Текст книги "Личный дневник моей фиктивной жены (СИ)"

Автор книги: Виктория Стальная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц)

Глава 16

«Ты была мне как дочь. Хотя я тебя и ненамного старше. Это только Алексей Владимирович думает, что я старая калоша. Но мы то с тобой обе знаем, что мне тридцать с небольшим хвостиком…». – Я был уверен, что подумал об этом про себя, но озвучил свои размышления вслух. Потому что Лёвушкин и Вишний удивлённо спросили в один голос:

– Что?

– Эти слова Береслава сказала на прощание Веронике. Вспомнилось.

– Надо будет пробить на всякий случай вашу Береславу. Как думаете, она может быть причастна к происходящему? – Майор Лёвушкин пытался уцепиться хоть за какую-то соломинку в этом деле…не распутываемом деле.

Пока я соображал над ответом следователю, Олегу позвонили его родители, им срочно понадобилась помощь сына. Я, конечно, отпустил Вишню: родители – дело святое. В итоге мы с моим любимым Илларионом Львовичем остались вдвоём. Мне даже как-то без Вишнего стало спокойнее. Потому что от Олега исходило во все стороны его нервное напряжение, заряжавшее и без того негативную обстановку ещё большим негативом.

– Меня, мягко говоря, смущает многое в поведении моей помощницы по дому. Например, она сказала, что я считал её старой калошей. А ей, видите ли, тридцать лет с небольшим. Тогда почему молодая женщина, которой я платил немалые деньги, выглядит, как школьная учительница, нищая учительница. Вы же видели её, Илларион Львович. Что скажете? – Начал я.

– В целом да, женщина неприглядная и немолодая. Я со стороны подумал, что Береслава – дама преклонного возраста, ближе к пятидесяти годам, с малым жалованьем.

– Вот! Но она могла себе позволить и дорогую одежду, и поход хотя бы к парикмахеру. А сколько Ника подарила Береславе одежды и разных модных женских штучек от своего «Просто Я»?! Но нет моя помощница ходила вечно с ужасным пучком тусклых волос мышиного цвета, в дурацких мешковатых кофтах и линялых длинных юбках, словно монахиня. Почему? И куда тогда девались все эти подаренные вещи и заработанные деньги? Родственников у Береславы не было, любимого мужчины тоже.

– Алексей, вы так уверены, что она жила одна? Почему?

– Да потому, что она никогда не спешила уйти с работы. Значит – ей некуда или не к кому было спешить. Никто её не ждал. В таком случае к кому Береслава сегодня вечером столь неожиданно понадобилась? Говорит: ждут меня там. И про личный дневник Вероники… Ведь моя помощница по дому знала, что Ника его ищет. Но она наотрез отказалась мне об этом сказать. Я ей даже угрожал увольнением, чтобы только узнать правду. У меня возникает логичный вопрос: если моей жены уже нет в живых, то зачем тогда скрывать, что она искала накануне своей смерти?

– Да, подозрительно. Вы же с ней заключали трудовой договор? Мы по паспорту пробьём информацию о Береславе. Надо бы её вызвать на допрос, прояснить сложившуюся ситуацию.

– Хорошо, Илларион Львович.

– Можно уже просто Илларион. По крайней мере вне следственного отдела давайте перейдём на ты. Так будет проще, а нам, я чувствую, предстоит долгое и тесное расследование.

Я кивнул «Иллариону» в знак согласия. На душе словно полегчало. Хоть один человек ко мне стал теплее расположен. Не то, что некоторые…

В бывшей гардеробной Вероники был скрыт от посторонних глаз сейф, о котором кроме меня никто не знал…даже Ника. Я нанимал специальных людей, которые мне встроили сейф в стену за зеркалом в виде солнца из позолоты с исходящими от него лучами, инкрустированными камнями александрита и аметиста. Да, зеркало мне тогда влетело в «копеечку». Но, во-первых, я не скупился на радости Веронике. Во-вторых, ни у кого даже мысли не должно было вдруг возникнуть, чтобы попробовать сдвинуть зеркало, огромное зеркало во всю стену, внешне очень массивное и тяжёлое, и обнаружить там сейф. А мне всегда было, что и от кого хранить в сейфе. И именно в сейфе лежал пресловутый трудовой договор с Береславой. Я с трудом отодвинул зеркало, ввёл код от сейфа и…

– Твою мать! Чтоб вас всех! – Я заорал так, что зеркало зазвенело. На мой возглас прибежал в итоге майор.

