Текст книги "Сыновья"

Автор книги: Вилли Бредель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 30 страниц)

Вальтер кивнул.

– Могу себе представить.

– Двести марок нынче сумма небольшая. Но я купила для него еще постельное белье и стеганое одеяльце. Фрау Клингер права – простынки, да и все остальное, основательно поистерлись.

– Как ты думаешь, осилим? – спросил Вальтер.

– Осилим? Что?

– Противную сторону. Добьемся большинства?

– Ах, так! – Кат думала совсем о другом. – Подъем большой, и участие в голосовании, несомненно, велико. Ты же сам видишь – поистине народный праздник.

– Хотелось бы, чтоб боевой дух был крепче, – сказал он. – Многие развлекаются, вместо того чтобы возмущаться гнусной сволочью, которая стремится высосать из нас все соки.

– Зайдем в кафе, это улучшит настроение, – улыбаясь, сказала Кат. – И малышу необходимо отдохнуть, да и мне очень хочется кофе.

Они выпили кофе, а малыш – шипучку, потом, не торопясь, глазея по сторонам, прошлись по гавани и отправились обедать в портовый ресторан. Малыш не мог наглядеться на громады кораблей, но под вечер усталость взяла свое, и он уснул у Кат на коленях.

III

Карла Брентена и бабушку Паулину называли в семье «наши старики», хотя между ними была разница более чем в два десятка лет. Карла, которому не минуло еще и пятидесяти, болезнь глаз рано состарила, вымотала из него все силы, сделала беспомощным. А семидесятилетняя Паулина Хардекопф отличалась, напротив, на удивление крепким здоровьем и была для своего зятя доброй опорой. Вот и стали они в последнее время, после того как Карла выписали из больницы, неразлучными друзьями, хотя тесная квартирка Брентенов вынудила их снять для бабушки комнату у соседей. Но все вечера она проводила с Карлом. Друзья обычно сидели в столовой, слушали радио, или Паулина, сохранившая прекрасное зрение, читала вслух газеты, иллюстрированные журналы, книги. Заботясь о том, чтобы Карл по вечерам не оставался один, она ходила в кино днем, но дважды в неделю обязательно. Это было для нее величайшим удовольствием, от которого она не желала отказываться. Если фильм ей особенно нравился, она, не поднимаясь с места, оставалась на следующий сеанс. Карл очень привязался к ней: она была внимательней и терпеливей, чем Фрида. И читала она вслух несравненно лучше Фриды. А чем больше входила в роль чтицы, тем талантливее ее выполняла.

И вот они сидят молча друг против друга и ждут объявления по радио первых результатов голосования. Карл думает о Людвиге, Отто и Эмиле Хардекопфах – голосовали ли они? Вероятно, голосовали, ведь на этот раз социал-демократы шли вместе с коммунистами. Но Пауль Папке, этот разжиревший мелкий буржуа, этот бахвал и лицемер, он-то наверняка увильнет от голосования, он за «порядок и закон». Закон, позволяющий князьям жить за счет народа; порядок, который допускает бессовестный грабеж трудящегося люда. Все эти Вильмерсы и Меркентали, о брате Матиасе и говорить нечего, все эти буржуа, которые нынче снова на коне, мнят себя, конечно, хранителями и спасителями цивилизации и морали… Тут мысли Карла Брентена без всякого перехода обратились к сыну. С каким-то ожесточением, неистовством работал мальчик последние несколько недель. Писал статьи, выступал с речами, носился в разные концы города, выезжал в сельские местности. Думал Карл Брентен и об Эрнсте Тельмане… Если верно то, что рассказал ему Вальтер, а именно, что объединенная акция коммунистов и социал-демократов – это заслуга прежде всего Тельмана, значит, Тельман добился того, что он, Карл Брентен, считал несбыточным… Теперь все говорили, все газеты писали о Тельмане. В нем всегда были черты вождя, но что он так быстро всех перерастет, этого Брентен все-таки не ждал… Волевой человек. Неукротимой энергии. А главное – политический ум…

«Навестил меня в больнице», – мелькнуло в голове у Карла, и от воспоминания об этом на душе у него посветлело, потеплело…

