло, что Флеш стал социал-демократом и теперь в разгар войны, подписался на социалистическую газету, неприязнь его перешла в открытую вражду.

– Здрасте, господин инспектор!

Антон Флеш так громко рявкнул свое приветствие, что Матиас Брентен, заглянувший в настежь открытый склад, невольно вздрогнул от столь назойливой почтительности. Машинально приложил он руку к фуражке и ровным шагом продолжал свой путь. Проходя мимо баржи, на которой высилась гора белоснежных мешков, он наметанным глазом прочел на них надпись: «Военный груз – кофе».

И таможенный инспектор опять вздрогнул: сегодня утром он пил чистейший натуральный кофе.

Долго еще перед глазами удалявшегося Брентена стояли слова: «Военный груз».

Когда казенные склады остались далеко позади, он тяжело перевел дух и пошел дальше, мимо безмолвных и безлюдных строений.

К Зандторской набережной приближался, пыхтя, моторный катер портовой полиции. Это обер-вахмистр Репсольд совершал свой утренний объезд. Инспектор Брентен прошел между двумя пароходами на дальний конец мола: Репсольд поздоровался с ним, и Брентен в ответ благодушно приложил руку к фуражке. Каждое утро и почти всегда на одном и том же месте они так здоровались. Что бы там ни было, а механизм полицейской службы был педантично точен, полиция не отставала от таможни; пусть идет война, пусть жизнь в гавани замерла – никаких изменений в ходе этого механизма произойти не может.

День близился к концу. Точно откуда-то издалека инспектор Брентен, сидя в кабинете, услышал удары колокола на «Михеле» и стал считать: …три, четыре, пять… Пять часов. Через полчаса Людерс сменит его. Брентен спокойно поднялся, поставил стул на место, достал из кармана шинели кожаные перчатки. В это мгновение из корпуса швейцарских часов выскочила кукушка, коротко и резко прокуковала пять раз и – хлоп! – снова исчезла в своем гнезде.

Инспектор Брентен не спеша натянул перчатки и поправил саблю. Странно, но его томило предчувствие какой-то неприятности. Ему даже не хотелось уходить. Он еще помедлил у порога.

Чувство долга победило; прямой как палка, он вышел из здания таможни.

Через несколько минут навстречу ему показались рабочие с Брокторской набережной. Все восемь человек. Он уже издали узнал хромого Флеша. Они грузили кофе, подумал Брентен. Военный груз. Военный груз.

Инспектор Брентен почувствовал легкую тошноту. Чуть-чуть закружилась голова. Он тяжело дышал. Он отчетливо слышал голос Флеша, что-то рассказывавшего товарищам, которые громко захохотали. Может быть, они смеются над ним, Брентеном. Даже наверняка.

Таможенный инспектор хотел пройти мимо, сделав вид, что не замечает Флеша, но после вызывающе громкого «Добрый вечер, господин инспектор!» – он уже не мог не поднять глаз. Кровь ударила ему в голову. Гнев исказил лицо. Разжирел, как боров, этот Флеш. Бесцеремонен до наглости. Проклятый негодяй, пусть все к черту летит, а я тебя накрою! Матиас Брентен заскрипел зубами и с перекошенной физиономией, точно подгоняемый чужой волей, шагнул прямо к дерзкому расхитителю военного добра.

Флеш испугался, побледнел и остановился, вопросительно глядя на таможенного инспектора. Он собирался было шепнуть Брентену, пусть, мол, подумает, что делает, и опомнится… Но раньше, чем он успел произнести слово, Брентен, в самое последнее мгновение, овладел собой и наскочил не на Флеша, а на его напарника.

– Прячешь контрабандные товары, а? – бешено гаркнул на него Брентен.

Тот, запинаясь от испуга, ответил, что никакой контрабанды у него нет.

Инспектор Брентен тяжело поднял руку к козырьку, повернулся и медленно зашагал к таможне.

Позади него, на мосту, слышался гулкий топот шагов уходивших рабочих, а потом и взрывы сдерживаемого смеха.