– Что случилось, Алексей?

– Меня, Илларион, обчистили…со всех сторон обложили. – Я на всю открыл теперь совершено пустой сейф и медленно сполз на мягкий велюровый ковёр сиреневого цвета, с любовью купленный Вероникой.

У Лёвушкина нервно задёргался глаз. Даже его – матёрого следователя впечатлили все злоключения, которые со мной случились.

– И много здесь было денег? – Первое, что спросил Илларион.

– При чём здесь деньги? Дело ведь и не в них. Об этом сейфе никто не знал! Никто кроме меня не знал! И хранил я в этом сейфе больше не деньги, а документы: брачный договор, трудовые договоры, разные экономические бумаги, компроматы на определённых лиц.

– Стало быть, кто-то узнал и про сейф, и про код от него. Или сейф был открыт?

– Эмм… Стоп! Точно! Сейф был открыт, а я просто по инерции ввёл код. Как? Не понимаю. Последний раз я открывал сейф после встречи с адвокатами по разводу. Вероника же оставила мне своё «Просто Я», и её адвокат Модест Михельсон передал мне целый пакет от Ники с документами, выписками, золотую карту, которую я после замужества подарил жене. Но! Я же потом был в запое и ничего не помню.

– Лёша, надо вспомнить. Может, Олег знает, как дело было?

– Вряд ли. Он же со мной не пил. Я даже не знаю, с кем пил. Только смутно помню, как сидел в полумраке, там ещё уютно зелёные лампады горели, и всё такое было домашнее, советское, родное. Я выпил немного, и куда-то меня стало уносить.

– Уютное, советское? Не похоже это описание на Gipsy. Ты ничего не путаешь?

– Нет, я говорю, что смог в итоге вспомнить.

– Маловато будет. И странно, очень странно. Судя по твоим воспоминаниям, ты был в ту ночь далеко не в Gipsy. Больше похоже на какую-нибудь «Вареничную № 1».

– Точно! Вот! Ты сейчас сказал это название, и прямо озарение на меня нашло! Да, я в ту ночь был в «Вареничной № 1» на Никольской… Меня ещё обслуживала такая милая официантка в советской школьной форме, которая с белым фартуком. Мила, кажется. Мила была очень милой и манила меня своими стройными ножками в этом коротеньком белом фартучке поверх чёрного короткого платья… У Милы были длинные до плеч прямые волосы насыщенного чёрного цвета и прямоугольная челка, из-под которой с магическим вызовом смотрели серые глаза в обрамлении длинных пушистых иссиня-чёрных ресниц. Мила очень соблазнительно закусывала то верхнюю, то нижнюю пухлые губы, накрашенные помадой нежного, пленительного, глянцевого вишневого цвета.

И я отчётливо вспомнил тот вечер.

Я чернее тучи вышел от мамы и вызвал такси. Я тогда ещё сам не знал, куда мне ехать. Меня даже не радовало приятное послевкусие от съеденного борща, приготовленного Никой моей маме на прощание. Я был зол и одновременно раздавлен, потерян. На самом деле моя мама тогда не восприняла известие о гибели Вероники спокойно – это я Олегу соврал. Чтобы не выглядеть ещё более жалким в глазах окружающих. И без того на каждом углу гудел то один улей, то другой, то жалея меня, то ругая последними словами. Ведь так всегда у людей: никто не умеет жить, никто не знает ровным счётом ничего про любовь, никто не может разобраться с собой и со своей жизнью, но все лезут руками и ногами в чужую жизнь, осуждают, обсуждают, дают какие-то советы. А моя мама, узнав весть о кончине Ники, так рыдала и заходилась в нервной истерике, что я хотел вызвать бригаду скорой помощи. Моя мама – заслуженный педагог России по русскому языку и литературе, воспитавшая и поднявшая меня совершенно одна, которой и я, и многие другие дети нервы порядком потрепали, при этом она всегда оставалась благородно спокойная. Но даже мамины нервы сдали, не выдержали потери любимой невестки…

Но я не обманул Вишню, сказав, что Вероника чувствовала свою смерть. Она действительно приехала к моей маме в то утро 11 ноября и искала свой личный дневник. Любимая сказала моей маме, что её личный дневник – это единственная надежда на спасение, иначе ей могут сделать худо. И, прощаясь, Вероника попросила у моей мамы прощение за то, что ушла от меня… Она хотела меня спасти! Такси приехало в 19:08, к этому времени я уже определился, что хочу посидеть в каком-нибудь уютном душевном месте и напиться до беспамятства. Как говорится: бойтесь своих желаний!