Паулина Хардекопф думала о Дидерихах, своих квартирохозяевах. Старики жили на маленькую пенсию вдвоем, и не раз случалось, что Паулина потихоньку брала несколько картофелин из запасов Фриды, так как Дидерихам нечем было поужинать. А теперь они несколько дней уже не разговаривали со своей квартиранткой из-за того, что она решила подать свой голос в пользу народа и против возмещения убытков князьям. Старик Дидерих ненавидел всех, кто хотел лишить князей, и без того, дескать, потерпевших от войны и революции, их законных владений. В сердцах крикнул он Паулине Хардекопф:

– Это все дело рук коммунистов, они все затеяли, а социал-демократы клюнули на их удочку.

Старая Дидерихша поддакивала мужу и всех, кто был против князей, называла нехристями, злыднями, людьми, не знающими жалости.

– Каждому свой удел – все от бога, – швырнула она в лицо Паулине. – И кому что принадлежит, принадлежит законно и на веки вечные, будь то хижина или дворец.

Паулина ни слова не сказала, она была лишь очень удивлена. Сидя против зятя, она вспомнила этот разговор и, вздохнув, подумала: «А у самих-то ни дворца, ни даже хижины».

– Ты о чем? – Брентен поднял глаза.

– А что такое? – спросила она.

– Ты тяжело вздохнула.

– Вздохнула? Тебе показалось, наверно.

Паулина не стала рассказывать зятю о Дидерихах, разволнуется только. Она искоса поглядела на него: «Разнесло тебя, сын мой, – подумала она. – Лицо словно опухшее. Все от того, что мало двигаешься, без дела приходится тебе сидеть. А сердце слабое». Она решила серьезно поговорить с Фридой. Надо врача позвать… Старуха покачала головой – как это Фрида сама не видит, что делается с Карлом, и ничего не предпринимает…

Карл Брентен взглянул на Паулину и поднял указательный палец:

– Тш-тш! Первые итоги голосования!

Тонкие металлические пластинки в наушниках вибрацией откликнулись на звуки, доносившиеся издалека. Первые итоги передавали из Итцехоэ, не из Гамбурга!.. Тш!.. Две тысячи четыреста три голоса за народ, восемьдесят шесть голосов за возмещение убытков князьям.

– Ого! – в радостном изумлении воскликнула Паулина. – Замечательно! Всего восемьдесят шесть голосов против.

– А кто его знает, сколько избирателей не голосовало? – сказал Карл. – Ведь именно это решает.

– Почему? – недоверчиво спросила она. – По-моему, при голосовании решает количество поданных голосов.

– На этот раз дело обстоит не так. Тут избиратели отвечают только на вопрос – «за» или «против». Мы должны получить большинство от числа всех, имеющих право голоса, понимаешь?

– Понимаю, конечно. Так разве две с лишним тысячи против восьмидесяти шести – не большинство?

– Если, допустим, три тысячи имеющих право голоса не пошли к урнам, тогда две тысячи подавших голос – не большинство, – пояснил Карл.

Нет, сразу взять в толк такое бабушка Паулина не могла, хотя голова у нее еще отлично работала, а тугодумом она никогда не была.

– А сколько всего в стране имеющих право голоса? – помолчав, задала она вопрос для того, чтобы удостовериться в правильности своей догадки.

– Около сорока миллионов.

– Что-о? – испуганно воскликнула Паулина. – Сорок миллионов? – Мысль ее лихорадочно работала. – Так это значит, Карл, – она локтем подтолкнула зятя, – что мы должны получить двадцать миллионов голосов?

– Да.

Да, говорит он, как будто это пустяки… Двадцать миллионов?.. Как может Карл, такой умный человек, думать, что двадцать миллионов проголосуют заодно с ним? А мало разве таких, как Дидерихи? И еще таких, которые ничего и слышать не хотят ни о коммунистах, ни о социалистах? Двадцать миллионов?.. Она вспомнила, какое ликование было однажды, когда социал-демократы получили полтора миллиона голосов. У ее милого Иоганна слезы радости блестели на глазах, он обнял ее и сказал – она все помнит так, словно это вчера было: «Мы на коне, Паулина! Полтора миллиона сторонников! Скоро, скоро мы прижмем наших противников к стенке». Стало быть, так он говорил. А теперь коммунисты и социал-демократы хотят получить двадцать миллионов голосов? И даже Карл думает, что это возможно? Разве он не помнит прежних выборов?

