Текст книги "Личный дневник моей фиктивной жены (СИ)"

Автор книги: Виктория Стальная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 25 страниц)

Глава 29

«Вероника смотрела прямо в камеру кафе, явно специально… При нашей последней встрече Ника была такая робкая, взволнованная, бледная и изрядно похудевшая, и я видел в ней не свою жену тогда, а лишь унылую тень. Женщина же на видео выглядела вполне здоровой, крепкой, слегка загорелой и смотрела явно на меня и с нескрываемым вызовом своими серо-голубыми глазами, её русые волосы непривычно для меня, обычно любимая завевала кудри, были выпрямлены, а макияж…что за вульгарность…любимая никогда не красила губы красной помадой, считая это моветоном для своего молодого возраста. И как на зло Вероника пришла…нет, этого не могло быть…моя якобы жена была одета в белый строгий костюм из жилета с вырезом на груди, расшитого пуговицами из жёлтого золота со вставками изумрудов, и укороченные прямые брюки со стрелками. Она выжидательно смотрела в камеру и стучала высоченными шпильками своих чёрных лакированных туфель. Её дорогие серёжки в тон пуговицам на жилете поблёскивали через призму экрана моего компьютера. Эта женщина-моя фиктивная жена выглядела точь-в-точь, как Анжелика…Анжелка будь она не ладна! Да, я тут же вспомнил наш последний разговор с…Никой, её поэтичную речь тогда об Анжелике: ведь любимая не говорила, а тихо кричала, словно раненая птица. Воскресшая Вероника делала всё напоказ…для меня, заведомо зная, что это пикантное видео непременно попадётся мне на глаза, можно было даже к бабке не ходить. Михаил Пшеничный верно заметил: Вероника действительно говорила надменно, с высока, демонстрируя, что она – эдакая барыня, которой прислуживает какой-то холоп… Моя Никуля никогда так не говорила с людьми, и она бы не стала принижать своего друга и шеф-повара некогда любимого ею «Пегаса», вообще кого-то принижать…Так себя мог вести я, но только не она…»

Что мне было думать? Одному Богу известно. Да, так невольно и становишься верующим, ибо неоткуда тебе ждать спасения и утешения, по крайней мере, когда тобой овладевают эмоции, то сначала ты не можешь сам понять ситуацию, найти ответ. Я не знал, как мне быть. Была ли на видео настоящая…моя Вероника…или её сыграла плохая актриса? Куда пропала Марго? Почему именно сейчас возникла эта якобы Ника? Тем временем пришёл курьер из «Пегаса» и принёс мои любимые пирожные с бананом и маскарпоне и латте. Пирожных было многовато для меня одного, я ограничился всего двумя, запил их замечательным латте, откинулся в своём кресле и даже на мгновение возблагодарил неизвестного мне психа или свою-чужую Нику за такие дары. Пирожных было много, и четырьмя из них я угостил Настеньку, ещё три с удовольствием употребил Вишня. И ничего не предвещало беды, я даже слегка успокоился, потерял бдительность. Но спустя полтора часа Насте стало плохо. Вишня залетел в мой кабинет, грубо матерясь, начал кричать:

– Это всё ты. Чёрт бы тебя побрал с твоей Никой. Теперь моя Настенька умрёт. Вы! Вы несёте смерть!

– Спокойно. Вишня, в чём дело? Объясни толком.

– Объяснить? Там Настенька после твоих пирожных умирает! У неё пена идёт изо рта, она вся трясётся, горит. Да я тебя за Настю! – Олег бросился на меня с кулаками, но уж больно жилистый был мой помощник, так что мог лишь по-детски по мне постучать своими кулачками. Мы вызвали скорую, полицию, я пытался, как мог, успокоить Вишню. И скорая, и полицейские приехали на удивление быстро. Но стремительнее всех к нам неожиданно пожаловала мама Настеньки.