– Илларион, я ещё тут вспомнил. Ника знала, что её убьют. Она сказала об этом моей маме утром накануне гибели. И ещё Вероника ушла от меня, потому что хотела спасти.

– Может, поэтому свидетель столь категорично настроен против тебя. Получается, что ты отчасти и правда виноват в случившейся трагедии, раз твоя жена тебя пыталась спасти.

– Господи, да кто этот свидетель?!

– Свидетельница. Ты с ней завтра познакомишься на похоронах. Я уже говорил, что она находится под программой по защите свидетелей. Поэтому мы внимательно следим за ней, скрываем. Будет лучше, если она сама тебе представится и при нас.

– Всё-таки подруга. А Олег предположил, что свидетелем может быть и мужчина.

– Кстати, об Олеге. Почему он соврал, что ты был в Gipsy?

– Я бы и сам хотел это знать.

– А набери-ка его, поставь на громкую связь, только скажи, что я уже уехал. Скажи, мол, тебе звонил хозяин Gipsy и спрашивал, почему ты у них давно не был. Посмотрим, что твой Олег Юрьевич на это скажет.

И я сделал, как просил Илларион.

– Вишня, привет! Как там родители, помощь нужна?

– Ой, Лёша, да, нет, всё в порядке. Спасибо, помощь не требуется.

– Олег, что случилось то?

– Алексей, спасибо за участие, не бери в голову, у тебя своих проблем хватает. Просто у папы подскочило давление, а мама из-за него переволновалась.

– Раз так, хорошо. Не буду тебя отвлекать. Маме и папе передавай привет и мои пожелания скорейшего выздоровления. Да, Вишний, тут мне звонил Михаил Данилов и приглашал на вечеринку. Говорит, я у него давно не был и тем самым обижаю. – Повисло молчание, и мы с майором Лёвушкиным переглянулись. Связь не прервалась, но Олег замолчал. И я начал снова говорить с Вишней. – Друг мой, ты там чего замолчал? Ты здесь?

– Да, извини, врача скорой провожал. Славный доктор, весьма приятная особа. Она и маме, и папе укол сделала, лекарства назначила. Буду своих родичей лечить. Я не понял, кто тебе звонил? Какой Михаил Данилов? Я его знаю? Можем вместе пойти на вечеринку, куда он тебя приглашает. Мне как раз надо отдохнуть от Насти, а то уж слишком однообразная у меня личная жизнь стала.

– Михаил Данилов – хозяин Gipsy.

– Ааа! Точно! Отлично! Когда пойдём в Gipsy?

– Олег, лично я никуда не пойду. Я, как бы помягче выразиться, жену хороню.

– Уфф. Прости, Алексей Владимирович, я что-то переутомился за последние дни, вообще не соображаю!

– Ничего, бывает. Ты ещё и работал один за нас двоих, тебе можно устать. Это я у нас прохлаждаюсь и напиваюсь до потери рассудка.

– Не наговаривай на себя, босс!

– Олежек, мой сердечный зам, а почему Михаил сказал, что я давно у него в клубе не был? Я же там в субботу как раз гулял, когда Нику убили.

– Ты до сих не понял?

– Если честно, нет. Объяснишь?

– Лёша, это не телефонный разговор. Давай завтра поговорим?

– Конечно, на похоронах обычное дело – обсуждать подобные вещи. Олег, в последнее время ты ведёшь себя очень подозрительно.

– Подозрительно? Ты серьёзно? То есть, ты у нас вне подозрений? Я значит пытаюсь твою шкуру спасти, как могу, обеспечиваю тебе алиби, а в ответ меня ещё и подозревают. Алексей, подозревать в пору тебя, потому что никто, никто не знает, где же ты был в ту ночь. Чёрт, такие вещи нельзя озвучивать по телефону! У тебя же явно стоит прослушка!