– Слушай, слушай! Первые итоги в Гамбурге! – крикнул Карл.

Паулина услышала голос диктора, услышала цифру, названную им: четыреста двадцать шесть тысяч. Карл удовлетворенно кивнул.

– Ну? – воскликнул он. – Это звучит уже иначе, а? – Он снял наушники. – Вот увидишь, Гамбург опять будет впереди всех!..

Вальтер пришел домой далеко за полночь. Карл Брентен хоть и был уже в постели, но не спал. Ждал сына. В ночной рубахе побежал к Вальтеру в комнатку; ему не терпелось узнать итоговые результаты голосования.

– По предварительным подсчетам – свыше четырнадцати миллионов, папа. И представь себе – в одном Гамбурге мы получили полмиллиона голосов.

Карл Брентен стоял посреди комнаты, прикидывал, считал. Губы у него дрожали – так он волновался. Вопросительно глядя на сына, он сказал с запинкой:

– Но ведь этого еще недостаточно?

IV

Да, так оно и оказалось. Не хватило нескольких миллионов голосов. Но никогда еще в Германии рабочий класс не получал на буржуазно-демократических выборах такого огромного числа голосов, почти пятнадцать миллионов. Да еще в какой обстановке! Государственный аппарат объявил рабочим бойкот, буржуазная пресса, диктующая общественное мнение, облаивала их, по радио велась непрерывная борьба с ними… И все-таки пятнадцать миллионов! Но, увы, дело решили жалкие верноподданнические души и люди с девизом «а мне не все ли равно»: они сидели дома. Так они проголосовали против народа. Короли и князья, изгнанные революцией, получили право предъявить республике свой счет, а народ, еще не оправившийся от последствий проигранной войны, должен был расплачиваться. Веймарской республике не стереть вовек клеймо этого позора.

Так судил Карл Брентен. К полярно противоположным выводам пришли члены кружка «Гордость и радость бюргера». Вначале они растерялись. Без малого пятнадцать миллионов голосов… У друзей поджилки затряслись. Но они быстро оправились от испуга, да и тучи на их горизонте оставались недолго, и господа эти даже корчили из себя победителей. В первую же среду после плебисцита почему-то именно Пауль Папке, которого в кружке лишь едва терпели, ликующе возгласил крикливый тост за победу. Он издевался над красными:

– Тельман и Шейдеман идут рука об руку, – кричал он. – Поистине замечательная пара! Красные и красновато-розовые слились воедино! Я, милостивые государи, всегда это предвидел и… предупреждал. Теперь, полагаю, все понимают, в чем наша задача. Я не хочу преувеличивать, но речь идет о цивилизации, о культуре, о порядке и законе, короче говоря – обо всем, что для нас свято!

В таком стиле он долго, с трескучим пафосом вещал и сам себе представлялся чрезвычайно авторитетной и дальновидной личностью, чуть ли не пророком. Оптовый торговец сыром Альберт Ниренбах в восторге похлопал его по плечу и сказал, что Папке крупный политик и истинный немец. Остальные члены кружка были задумчивы и хранили молчание. Хинрих Вильмерс и зять его Меркенталь время от времени обстреливали Папке сердитыми взглядами. Они давно уже воспринимали его в своей среде как чужеродное тело, черную кость, плебея, достигшего, правда, некоего материального благосостояния, но не способного заставить забыть его происхождение. Хинрих раздраженно прошипел на ухо мужу своей дочери, которого забавлял вошедший в раж Папке:

– Отвратительнейший бахвал! И чего ради мы его до сих пор терпим в своем кругу!

Стивен Меркенталь воспринял речь Папке юмористически:

– Ну что ты, папа! По-моему, он неоценим. Не забудь, что такие Папке – опора общества.