– Алексей Корф, какого чёрта ты чуть не угробил мою дочь?! Да я тебя под суд отдам.

– Антонина Петровна, смените уж гнев на милость ради всего святого. В чём моя вина?

– Для тебя нет ничего святого, Корф. Уж я-то знаю! В чём твоя вина: а не тебя ли отравить хотел клоун?

– Антонина, вы знаете что-то про клоуна?

Я уже и думать забыл про неизвестного мне клоуна, как-то он эпизодически появился и исчез. Но теперь я начал припоминать…. Что там говорила Анжелика своему Баршаю?

«Пашенька, я не знаю, ничего не знаю. Я и лица его не видела! Он в маске клоуна был с розовым шариком на носу!»

Потом ещё этот клоун заявился ко мне домой. Я снова по крупицам восстанавливал ход развития событий.

Мои охранники тогда сказали, что на них напал некий мужчина в маске клоуна. Он перелез через забор и стал требовать выйти к нему меня. Охранники попытались его остановить и объяснить, что меня нет дома. И тогда клоун пригрозил, что я отвечу за всё и за убийство своей жены, и за то, что у этого клоуна увёл девушку. Какую девушку я увёл? У кого? Почему клоун всего пару раз всплыл в поле моего зрения и сразу бесследно исчез? При чём здесь мать Насти?

– Алексей, вот как ты был сам клоуном, так им и остался. Ты же понимаешь, что отравленные пирожные предназначались тебе. Так какого чёрта, ты сам их все не съел, а людей стал подставлять? Ни в чём не повинных людей, Корф!

– Антонина, вы перегибаете палку. Ваша дочь пострадала совершенно случайно.

– Конечно, вокруг тебя все всегда страдают совершенно случайно: я, Вероника, Анжелика, теперь ещё и Настенька. А ты опять выйдешь сухим из воды.

– Чёрт возьми, да что же вы всё вместе смешиваете? И вообще, при чём здесь вы? Откуда вы столь осведомлены о моей личной жизни?

– Алекс, ты ведь меня узнал! И ты не мог не увидеть вашего с Настей сходства?!

– Антонина, что вы мелете? Какое сходство с Настей, чьё?

– О Господи, Корф, Настя – твоя дочь, наша дочь! Ты ни разу не заметил, как вы похожи?

– Тонька-Зорька? Так это ты?! Фух! А я уже было подумал…

Я радостно обнял Антонину. Но она продолжала оставаться холодной и рассерженной.

– Тонька-Зорька, это всё, что ты мне можешь сказать? Да, дорогой, ты повзрослел лишь сединой волос. Чего не скажешь о твоём духовно-нравственном развитии. И как ты только такой бизнес построил?! – Моя первая юношеская любовь нервно рассмеялась и похлопала укоризненно меня по плечу.

– Ты ведь Золотова сейчас, а Настя Зорькина! Как бы я догадался, что Настенька – твоя дочь? Моя дочь? Почему ты мне не сказала, что беременна? Почему ты теперь Золотова?

– Алекс, сколько вопросов, эмоций? Ты давно ли стал таким чувствительным?

– И ты считала меня бездушной тварью, да?

– Почему сразу тварью? Впрочем, все мы – Божьи твари.

– Тоня, ведь я тебя долго искал! Ты тогда так неожиданно исчезла, даже записки не оставила. Я ничего не понимал, не знал, что и думать.

– Милый Алёша, я сейчас расплачусь, право. Просто встреча в программе «Жди меня»! Я тоже тебя так долго искала и ждала.

– Зря иронизируете, Антонина Петровна. Я вам искренне говорю, как на духу.

– Перестань дуться, я тебе охотно верю, дорогой Корф. Просто раньше ты был более скуп на проявления своих эмоций. Видимо, семейная жизнь тебя обтесала, смягчила.