III

Пока Брентен шел домой, в нем так разбушевалась ненависть, что его даже лихорадить стало. От таблеток и горячего чая, предложенных женой, он отказался и вообще попросил оставить его в покое.

– Что с тобой приключилось вчера, Тиас? – спросила наутро фрау Брентен.

– Да так, неприятности, – буркнул он.

– Залей-ка их чашкой хорошего кофе, – посоветовала жена.

Кофе? Кофе?

У Матиаса Брентена набухли жилы на лбу. Он был страстным любителем кофе, но этот кофе… Он втянул в себя воздух: да, натуральнейший. Как жаль, что военное добро нельзя распознать по запаху. Флеш, конечно, за один день наворовывает столько, сколько таможенному инспектору в месяц не заработать. Что же, выходит, надо, радоваться и закрывать глаза на все?

Хоть Брентен и не радовался, но все же промолчал. Оа увидел засунутую за кухонный шкаф газету, вытащил ее и расправил. Едва заглянув в нее, остановился, пораженный. Что это?.. Посмотрел еще раз, уже внимательней. Нет, он не ошибся, он прочитал правильно: Брентен.

Это было объявление, выделенное особым шрифтом.

«В воскресенье 8 мая, – значилось в нем, – нейштадская молодежная группа организует большой родительский вечер. Доклад на тему «Немецкая песня» сделает Вальтер Брентен».

Брентен… Матиас Брентен поднял тяжелую голову и взглянул на жену, которая, ничего не подозревая, хлопотала у плиты. Он перевернул газету. «Гамбургское эхо». Социалистическая газета. В его доме! За кухонным шкафом! Он стиснул кулаки и прижал их ко лбу. Этот мерзкий, крамольный листок в его доме!.. В первое мгновенье у него мелькнула мысль о брате Карле. Уж не он ли заходил а его отсутствие и оставил этот листок? Но нет! Этого не может быть. Спазм сжал ему горло, он задыхался. Все понятно: кофе из военных запасов был завернут в эту газету. Украденный, в гавани украденный кофе, завернутый в социалистическую газету, здесь, в его доме!..

– Как попала к нам эта газета? – Он протянул газету жене.

Она побледнела.

– Боже мой, Тиас… Это… это чистая случайность… Право же, чистейшая случайность… Я… Мне… надо было кое-что завернуть.

– Ты взяла у Флеша?

– Возможно, Тиас… Очень может быть… Возможно, что это фрау Флеш. Она вчера заходила к нам… Верно, я попросила у нее ненужную бумагу.

Ложь. Сплошная ложь. Брентен опустил голову. Какой смысл продолжать разговор, задавать вопросы? Ему лгут в его собственном доме. Его собственная жена лжет ему.

В кухню вошла Агнес, больная дочка Брентенов. Она поймала предостерегающий взгляд матери, посмотрела на отца, державшего в кулаке смятую газету, и тихо, стараясь не шуметь, села к столу. Ей было любопытно, чем все это кончится.

Матиас Брентен тихо спросил жену?

– Тебе принесли ее, чтобы показать объявление? – Он ухватился за эту мысль, как утопающий за соломинку.

– Какое объявление, Тиас?

Голова его снова поникла. Он ничего не ответил.

Нет, по-видимому, все так и есть. В эту газету было что-то завернуто. Скрыли от него лишь одно – что именно было завернуто.

Фрау Минна поторопилась накрыть стол к завтраку. Она высыпала молотый кофе в кофейник и заварила его кипятком.

Брентен сидел, подперев голову обеими руками, Минна поставила перед ним пузатую чашку, до краев наполненную кофе, и он невольно вдохнул крепкий щекочущий аромат.

– Кофе?

– Да, Тиас, натуральный кофе.

Он резко отодвинул чашку, поднялся и, стуча сапогами, вышел из кухни.

– Что тут произошло? – спросила Агнес.

– Тс… тс… – Вся дрожа, фрау Минна прислушалась. – Из-за этой проклятой газеты. До чего глупо, что я не сожгла ее сразу.

С шумом хлопнула наружная дверь.