Тайный советник, доктор Баллаб, владелец одной из старейших посреднических фирм Гамбурга, либерал, как он называл себя, привел сегодня впервые на встречу друзей за круглым столом своего сына, внимательно слушавшего словоохотливого Папке. Тайный советник хотел представить избранному обществу сына, свежеиспеченного доктора юриспруденции, который только что приехал из Магдебурга, где он получил свой диплом. В этот вечер мысли у всей компании вертелись вокруг глупого и столь тревожного по своим результатам голосования, и Папке, этот мелкий буржуа с бородкой клинышком, задавал тон разговорам.

– Интересно тебе слушать этого многоречивого субъекта? – спросил сына тайный советник.

– Очень, – ответил тот. – Что он собой представляет?

– Дурак с бородой!

– В этом я убедился. – Молодой Баллаб рассмеялся. – Делец, надо полагать?

– Да ну! Какое там – делец! – В голосе отца прозвучало безграничное пренебрежение. – Арендатор туалетов в ресторанах. Говорят, был некогда инспектором в Городском театре. Выскочка. В старину таких называли авантюристами.

– А как он попал в вашу компанию, папа?

– Я и сам хотел бы это знать! – ответил тайный советник. – Одно достоинство, правда, есть у него – в скат играет мастерски. И – неисчерпаемый источник анекдотов.

– Хороша рекомендация!

Пауль Папке ввязался в спор с прокурором доктором Кенэ. По мнению прокурора, социал-демократов необходимо во что бы то ни стало вырвать из сетей, расставленных им коммунистами. Порознь эта красная братия еще терпима, говорил он, но, объединенная, она представляет серьезную опасность.

– Если и удалось бы разъединить их, то только временно, – вещал Папке. – По существу, марксисты все заодно. Это, так сказать, в природе вещей. В природе того дела, которому они, образно выражаясь, продали душу. Они хотят отстранить буржуазию, привести к власти рабочий класс и весь народ превратить в пролетариев. Как в России… Да, милостивые государи, как в России. Известно ли вам, что до революции большевиков называли там социал-демократами?.. Вы видите, как маскируются враги государства! Предполагавшееся отчуждение собственности у великих князей было лишь увертюрой. Если бы оно удалось, это означало бы для социализма бескровно…

Доктор Баллаб-младший вмешался в разговор.

– Как вы представляете себе это «удалось», господин Папке? Вы полагаете, что, если бы при всенародном голосовании социал-демократы и коммунисты получили большинство, результат голосования возымел бы силу закона?

– А как же иначе? – Папке недоуменно вскинул брови. – Так записано в конституции. – Он пронзительно посмотрел на молодого человека в высоком крахмальном воротничке, увидел, как тот по-кошачьи чуть прикрыл веками глаза и поджал губы широкого рта, вытянувшегося в тонкую черту. «Фанфаронишка! Щеголь!» – подумал Папке. Его раздражал этот иронический тон превосходства. Из уважения к тайному советнику он взял себя в руки и не оборвал этого молокососа, не задал ему жару. Но оптовому торговцу сыром он шепнул: – Тоже, знаете ли, манера – приводить с собой сыновей, у которых еще молоко на губах не обсохло. А если все захотят приводить?..

– Мне кажется, почтенный господин Папке, – продолжал, помолчав, доктор Ганс Баллаб. – Мне кажется, что вы смешиваете писаную конституцию с реальным соотношением сил. Правда, такое ошибочное представление присуще многим… Но независимо от этого, в нашей конституции есть, слава богу, несколько параграфов, которые предусматривают, а по сути дела – дают возможность объявить конституцию простым клочком бумаги…

– Мой сын юрист, господа! – с гордостью прервал сына тайный советник. – Только что защитил диплом и получил доктора!

Ганс Баллаб метнул в отца раздосадованный взгляд, точно хотел сказать: «Зачем эта рекомендация?» Потом повернул голову, подпертую неудобным высоким воротничком, к Папке, который слушал его, кипя от злости, но выражением лица и жестами изображая крайнее расположение.

– Я убежден, что в том случае, если бы за отчуждение было подано большинство голосов, рейхспрезидент фон Гинденбург объявил бы голосование недействительным и возгласил бы: «Республика в опасности!»

– А если бы все-таки не объявил? – не сдержавшись, выпалил Папке.