Последние слова Антонины больно резанули по всё ещё не затянувшейся ране. Какая там у меня была семейная жизнь?! Фиктивный брак, игра в семью, которую я сам затеял. Я чуть было не начал снова загоняться самобичеванием, но к нам подоспел майор Лёвушкин.

– Илларион Львович, дорогой, ты как всегда вовремя. – Начал я облегчённо.

– Что у тебя опять стряслось? – Как-то странно нервно бросил майор.

– Я посмотрю, наш добрый страж порядка сегодня не в духе.

– Что? – Илларион затуманено посмотрел на меня, вздохнул устало и продолжил уже привычно спокойно.

– Я в духе, но не самом боевом, ночка выдалась та ещё, маньяка ловили месяц, сегодня поймали наконец-то, даже поспать не успел.

– Да, понимаю, а тут я ещё не кстати, как обычно. Прости, товарищ майор, что так тебе со мной не фартит.

– Алексей, вот только не надо иронизировать, давайте ближе к делу, что у вас стряслось?

Я пытался списать недовольство Иллариона на его усталость, но что-то незримое не давало мне покоя. И я не понимал, что пошло не так. Хотя состояние непонимания и неведения – стало вполне привычным для меня. Хотелось думать, что я лишь выдумываю, накручиваю себя зря.

Из размышлений меня выдернул истошный крик Вишни:

– Настя! Настенька! Не покидай меня. Прости, прости меня глупца, я был слеп. Я любил и люблю только тебя. А про Нику я всё придумал.

Глава 30

Я уже порядком запутался, чему и когда верить. С одной стороны, Олег всегда был чересчур эмоциональным и вполне мог сильно впечатлиться случившимся с Настей. С другой стороны, я не исключал варианта, что Вишний разыграл перед нами драму, ведь все до одного вокруг меня врали, увиливали и сочиняли.

– Пропустите. Что там у вас? Что вообще здесь происходит, мне кто-нибудь объяснит? – Илларион был строг и подозрителен, как никогда.

– Майор?! Нам вас Бог послал! Илларион Львович, он отравил Настю! – Указывая в мою сторону навзрыд прокричал Вишня.

Майор изменился в лице и недоумевающе посмотрел на меня, как бы ища ответ. Он обвёл взглядом пространство: Настенька лежала в почти бессознательном состоянии на гостевом диване, в метаниях рыдал Олег, фельдшеры скорой помощи сновали по офису, приводя Настю к жизни и попутно успокаивая моих подчинённых, Антонина вела со мной беседу, криминалисты и другие сотрудники следственного отдела напряжённо выполняли свою работу, и над всем этим театрализованным представлением своим ликом возвышался я, не понимая ровным счетом ничего также, как и сам Илларион.

– Илларион, друг, я знаю не более твоего.

– Для вас я Илларион Львович, уважаемый Алексей Владимирович.

– Илларион Львович? С чего такой официоз сегодня? Между нами пробежала чёрная кошка? Или я снова подозреваемый? – Я одновременно и пытался шутить, и жутко злился на майора.

– Алексей Владимирович, вы – пока не подозреваемый, но составить протокол допроса вас, как свидетеля, нам необходимо. Если ваш кабинет свободен, то предлагаю продолжить беседу там. – Лёвушкин многозначительно посмотрел на меня. И мы под общими взглядами удалились в мой кабинет.

Когда за нами закрылась дверь моего кабинета, я было хотел начать требовать с Иллариона объяснений, но он сразу закрыл мне рот и начал что-то искать: под столом, в рамке с фотографией Ники, в окнах… И только тут я понял, что майор ищет прослушку и камеры!

– Теперь можем говорить. За тобой явно следят. Но я не нашёл у тебя в кабинете ни прослушек, ни камер. Не знаю.

– Почему за мной должны следить то? И вообще, чего ты такой странный сегодня?