Олег не на шутку взбесился. А я и не знал, что ему ответить. Лёвушкин нахмурился от услышанного. Пока я соображал, майор вдруг сам вступил в разговор.

– И снова здравствуйте, Олег. Это майор Лёвушкин. А уточните пожалуйста, как же и когда всё-таки Алексей оказался дома? В воскресенье следующего дня? Утром, вечером? Приехал ли он на такси? Раз уж вы начали разговор на чистоту, исповедуйтесь мне до конца. А я пока попробую перестать вас подозревать. Договорились?

– Господа! Стало быть, вы теперь в сговоре. Ничего другого я от тебя, Алёшенька, не ждал. В твоём духе – воевать сразу на два фронта.

– Олег, мне повторить вам свои вопросы? – Майор Лёвушкин был сильно не в духе. Я видел, как на скулах у него заиграли желваки, а глаза сделались мрачными и бездонно-синими. Точно также Илларион выглядел тогда, когда первый раз пытался засадить меня за решётку.

– Илларион Львович, я не глухой, но и вы услышьте меня пожалуйста. Это не телефонный разговор. Мы можем завтра после похорон перед поминками обсудить все интересующие вас вопросы.

– Вишня, пусть будет по-твоему. Действительно, оставим важные дела на завтра. Иди к родителям, извини, что на тебя наехал. – Я пытался сгладить обострившуюся ситуацию и закончить пока разговор. И тут я услышал знакомый до боли голос, женский голос…

Олег сухо попрощался с нами. И мы опять остались с Лёвушкиным вдвоём.

– Алексей, вот зачем ты Олега отпустил? Мы же его почти загнали в угол, оставалось только додавить на него.

– Ты, Илларион, плохо знаешь Вишнего. Он сам может так надавить, что мало не покажется. Я решил ослабить вожжи, дабы Олега не спугнуть окончательно. С ним надо быть осторожнее, деликатнее. После гибели Ники… Вишня сильно изменился. Он и раньше то был ранимым, нежным, истеричным, но с акульей хваткой. А теперь так…

– Интересно ты описываешь своего друга и зама. Что же стало теперь?

– Теперь Олег в смятении чувств. Он любил мою жену.

– Подожди, Ника с Олегом были любовники?

– Господи! Нет, конечно! У Вишни были исключительно платонические чувства к Веронике. Я узнал об этом только после трагедии, когда Олег стал сам не свой. Его сейчас реально лихорадит и бросает из стороны в сторону. Поэтому, как говорится: тише едешь – дальше будешь. Надо бы нам с ним помягче завтра вести беседу.

– Допустим. Ты тоже слышал в конце женский голос?

– Да, но я не смог сразу вспомнить, какой же особе принадлежал голос.

– А ты можешь её знать?

– Полагаю, да. Голос явно знакомый, молодой. Но ведь Олег у родителей, откуда там у них девушка?

– Там же врач скорой была.

– Нет, врачей скорой помощи у меня нет среди знакомых. Значит, показалось.

– Я уже вызвал своих спецов, пусть пальчики с сейфа снимут. Не понимаю, зачем кому-то понадобились твои документы, брачный договор, трудовой договор с Береславой? Тебе надо составить опись всего, что было в сейфе. И уже тогда будем составлять круг подозреваемых? Олега не подозреваешь?

– В чём именно? В убийстве или краже? Нет, можешь его не подозревать. Слишком мелкая сошка. Да и Нику любил. Что касается документов, так в сейфе ничего интересного Олегу не было. Здесь кто-то играет по-крупному. Клоун этот ещё. Девушку я у него увёл? Вздор.

– У нас ещё есть свидетель. Вот завтра у неё и спросим про клоуна.

– Свидетельница.

– Да, свидетельница. И в «Вареничную» нам надо заехать, проверить твои вспышки воспоминаний. С официанткой переговорить. Надеюсь, это прояснит хоть что-то. За сим, Алексей, мне пора. До встречи на кладбище завтра.

– Илларион, до встречи. Благодарю за расследование.