– Излишне об этом говорить, господин Папке, – медленно произнес молодой доктор юридических наук, подчеркивая каждое слово. – Господин фон Гинденбург представитель известных слоев нашего народа. В конце концов, у нас ведь есть еще и рейхсвер, не правда ли? Так сказать, последний аргумент, ultima ratio… Каждое государство, которое не хочет накинуть на себя петлю конституции, иначе говоря, не хочет совершить самоубийство, ставит какой-то предел демократии. Предел начинается там, где элементарным представлениям о законе и порядке угрожает опасность.

– Другими словами – диктатура? – выкрикнул Папке.

– Ну и что же? – откликнулся доктор Баллаб. – А вы против диктатуры, если ситуация ее требует? Если вопрос идет о сохранении правовых основ государства?

Папке заверил доктора юриспруденции, что он отнюдь не против диктатуры. Наоборот! И под общий смех, поддакивание, рассказывание анекдотов разговор этот постепенно иссяк. Папке весело балагурил, но на душе у него было совсем невесело. Этот молодой фанфарон, который так вызывающе вел себя, безмерно злил его. Мальчишка, свежеиспеченный доктор считал себя, видно, вправе ввязываться в серьезный политический спор!.. Смотрите пожалуйста, как этот желторотый юнец важничает! Называет себя юристом, а с конституцией обращается, как с клочком бумаги… И этаких гадюк с юридическим образованием республика пригревает у себя на груди. Папке решил исправить свой промах и при случае как следует проучить тайного советника и его сынка. Но сегодня он был рад, что, наконец, составилась партия в скат и на столе появились карты. Досада его окончательно рассеялась, когда несколькими удачными ходами он обскакал всех и выиграл партию.

V

Тайный советник доктор Баллаб был чрезвычайно горд своим сыном, кстати сказать, единственным и, естественно, единственным наследником фирмы. Ему было приятно, что мальчик заткнул рот крикливому фразеру Папке. Однако отцу не понравилось, что сын, по-видимому, увлекается политикой. Немного разбираться в ней, чтобы при случае принять участие в разговоре, конечно, неплохо, но тайному советнику показалось, что у сына интерес к политике больший, чем следует. И еще, по его мнению, он слишком уж отстаивал политику насилия. Куда девались старые почтенные либеральные принципы, которые он, доктор Баллаб, всегда старался насаждать в своем доме и в которых воспитывал сына?

По дороге домой, стесненный присутствием шофера, тайный советник обходил эту тему. Но так как ему хотелось объясниться с сыном, он предложил выйти из машины на Ломбардском мосту и оставшийся путь пройти пешком. И вот поздней ночью отец и сын шагали одни по совершенно пустынной набережной Альстера.

Тихая и теплая ночь, отражение фонарей в воде, переливающееся золотыми кругами; башенки на виллах, едва видные сквозь густую зелень садов, – все это представилось вдруг молодому Баллабу театральной декорацией. Кроме собственных шагов, отец и сын не слышали ни единого звука, разве только тихий плеск ударяющихся о берег маленьких волн, похожий на вздохи.

Тайный советник достал портсигар, предложил сыну закурить, но тот с улыбкой отказался. Обстоятельно, соблюдая все правила хорошего тона, тайный советник закурил и сделал несколько затяжек. Молодой Баллаб наблюдал отца, но делал вид, что всецело поглощен прелестью мягкой летней ночи. Он чувствовал, что отец хочет поговорить с ним. Ждал, догадываясь, что речь пойдет об его споре с Папке, и был полон решимости отстаивать свои взгляды.

– Ты, как мне кажется, стал большим политиком, Ганс, – начал тайный советник. – Или это случайно? Может, просто хотел проучить этого пустозвонного политикана, а может быть, ты и в самом деле увлекся политикой?

– Ни один мыслящий человек не может жить без политики, отец.

– Это верно. Но ты еще молод. Ты еще…

– Я давно уже пользуюсь правом голоса. Значит, я полноценный гражданин.

– Бесспорно. – Тайный советник усмехнулся и исподтишка поглядел на сына. – Но, по-моему, политика это та область, которой можно заниматься только небольшими дозами. Не следует, разумеется, уклоняться от нее, но не следует и влезать в нее по уши.