– Потому что никто не знал, когда ты заявишься в офис, но именно сегодня тебе привезли эти пирожные. И отравлены были не все пирожные… Стало быть, или при хорошем раскладе должен был отравиться ты. Или, что ещё лучше, ты своими руками мог отравить другого. Тогда вполне логично можно было тебя обвинить в отравлении Насти, Олега, да кого-угодно. Кто-то следил за тобой, знал, что ты объявился, и решил продолжить своё дело. И меня это чертовски злит, Алексей. Давай, думай, кто у тебя в окружении такой могущественный, влиятельный, золотой? Это же сколько он или она потратил денег, времени, сил, ресурсов, чтобы тебя уничтожить, постепенно убрать, с толком, чувством и расстановкой?!

– Да у меня скоро голова сломается от дум! Илларион, я постоянно думаю, вспоминаю, анализирую. И ничего! Впору идти к Тоне лечиться!

– Тоня? Вы уже настолько близки с Антониной Петровной? Кстати, какими она судьбами здесь?

– Помнишь, я говорил в больнице, что Антонина Петровна очень похожа на одну девушку из моей юности, в которую я был влюблён?

– Допустим.

– Так вот эта она и есть. А Настя – наша с Тоней общая дочь.

– Корф, у тебя совсем разум затуманился? Ты это всё с чего взял вообще?

– Мне сама Антонина сказала. Почему мне не верить? У нас с Тоней были в юности весьма доверительные отношения.

– Нелепо просто. Тебе уже не двадцать лет, чтобы на слово верить первой встречной. Если уже на то пошло, сделай хотя бы экспертизу ДНК дабы подтвердить ваше с Анастасией родство.

– Ты не веришь, да?

– Да, Алексей, я считаю эту историю абсурдом. Приди в себя наконец-то и пойми, что тот, кто тебе желает зла может обернуть любую информацию о тебе против тебя же. Ты не допускаешь мысли, что он в курсе нашего разговора в больнице, и Антонина появилась именно сейчас отнюдь не случайно? И никакая Тоня – не твоя любовь из светлой юности.

Я тяжело опустился в своё кресло, взглянул на фотографию Вероники, как бы пытаясь получить от неё какую-то призрачную подсказку или ответ. Но, разумеется, любимая на фото оставалась неподвижна и ничем не могла мне помочь.

– Что же мне, по-твоему, никому теперь не верить, товарищ майор?

– Не так уж всё и плохо, просто отделяй мух от котлет, ты ведь хорошо разбираешься в людях, иначе бы такой бизнес не построил?

– Что-то мне всё чаще и чаще задают вопрос: «Как же я построил такой бизнес?». Впрочем, это уже лирика. Что говорят ваши, как Настя?

– Настя жить будет, всё на деле не так страшно, как пытался нам подать твой артистичный зам, никакая там пена в помине изо рта не шла. Но пускай пока Олег Юрьевич покуражится: те, кто сейчас себя ведут наиболее странно и наигранно, могут быть причастны к преступлениям. Да, мститель вряд ли себя выдаст столь очевидно, но его помощники…исполнители где-то поблизости от тебя. Я вообще посмотрю, каждый второй в твоём окружении горит желанием блеснуть актёрскими способностями. Хоть всех вместе собирай и допрашивай, глядишь, кто-то и расколется в содеянных преступлениях.

– Чтобы тебе всех подозреваемых вокруг меня собрать – придётся целый стадион арендовать, ибо в твоём скромном допросном кабинете столько моих врагов не поместится.

– Несмешно, Алекс. Всё очень даже несмешно. Я вообще не знаю…не понимаю, как и кому ты сейчас доверяешь, разве что Маргарита Эдуардовна остаётся чиста и вне подозрений.

– Господи! За какие мне всё это грехи?! Илларион, и что ты мне прикажешь делать с вновь открывшимися обстоятельствами?