Глава 17

18 ноября, суббота

Утро встретило меня отвратительной погодой, угнетающей, дождливой и серой. К тому же пошёл первый снег, мокрый, липкий, противный. Снег с дождём, гонимые осенним холодным ветром, застилали глаза и обжигали кожу. Впрочем, погода вполне соответствовала похоронам. Подходящие предполагаемые обстоятельства сюжету. На полном автопилоте я принял душ, побрился, оделся. Оделся в недавно подаренную Вероникой рубашку из чёрного атласа с металлическим отливом. В то утро мне всё, каждая мелочь напоминали о Нике. Я думал, что у меня начинает развиваться паранойя. Кофе показался горьким, невкусным. Любимая мне варила по утрам не такой кофе. Любимая! Только в день похорон я окончательно осознал, что я больше никогда не назову Веронику «любимой». Я больше с ней не потанцую, не поцелую её, не услышу, как она поёт и смеётся. До меня вообще не особенно доходил смысл происходящего. Мне казалось, что я как бы со стороны наблюдаю за каким-то мужчиной, его злоключениями. Но этим мужчиной был я! В доме не было слышно звонко-трепетного голоса Ники, обволакивающего, умиротворяющего и вместе с тем бодрящего. Не было слышно и услужливого, милого голоса Береславы. Только я один остался в доме, звон чашки с кофе, дребезжание электрической зубной щётки. И ничего более. Тишина дома стала давить на меня, сжимать всё моё существо словно в тиски. В какой-то момент я закашлялся, горло перехватило, стало нечем дышать. Я трясущимися руками налили себе в стакан воды, накапал корвалол, как учила на днях мой бухгалтер Вера Игнатьевна. Я залпом выпил омерзительную жидкость, расстегнул ворот рубашки и пошёл наверх в спальню, решил прилечь ненадолго, успокоиться. Ноги не слушались, я то и дело спотыкался, и растянулся в итоге перед комнатой Ники вдоль кровати. Я чертыхнулся, попытался встать, но из-под кровати в глаза ударил свет или блеск, сразу и не разобрал. Вернув способность видеть, я полез под кровать. Там явно что-то блестело. Руками и ногами это достать не получалось, так как «оно» закатилось под самую середину кровати, и я пошёл за шваброй. Пыхтя и потея, я всё-таки выудил блестящий предмет. Это оказался небольшой блокнот или ежедневник голубого цвета с переливающимися блестящими звёздами на нём. Я открыл блокнот и не поверил своим глазам. На первой странице видимым лишь мне одному «огнём пылала» надпись: «Личный дневник фиктивной жены»! Я судорожно перелистывал страницу за страницей, не вчитываясь, словно глядя в трубу калейдоскопа, а там картинки и узоры, сменяют друг друга, они волшебные, красивые.

Я открыл страницу с последней записью.

«6 ноября 2010 г. Сегодня встречалась с фиктивным мужем. Сказала ему, что подаю на развод. Разговор был не из лёгких. Алексей, как всегда, был со мной холоден в общении и говорил жёстко, нет, даже жестоко, издевался, пытался ещё меня выставить дурой. Он относится ко мне хуже, чем к своим подчинённым. Даже с этой глупенькой секретаршей Настей мой муж приветливее и нежнее, чем со мной. Мой фиктивный муж. Точно. Алексей Корф будет недоволен, если я вдруг забуду, что он мне лишь фиктивный муж. Каждый раз забываю об этом. Каждый раз, когда понимаю, что люблю его. Мой спаситель и мучитель! Ничего, скоро все отмучаются. Меня не станет, и я отлюблю своё, и Лёшенька заживёт счастливо со своей любимой женщиной. Я спасу его! Я должна спасти любимого Корфа пусть и ценой своей жизни! Да и не могу я больше жить…без него, без его ласк, добрых слов, внимания! Я устала любить за двоих! Это неполноценная жизнь! Прощай, мой родной, единственный, самый, самый лучший, Алёша! Ты стал моим первым мужчиной и последним…единственным! Ты был любимым, романтическим моим героем! И на том свете я с теплотой буду вспоминать трепетные, страстные, нежные, волнующие, полные наслаждения наши ночи. Как жаль, что совместных ночей у нас было очень мало! Лёша, я уже скучаю по твоему терпкому, обжигающему голосу, по пленительному, опьяняющему аромату твоего парфюма, по твоему мускулистому, мужественному телу, по серебру твоих волос, по бирюзовым глазам с кофейным ободком! Прости, что не смогла стать тебе идеальной фиктивной женой! Рано или поздно ты найдёшь мой личный дневник, или его найдут они. Хотя для них здесь ничего нет интересного. Да и для тебя тоже. Нет! Тебе будет интересно почитать! Мне же казалось иногда, что ты тоже любишь меня! Кого я обманываю? Мне же казалось… Занавес! Финал! Красивая сказка Вероники Дербиной закончилась!»