– Каким бы делом ни заниматься, надо делать его со всей серьезностью и добросовестностью, на какую только мы способны, отец.

Тайный советник промолчал. Сын цитировал один из его принципов.

– Или ты считаешь, что следует отдать в руки таких вот Папке нашу судьбу, все, чего ты и наши предки достигли, наше право и нашу собственность?

Тайный советник обошел вопрос, заданный сыном, и сказал:

– Не знаю, правильно ли было вообще отвечать этому шуту, а если уж отвечать, то разве так?..

– Что ты имеешь в виду, папа?

– Ты говорил как сторонник политики насилия. С писаным законом разделался как с ничего не стоящим клочком бумаги, рейхсвер назвал ultima ratio… Конечно, зерно правды, если присмотреться, во всем этом есть, но разве так ведут разговор, полемику? Наша демократия – разумеется, в ее упорядоченных пределах – мне все еще рисуется вполне здоровой и солидной основой государства.

Доктор Ганс Баллаб саркастически рассмеялся; тайный советник даже остановился в изумлении.

– Ты смеешься надо мной?

– Нет, отец! Мне очень понравилась твоя формулировка: «в ее упорядоченных пределах». В том-то и суть. Если б, к примеру, соци в нежном союзе с коммунистами взяли верх в плебисците, они стали бы осуществлять – конечно, если бы им не дали по рукам – отчуждение. Начали бы с великих князей, а кем бы кончили, никто не знает. Но за князьями последовали бы, вероятно, прежде всего юнкеры, затем крупные землевладельцы, за ними командиры концернов, заводовладельцы и так далее. От нашего строя ничего бы не осталось, мы законно, по конституции, не нарушая никаких ее параграфов, вползли бы в социализм. Да-да, все дело именно в том, чтобы оставаться в упорядоченных пределах, потому-то и необходимо быть начеку.

– Тебе мерещатся призраки, сынок! – Тайный советник пососал сигару. Доводы сына, как жало, впивались в сердце. Притязание на социализм, как тайный советник называл цели рабочего класса, не было больше некой схемой, социализм стал реальным требованием, которое поддерживала добрая половина населения. В России социализм стал государственным строем. Соотношение сил в корне изменилось, над культурой, цивилизацией нависла смертельная опасность. Оставалось ли тут место для либеральных идей? А может быть, – откликнулось в тайном советнике глубоко укоренившееся традиционное начало, – может быть, как раз сохранение либеральных принципов и есть единственный путь к спасению? Надо во что бы то ни стало добиться отхода от социализма части рабочего класса. Надо завоевать ее. Среди социал-демократических лидеров встречаются вполне благоразумные люди. В специальных комиссиях городского сената он встречал таких социал-демократов. С ними вполне можно сотрудничать. Им можно спокойно довериться; они не только не претендуют на неограниченное господство, но и хозяйство не хотят переворачивать вверх дном. Нет, сторонники политики насилия не правы. Они лишь навлекают на нас совершенно ненужную опасность. Ганс ничего этого не знает. Да и откуда ему знать? Политическая однобокость и узколобость делают человека слепым. А слепая политика неизбежно приводит к пропасти.

Тайный советник решил поделиться с сыном своими мыслями, доказать ему правильность своих воззрений, основанных на глубоких размышлениях и опыте. Вместо этого он спросил:

– Скажи, Ганс, ты примкнул к какому-либо политическому течению?

– Да, папа, – тотчас ответил Ганс Баллаб, словно ждал этого вопроса: – К национал-социализму.

Тайного советника покоробило. Он посмотрел на сына. Тот выдержал взгляд отца и подумал:

«Ну вот, сказал, и сейчас грянет гроза».

– Гитлер? – тихо спросил тайный советник. – Да ведь это никакой… это ведь не политический деятель.

– А кто же он, отец?

– Авантюрист в политике! Игрок! Азартный игрок!

– Как ты заблуждаешься! – чуть ли не с сожалением произнес Ганс Баллаб.

– Да ведь и он называет себя социалистом, нет разве? – продолжал тайный советник, медленно шагая вперед. – Национал-социалистом?..