– Смотри, сейчас мы выйдем из твоего кабинета и разыграем представление, сделай вид, что ты очень зол, можешь даже в сердцах послать меня, только не переигрывай, нам надо на время усыпить бдительность твоего мстителя, заодно посмотрим на реакцию людей, кто-то себя да выдаст.

Я разъярённо выбежал из своего кабинета, размахивая руками и крикнул в след шедшему за мной Иллариону:

– Ты ещё не знаешь, с кем связался, майоришка! Меня он подозревать вздумал?! Ты бы лучше настоящего убийцу искал! Я теперь пойду сам куда надо, и от твоих звёзд на погонах щепки полетят.

– Алексей Владимирович, не забывайтесь! Вы говорите с сотрудником правоохранительных органов при исполнении, а то и правда вас посажу суток на пятнадцать для начала.

Мы якобы продолжили с Лёвушкиным перепалку, а сами, уже смеясь, спускались в лифте и думали, что будем делать дальше.

– Браво! На бис! Алексей, вам пора менять сферу деятельности. Все семь Станиславских бы сказали вам: «Безоговорочно верю!».

– Что вы, товарищ Лёвушкин, меня впору закидать тухлыми помидорами за совершенно бездарную тривиальную актёрскую игру.

– Да вы напрашиваетесь на комплимент, голубчик.

– Я так и не дозвонился до Марго. Где черти носят нашу шельму?

– Странно, пару часов назад с ней говорил. Так она, конечно, не важно себя чувствует после операции, но в целом бодрячком. Ты бы с ней помягче сейчас говорил, итак, у фрау Ротенберг стресс.

– Какая операция, Илларион? Почему мне никто не сказал?

– Во-первых, почему тебе должны были об этом сказать? Личная жизнь Маргариты Эдуардовны вас совершенно не касается, мой дорогой друг. А, во-вторых, Марго прооперировали экстренно.

– Господи! Она должно быть ненавидит меня теперь ещё больше.

– Не бери в голову, закончим расследование, Марго вернётся на историческую родину, и забудете вы друг друга, как страшный сон.

– Свежо предание – да верится с трудом. Марго – невыносимая женщина.

– Да, да, и обольстительная, смотри, не попадись в её сети любви.

Меня слегка передёрнуло от напутствия Иллариона, потому что временами мне начинало казаться, что моя неприязнь к Марго скорее от обратного. Да, я боялся, что фрау Ротенберг мне всё же нравится, как женщина. Но я даже такой шальной мысли не хотел допускать, потому что любил только Нику и хотел быть ей верен, хотя бы…теперь…какое-то время после кончины любимой. В этом вся перчинка, что нас мужчин порой тянет к другим женщинам: да, мы можем хотеть первую, третью, пятую, десятую, но любить только одну женщину. И наши потребности в соитии с другими никак не связаны с тем, что мы разлюбили свою женщину, остыли к ней. Женщины этого не разумеют и чуть что сразу клеймят нас: «козёл», «бабник», «озабоченный», «ни одной юбки не пропустишь», «изменщик», «ты меня не любишь» и так далее по списку нелицеприятных эпитетов.

Глава 31

Я подъехал по указанному адресу к дому Марго: странная, старая трёхэтажная постройка с облупившейся краской, чем-то отдалённо напоминающая сталинку, настолько обветшалая, что не сегодня завтра рухнет точно, местами выбитые окна и покосившая деревянная подъездная дверь. Я ещё раз взглянул на адрес, что мне любезно дал Илларион: ошибки быть не могло. Но как наша изящная, благородная фрау живёт в таком непригодном убранстве?

Третий этаж, квартира восемь. На фоне остальных квартир дверь квартиры Маргариты выглядела вполне пристойно, тёмно-коричневая, лакированная, почти новая, даже номер на квартире отблескивал. Только не было звонка, и я робко постучал. В квартире послышался какой-то грохот, потом знакомое мне уже ругательство Verdammt, а затем дверь со скрежетом открылась, но за ней никого не было.