– Ушел… Без завтрака, не попрощавшись. – Фрау Минна, совершенно убитая, опустилась на стул мужа.

– Что там было, в этой газете? – Агнес подняла ее с полу, разгладила и принялась читать.

– Какое-то объявление!

Девушка пробежала глазами объявления. Они едва заполняли половину полосы. В «Гамбургер нахрихтен», которую получали Брентены, объявления занимали добрых несколько страниц.

Агнес не нашла в газете ничего особенного и отложила ее в сторону.

Этот инцидент нисколько не повлиял на прекрасный аппетит дочери Матиаса Брентена. Она приготовила бутерброды с повидлом и налила себе чашку кофе.

– Возьми овсяной каши, – сказала фрау Минна. – На плите стоит.

Агнес неожиданно вскрикнула:

– Мамочка, скажи, как зовут сына нашего дяди-социалиста? Не Вальтер?

– Что?.. Да, Вальтер! Почему ты вдруг спрашиваешь?

– Вот, погляди-ка: Вальтер Брентен. Делает доклад о немецкой песне… Да нет, не может быть. Он, по-моему, совсем еще мальчишка.

– И это напечатано в газете?

– Вот тут, прочти!

Фрау Минна прочитала и вздохнула:

– Боже ты мой, это, наверно, отец и прочел. Теперь все понятно. – В голосе ее послышалось облегчение.

– Это сын дяди Карла? Ты уверена? Сколько же ему теперь лет? Пятнадцать или шестнадцать, не больше ведь?

– Кому же и быть, как не ему. Конечно, он. И надо же, чтобы именно эта газета попалась отцу на глаза!

IV

Минна Брентен, взяв для мужа завтрак, направилась в таможню. Ее дочь Агнес, усевшись в гостиной у окна, принялась внимательно изучать социалистическую газету, виновницу стольких неприятностей. Всю первую страницу она прочитала от первого до последнего слова и, к своему разочарованию, не нашла там ничего предосудительного. Все было, по ее мнению, очень благопристойно, чинно и даже вполне понятно. Ни одного недоброго слова о кайзере или правительстве, ни звука против войны, и вообще – ни следа вражды или ненависти к кому бы то ни было. Возвращение каперского судна «Чайка», о котором недавно сообщали, отмечалось и этой газетой, причем по адресу команды расточались щедрые похвалы, а капитан корвета граф Дона-Шлодиен был назван осмотрительным, храбрым и удачливым моряком. Агнес недоумевала, почему столько людей, в том числе и Тиас, так возмущается этой газетой? Совершенно так же, как и в «Нахрихтен», здесь сообщалось, что «Чайка» потопила четырнадцать вражеских кораблей, установила сто мин и привезла на родину из своего каперского рейса богатую добычу – золотых слитков на миллион. Успехи германского оружия в Албании тоже вызвали ликование газеты. Правда, в большой статье под названием «С открытым забралом» содержались нападки на канцлера Бетман-Гольвега, которому вменялась в вину неопределенность его позиции. Подумаешь! В верноподданнической газете «Нахрихтен» Агнес читала статьи и не с такими еще выпадами против канцлера. Она была разочарована. Она ждала куда более волнующих открытий.

Когда мать вернулась, Агнес засыпала ее вопросами. Прежде всего ее интересовало, почему брат Тиаса, этот самый дядя Карл, стал социал-демократом.

– Да откуда же мне знать, детка, – сказала фрау Брентен. – Я с ним почти незнакома, знаю о нем больше понаслышке. Не помню даже, сколько лет мы не встречаемся, понятия не имею, что он делает, чем занимается. Мы ведь всегда старались держаться подальше от родни.

– Очень жаль! А какой он внешне? Похож на Тиаса?

– Не приставай ко мне. Уж сегодня-то я совсем не расположена говорить о дяде Карле.

Агнес замолчала. Начала кашлять. Все сильнее, сильнее. За кашлем последовали стоны.

– Что с тобой? – озабоченно спросила мать.

– Ничего. Ровно ничего.

Однако приступ кашля и стоны не прекращались.