Ганс Баллаб ответил:

– В далекой древности, отец, когда апостол Павел произносил в Афинах свои проповеди, неверующие подвели его к замшелому от старости алтарю, на котором было начертано: неведомому богу. «Значит, моему богу, – воскликнул гениальный апостол, – до этой минуты вы его не знали». И он посвятил этот алтарь богу, явившемуся людям в образе Иисуса Христа. Так апостол Павел обратил неверующих в свою веру. С этого часа они приносили жертвы новому учению у старого алтаря.

– А мораль этой притчи? – спросил тайный советник.

– Адольф Гитлер объявил нового бога масс, социализм, своим богом, чтобы под его знаком сохранить старый строй в «строго упорядоченных пределах».

– Счастье, что ты так на это смотришь. – Тайный советник вздохнул. – Но скажи мне, так смотрят и другие? Знают это все?

– Сохрани бог! – смеясь, воскликнул сын. – Достаточно, если мы это знаем!

В эту ночь тайный советник не сомкнул глаз. Сын, на рождение которого он уж и не надеялся, стал мужчиной и собирается строить свою жизнь на свой лад. Без конца перебирал отец ответы сына. Без конца обдумывал их и так и сяк. Но чем больше он сопоставлял взгляды сына и свои, чем больше их взвешивал, тем ниже опускалась чаша весов в пользу сына.

«Мои идеалы состарились вместе со мной, – размышлял тайный советник, – молодежь вытесняет их новыми идеалами». Но он боялся за молодежь, за тех, кто придет на смену его поколению. Старый принцип: жить самому и жить давать другим, не исповедуется больше. Новый девиз гласит: жри или тебя сожрут! Но при таком законе жизни, как знать, кто кого сожрет?..

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

I

В дни подготовки к всенародному голосованию, на чердаке Дома партии, превращенном в художественное ателье, Вальтер Брентен познакомился с молодой художницей, работавшей там вместе с другими живописцами и графиками, девушкой, как ему показалось, необычной внешности, небольшого роста, стройной и тоненькой, как мальчишка. Когда Вальтер в первый раз увидел ее, он вздрогнул, как от удара. Какая фигура, плечи, шея, овал лица, темные миндалевидные глаза, полные подкрашенные губы – несомненно иностранка, мулатка, подумал он.

– По-немецки говорите? – обратился он к ней.

– Послушайте, молодой человек, вы, кажется, думаете, что я еще в куклы играю?

Она родилась недалеко от церкви св. Михаила, в самом центре Гамбурга, и носила добрую немецкую фамилию Шульц, Хельга Шульц.

Как только Вальтеру удавалось вырваться из своего редакторского кабинета, он взбегал по железной винтовой лестнице в чердачное ателье и хотя бы несколько минут стоял возле художницы, глядя, как она работает. У этого удивительного существа были на редкость искусные руки. Кисть летала по холсту то туда, то сюда, казалось, совершенно произвольно, затем следовали два, три соединительных штриха, и вот уж возникли голова, торс, руки, ноги. Несколько пятен, брошенных на заднем плане, несколько движений тонкой кистью, и вот уж вырос замок, парк, аллея… Вальтер поражался столь смелой и дерзкой манере писать, он не успевал прийти в себя от удивления, как перед ним уже стояла законченная картина. Художница смеялась, широко раскрывая рот, показывая свои чудесные зубы, и спрашивала:

– Нравится?

Вальтер в восхищении только молча кивал. И девушка снова смеялась, на этот раз над выражением его лица.

А когда он возвращался к своему письменному столу и в поте лица писал очередную статью, зачеркивая то одну, то другую фразу, заменял ее новой, и опять зачеркивал, и опять заново переписывал, и до тех пор перечеркивал и переписывал, пока не только наборщик, но и сам он уже не мог разобраться в том, что нацарапано, он невольно вспоминал, с какой непостижимой уверенностью и быстротой Хельга Шульц несколькими штрихами создавала картину на сером холсте.

– Завидный дар, – сказал он ей как-то. – Надо сказать, вы прекрасно владеете кистью!

– Ну, что вы, – отмахнулась она. – Ведь все это только сырые наброски, эскизы. Сейчас, когда важно лишь мгновенное воздействие картины, можно этим удовлетвориться. Тут некоторая огрубленность даже необходима.