– Корф, проходи, мне не до приёма сейчас, располагайся, чувствуй себя, как дома. – Откуда-то из недр квартиры раздался тихий лилейный голос Марго.

– Как ты узнала, что это я?

– Ах, Илларион звонил, просил, чтобы я была с тобой мягче. Он сказал, что ты раскаиваешься и готов пасть передо мной на колени.

– Аки майор у нас шутник какой и благодетель.

Я осматривал жилище Маргариты: уютная маленькая кухня в светлых тонах, кухонный гарнитур персикового цвета, уставленный множеством кружек, тарелок, посуд самых разных цветов, жёлтый холодильник, стилизованный под ретро, нежно-салатовая барная стойка, которая соединяла кухню и зал, и два барных высоких кресла из бежевой кожи в тон дивану в зале. В зале висели радужные нитяные шторы до самого пола, за которыми виднелись огромные окна во всю стену. Я вальяжно раскинулся на диване и закрыл глаза, у фрау Ротенберг было слишком комфортно, даже лучше, чем у меня дома когда-либо. А я порядком устал за последние дни, и мне вдруг захотелось остаться у Маргариты в этой неге навсегда, мои веки тяжелели, сон уносил меня куда-то вдаль.

– Лёша, где ты ходишь? Я тебя уже вся заждалась. – Вероника томно меня звала, почти шёпотом. Я пошёл на голос на ватных ногах, боясь спугнуть видение. Ника лежала на какой-то круглой кровати, замотанная в шёлковую белоснежную простыню. Она заливисто рассмеялась, крутанула кровать, запустила одну руку в свои русые кудри, а второй придерживала на себе простыню.

– Ника, но ведь ты… Как? Не понимаю.

– Алёша, будешь много думать – рано состаришься. Глупенький, иди ко мне, я соскучилась по тебе. Ты совсем перестал меня вспоминать, только расследуешь, расследуешь.

– Ника, я вспоминаю, ты что? Ты боишься, я тебя забуду? Никогда! Я же люблю тебя.

– Тогда покажи мне свою любовь. Мы так давно не были с тобой близки, мне не хватало тепла твоего мужественного тела. – Вероника приблизилась к краю кровати, отпустила простыню, отчего её прелести оголились, и потянула меня руками на себя.

Я нерешительно коснулся собственной жены, всё ещё не веря происходящему, провёл ладонью по груди любимой, погладил волосы. Любимая подалась ко мне и поцеловала своими обжигающими губами. Только от поцелуя с Вероникой меня всего словно пронзило током. Наши тела сливались в одно, мы занимались любовью долго, ненасытно, как никогда. Я уже порядком обессилел, но не мог остановиться, не хотел отпускать любимую, которая от удовольствия прикрыла глаза и прижималась ко мне всё сильнее. Я смотрел на Веронику и забывал обо всём на свете: моя родная, хрупкая девочка, её юное тело светилось в лучах солнца, украшенное созвездиями красивых родинок, пухлые губы алели от наших поцелуев. Но неожиданно моя жена открыла свои серо-голубые глаза, которые резко потемнели, и холодно спросила:

– А ведь ты поверил, что меня больше нет. Ты даже не попытался меня найти. Чьё убийство ты безустанно расследуешь?

– Ника, но как же? Твоя подруга – она свидетель?

– Какая подруга?

– Как это какая? Маргарита?

– Если бы ты меня любил, то…

Что-то громыхало, странные звуки доносились отовсюду, я открыл глаза и с удивлением заметил сквозь нитяные шторы, что на город опустился вечер.

– Алекс, тебе как обычно?

– Да.

– Ты так сладко уснул, что я не стала тебя будить. Корф, ты такой милый, когда ты спишь, просто загляденье.

– Ага, особенно, когда сплю зубами к стенке. А что как обычно?

– Виски со льдом.

– Марго, откуда ты знаешь, что я обычно пью?