Я лёг на кровать Вероники, обнял её личный дневник и провалился в сон, точнее в пространство между сном и явью. Очнулся я только, когда мне позвонил Вишний.

– Алексей, доброе утро. Тебя долго ждать? Ты ещё спишь что ли?

– Олег, привет. Нет, не сплю, уже иду. Прости.

Из головы совсем вылетело, что Вишня вызвался отвезти меня на кладбище, попутно захватив Настеньку. Настенька! Перед глазами всплыли строчки из дневника Вероники: «Он относится ко мне хуже, чем к своим подчинённым. Даже с этой глупенькой секретаршей Настей мой муж приветливее и нежнее, чем со мной.» Я накинул пальто, положил личный дневник Ники во внутренний карман, перекрестился, чего никогда раньше не делал, и пошёл навстречу неизбежному.

После прочтения дневника Ники мне стало ещё хуже. Тело знобило. В ушах звенело. И мерзко тошнило. Тошнило от самого себя, от того какая же я, оказывается, редкостная скотина. И это я прочитал малую толику душевных излияний своей…фиктивной жены.

Олег с Настей о чём-то оживлённо говорили на крыльце моего дома. Даже в такой траурный день эта дура вырядилась, будто у нас показ мод с последующей вечеринкой: плащ, расшитый стеклярусом, шляпка с вуалью и бантом, лакированные ботильоны на высоченной шпильке и красная помада на губах. Мне так и хотелось эту красную помаду размазать по смазливой мордашке Насти. А ещё её мерцающие серые тени поверх жирных чёрных стрелок очень хотелось снегом залепить.

– Настя, а вы точно на похороны собрались?

– И вам доброе утро, Алексей Владимирович! Конечно, на похороны! Что за вопрос? – Мило отшутилась Настенька.

– Больно вид у вас вызывающий.

Всё вокруг навевало тоску, угнетало и без того трагичность утра. Даже «Мазда» Олега, ещё вчера ярко-красная лакированная и отливающая металлом на солнце, сегодня выглядела блеклой, уставшей и серой. Машину припорошило снегом и щедро залило дождём. И хотя в машине было нагрето, я поёжился от холода и повыше поднял воротник пальто.

– Мы тебя уже полчаса ждём. Всё в порядке? – Вишня заговорил со мной так тепло и почтительно, как говорил до трагедии с Никой. И я на минуту оттаял, а потом мой мозг с удвоенной силой начал думать, соображать, прикидывать комбинации и варианты развития событий:

«Итак. К чему мы пришли? Нику убили. Есть некая свидетельница. Есть ещё клоун, напавший на Анжелу и на мой дом. Этот клоун обвиняет меня, что я увёл у него девушку. Да, фигурирует в деле ещё какая-то рыжая девица, которая избила опять-таки Анжелу и её любовника. У меня обчистили сейф. Есть сфабрикованная запись нашего с Пашей Баршаем разговора.

На первый взгляд, это всё были – никак не связанные между собой звенья, просто череда событий, посторонних лиц. Но если подумать совсем хорошо, присмотреться повнимательнее, то можно соединить эти звенья в единую, общую цепь преступления. Преступление широкого масштаба, чётко спланированное, организованное с какой-то общей целью…против меня. Кто-то играл по-крупному. Вряд ли он действует в одиночку. Стало быть, у «него» есть связи, деньги, время и люди, чтобы воевать со мной. Убийство, ограбление… Я даже маломальскую версию не мог придумать подозреваемого. Вот Ника знала убийцу. Любимая спасала меня от него. А теперь главный вопрос: при чём здесь Вероника? Как так вышло, что она была в курсе преступной «операции», а я ни сном, ни духом…»

– Шеф, ты с нами? – Олег снова вернул меня с небес на землю. Я настолько погрузился в размышления, что выпал из реальности, жестокой и беспощадной реальности.