Вальтер так зачастил в импровизированное ателье, что это начало бросаться в глаза, и над ним стали подтрунивать. Он взял себя в руки и ходил реже, как ни хотелось ему видеть Хельгу, быть около нее, смотреть, как она работает. В картинной галерее на Юнгфернштиге Вальтер видел картину Гогена «Девушки из Таити». На одну из них молодая художница была поразительно похожа. Вальтер купил репродукцию этой картины и повесил ее рядом с книжной полкой в своей комнате.

Он получил письмо от Кат и вдруг почувствовал себя виноватым. Он давно не вспоминал ни о ней, ни о ребенке. Его точно уличили в чем-то неблаговидном. Но тут же он посмеялся над собой. Что он сделал плохого? В чем его можно обвинить?

Однажды, когда во всю третью полосу газеты был напечатан его репортаж «Гамбург готовится к всенародному голосованию», он принес газету художнице и попросил ее прочесть репортаж. Опершись левой рукой о коротенькую палку, она кисточкой выводила на картоне жирным шрифтом огромные литеры. Как высеченные стояли буква за буквой.

– Положите там! – сказала она, не прерывая работы и даже не взглянув на него.

Он постоял немного возле нее. Сердце сжала тоска. Что случилось? Почему такой холод?

Не прошло и часу, как он снова был в ателье. Сделал вид, что интересуется работой других художников и рисовальщиков, рассматривал плакаты, наброски картин. Наконец подошел к ней. На многометровом транспаранте, разделенном на три части, было выведено крупными литерами: «НИ ПФЕННИГА ВЛАДЕТЕЛЬНЫМ КНЯЗЬЯМ! БОГАТСТВА СТРАНЫ ПРИНАДЛЕЖАТ НАРОДУ!» Девушка поднялась с табуретки и стала мыть в какой-то посудине кисточки. Бегло взглянув на Вальтера, она сказала:

– Не приходите больше сюда!

Вальтер густо покраснел. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Хотел уйти, но ноги не повиновались. Тогда она подошла к нему и шепнула:

– Ведь мы можем и в другом месте встретиться!

– О да! Конечно! – выпалил он.

II

Чудесное лето прожили они. Все свободное время были вместе. У Элли, как называл ее Вальтер, свободного времени было несравненно больше, чем у него. Она могла располагать им, как хотела. У него же, кроме работы в редакции, были многочисленные партийные обязанности, совещания, доклады. Когда его посылали в район, чтобы выступить на собрании, Элли часто отправлялась с ним. Так, по крайней мере, всю дорогу, туда и обратно, они были вместе. Когда у него случался свободный вечер, они шли в театр или в концерт, либо увлекательно проводили время у нее в ателье.

Это была поистине романтическая мастерская художника. На Старом Вандраме, у самого канала Довенфлит, в перестроенном старом-престаром складе Хельга Шульц занимала две чердачные комнаты. В большой – была ее мастерская, во второй, маленькой, – спальня. Широкое окно в скошенной чердачной стене, через которое в ателье вливались потоки света, выходило на канал, а из люка в маленькой спаленке, который открывался железным шестом, виден был только небольшой четырехугольник неба. Таким было царство Хельги. Вальтер назвал его идиллией, правда весьма богемистой, о чем вслух не высказывался. В родительском доме он привык к предельной чистоте и порядку. Если бы его мать увидела это чердачное хозяйство, она всплеснула бы руками и одним словом выразила бы свое осуждение: цыганщина. В углу, возле водопроводной раковины, всегда стояла грязная посуда. На деревянной полке, рядом с мылом, кремом для лица и стаканом с зубной щеткой, сохли и мокли остатки всякой еды. В спальне – матрац, поставленный на два ящика, низенький столик с придвинутыми к нему двумя табуретками и высокая, в человеческий рост, лампа. На матраце, на столе, на полу, валялись вперемешку тюбики с краской, кисти, карандаши, тушь, листы бумаги. Стены были сплошь увешаны картинами, эскизами, набросками. И в мастерской они лежали штабелями, в рамах и без рам.