– Ты смеёшься, Корф? Ника только о тебе и говорила постоянно.

– У вас что ли не было других тем для разговора?

– Почему? У нас были темы: «Просто Я», искусство, мода, диеты… Но лично мне нравилось перемывать косточки тебе.

– Как ты умудрилась снять такую халупу и привести её в божеский вид? Какое-то диво дивное.

Маргарита почему-то опять словно пронзила меня взглядом через толщу своих солнцезащитных очков и молча вышла, оставив сидеть одного. Я пошёл виновато искать её, чувствуя, как она затаила на меня новую обиду. Марго сидела в темноте в какой-то маленькой комнате.

– Фрау Ротенберг, что за детские выходки? Ушла, губы надула, ты ещё сопельки пусти. Я тебя снова обидел?

– Нет, Алексей Корф, не снова, а, как всегда. Ты в своём репертуаре.

– Да что на этот раз не так? Тебе слова сказать нельзя?

– Ты обидел не только меня, но и память Вероники. Это её халупа, как ты выразился. Здесь родилась и выросла твоя драгоценная супруга, а ты и не знал, не видел. Вот мне интересно, если бы ты увидел, в каких условиях Ника жила тогда, то женился на ней?

Я глупо молчал, озираясь по сторонам, не зная правильного ответа на неправильный, гнусный вопрос Марго, не понимая, что вообще теперь говорить и зачем. Но мной овладела обида на всех и жалость к себе, иногда даже сильные мужчины хотят побыть слабыми, им просто для эмоционального здоровья необходимо расклеиться и пожалеть себя.

– Я не собираюсь перед тобой оправдываться, Маргарита. Но… Ника в начале наших отношений сказала, что я как Царь-Батюшка, у которого всюду злата, челядь, статус. И она сама не догадывалась даже, в какой я жил нищете, пока не стал эдаким Царём. Если ей всегда нравилось помнить и ностальгически вспоминать своё унылое и бедное прошлое, то я предпочёл об этом забыть раз и навсегда, двигаться дальше и стремиться к лучшему. По-твоему, мне пристало каждый раз с умилением вспоминать, как мальчишки со мной дрались, потому что я – бедный, сын простой школьной учительницы, который ходит в обносках, штопанной одежде. Моё детство – не деревянные игрушки, прибитые к потолку, конечно, но конфеты и мандарины я видел только на Новый год. Сейчас курицу ты можешь купить на каждом углу, а мы с мамой видели любое мясо только в книгах рецептов. Да, на дни рождения матушка как-то исхитрялась запечь свинину под сыром или курицу, но ел я это, сдерживая свои слёзы, чтобы не расстраивать мать. С годами я научился спокойно о говорить о том времени, о неблагополучном детстве, о себе, стараясь не бередить свои душевные раны. Тогда вообще, кажется, все так жили или выживали и принимали как данность, не знаю, что жизнь может быть совершенно иной. Ты в своей Германии явно и не слыхивала про нашу советскую жизнь простого пролетариата. Но представлять, как прежде, свою маму, измождённую, стареющую раньше времени не по годам, одетую в серую и скудную одежду, считающую каждую копейку, не доедавшую…у меня нет ни малейшего желания, меня это ранит. Я жалел свою матушку и ничем ребёнком не мог ей помочь. И я поклялся себе тогда, что выберусь из нищеты навсегда, поднимусь, встану твёрдо на свои ноги, обеспечу себя, мать и близких мне. Я не украл, на меня не свалилась манна небесная, мне никто не помогал! Я всего добился сам, заработал своим потом и кровью! Так в чём вы меня все корите?!

Я закончил свою исповедь перед Марго и замолчал. Молчала и Маргарита. В этот момент я как никогда пожалел, что она в своих солнцезащитных очках, мне очень хотелось посмотреть ей в глаза, понять по взгляду чувства холодной фрау Ротенберг.