– Вишня, да. Я сегодня сам не свой. Вы уж не обессудьте.

– Понимаю. Мне тоже тяжело…терять Веронику.

– Тяжелее моего будет.

– Это ещё почему? – Недовольно присоединилась к нашему диалогу Настя. Она закусила свою жирно намазанную красной помадой нижнюю губу, деловито вздёрнула подбородок и ждала от нас с Вишней объяснений. Кажется, и я, и Олег вообще упустили, что Настенька едет с нами. Нам надо было выкручиваться, и я решил всё свести в шутку, в которую наша глупая секретарша никогда не поверит.

– Как это почему? Анастасия? Право, Олег Юрьевич и Вероника Игоревна были же любовниками! Представляешь, каково ему сейчас?

У Олега на лбу выступила испарина, он недоверчиво и испуганно посмотрел на меня. Но я ему уверенно подмигнул, мол, всё под контролем. И я не ошибся. Настя сначала недоумённо округлила глаза, а потом истерично рассмеялась. И выдала нам в очередной раз доказательство своей тупости.

– Аха! Ой! Алексей Владимирович, вы – шутник! Я прямо за живот от смеха схватилась! Это же как вы придумали глупость такую? Чтобы наш молодой Олежек да встречался с вашей возрастной скучной женой, а вы им разрешили? Да, и Олегу Юрьевичу нравятся другие девушки, как я – молодые, задорные, с огоньком. Правда, любимый?

– Настя, я же просил! Не надо афишировать наши отношения!

– Зам, дорогой, мир должен знать своих влюблённых героев в лицо! Да и зачем скрывать отношения с такой не скучной красоткой?

Мы втроём дружно засмеялись и уже дальше ехали до кладбища в полной тишине.

Надо отметить, что Настенька с Олегом подготовились к похоронам на совесть за столь короткий срок. И пригласили они всех, кого только можно было, и кто был дорог Веронике. И гроб оказался поистине роскошный, достойный своей хозяйки: на глубоко-пурпурном бархате со вставками сливового атласа алели вышитые розы вишнёвого цвета с золотыми стеблями и лепестками, с гипюровой окантовкой насыщенного фиолетового цвета. При виде гроба для моей любимой, ещё недавно живой жены меня, конечно, передёрнуло и чуть не вывернуло наизнанку. Да и кощунство это – хоронить пустой гроб. Я всматривался в лица пришедших проститься с Никой. Модест Эммануилович почтенно шествовал, затянутый в худой не по размеру осенний двубортный плащ с двумя вертикальными рядами пуговиц в винтажном стиле из определённо дорогой итальянской ткани с золотым декором, больше похожий на старинный сюртук. Он робко семенил своими низенькими пухлыми ножками, как ни странно, одетыми в самые обычные классические джинсы чёрно-зелёного цвета и кожаные коричневые лоферы со смешными декоративными кисточками. Михельсон так спешил, что у него даже вспотели толстые стёкла его дорогих очков с круглой золотой оправой. Следом под руку Паша вёл свою Анжелу. Её уже успели привести в божеский вид, закрасили седину на волосах, новые ресницы нарастили и ногти тоже. Я едва улыбнулся переменам в жене Баршая. Да, за один вечер её знатно оттюнинговали. В отличие от нашей Настеньки Анжелика выглядела вполне скромно и прилично, во всём чёрном, почти без макияжа. Пашка был одет-обут под стать супруге. И оба выглядели…постаревшими, пожившими уже много лет в браке и уставшими. Всё-таки история с Вероникой многих тронула, подкосила и вывела из привычной колеи. На в похороны даже повар пришёл из нашего с Никой любимого «Пегаса». Правда мне на него указал Олег, так бы я и не заметил этого невзрачного мужчину средних лет в коричнево-чёрном пуховике, классических синих джинсах и бежевых рабочих ботинках на шнуровке. Но взгляд повара был куда красноречивее его внешнего облика: серо-карие большие глаза в обрамлении светлых ресниц с горечью смотрели вослед Веронике. Повар смахнул едва заметную слезу своей большой ухоженной рукой, обернулся на меня, слегка поклонился, как бы выражая поддержку. Я поблагодарил его в ответ, тоже поклонившись. И мы оба продолжили каждый свой путь, своё прощание с Никой.