Встревоженная мать поспешила на кухню согреть молока.

Когда она вернулась, Агнес, бледная как смерть, лежала на диване.

– Бог мой, деточка, что с тобой? Ты ведь как будто неплохо себя чувствовала?

– Если ты со мной так дурно… – приступ кашля, – так дурно… – новый, еще более длительный приступ, – так дурно обращаешься…

– Это я-то с тобой плохо обращаюсь! – воскликнула с изумлением и с некоторой обидой фрау Брентен.

– Ну да! Я тебя спрашиваю, а ты… – кашель, – …ты так свысока отве… – отчаянный кашель, – отвечаешь… – снова кашель. – Ты на меня вообще все меньше и меньше обращаешь внимания.

Ах, как она страшно кашляет! Фрау Брентен признала свою вину. Она пообещала дочери, что этого больше никогда не будет, и пусть Агнес спрашивает ее сколько душе угодно.

Она принесла в гостиную картофель и миску и присела на пуф против больной, которую сразу же перестал мучить кашель. Затаив дыхание, Агнес слушала Мать.

– Дядя Карл? Да, лицом он похож на Тиаса. Маленький, коренастый, пожалуй, еще ниже ростом, чем Тиас. Голова у него такая же лысая, а усы еще пышнее, закручены кверху, как у кайзера…

– Ох, и смешной же он, наверно! И усы, говоришь, как у кайзера? Мне казалось, что социал-демократы против кайзера.

– Против, конечно. Но вряд ли против его усов. Говорят, что Карл очень веселый и живой человек, любит компанию, не прочь выпить. Вот он и состоит в певческом ферейне и еще в каком-то… увеселительном… И когда…

– Все социал-демократы веселые?

– Все ли соц?.. Не знаю. Нет, не думаю, чтобы все. Вот, например, Флеш. Он ведь тоже социал-демократ. Разве он веселый? Не пьет, не курит и почти никуда не ходит. А твой дядя Карл промотал все отцовское наследство. И когда у него ничего не осталось, он сделался социал-демократом.

– Социал-демократы хотят все разделить, верно?

– Да, всех остричь под одну гребенку: чтобы не было ни бедных, ни богатых и у всех было бы поровну.

– Фу, какое безобразие! – возмущенно воскликнула Агнес. – По-моему, это непорядочно, сначала все промотать, а потом требовать, чтобы другие с тобой делились.

– Такие уж эти социал-демократы… Незадолго до войны дядя Карл, говорят, стал хорошо зарабатывать, и ему неплохо жилось. Он открыл табачный магазин, а его сын – тот самый Вальтер – поступил в Городской театр. У него будто бы хороший голос.

– В Городской театр? Он ведь еще совсем мальчик.

– Да, он был тогда еще ребенком. Ведь в Городском театре играют иногда и дети.

– Значит, он артист! – воскликнула потрясенная Агнес.

– Ну, не знаю. Так уж сразу и артист, – с сомнением в голосе сказала мать.

– Ага, понятно! Вот он и делает доклад о немецкой песне.

Мать ничего не ответила и продолжала чистить картофель.

Агнес тоже замолчала и задумалась. В ней зрел тайный замысел. Она сказала:

– В сущности, очень интересная семья, эти Брентены. Ты со мной согласна, мамочка?

Мать и на этот раз ничего не ответила дочери.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

I

Большой родительский вечер…

В украшенном цветами нарядном зале Дома партий сидела благоговейно-внимательная публика, главным образом матери, одни постарше, другие помоложе. Их сыновья и дочери, члены нейштадской молодежной группы, теснились в глубине зала: стулья предназначены были для родителей, а их пришло больше, чем рассчитывали.

Вальтер кончил свой доклад; горячие аплодисменты, которыми его наградили слушатели, стихли не скоро. Грета Бомгарден, староста группы, поднялась, одобрительно подмигнула раскрасневшемуся от напряжения, волнения и радости Вальтеру и, обращаясь к «дорогим родителям и друзьям Союза рабочей молодежи», объявила пятнадцатиминутный перерыв, после которого, сказала она, начнется художественная часть.