Текст книги "Личный дневник моей фиктивной жены (СИ)"
Автор книги: Виктория Стальная
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 25 страниц)
Глава 32
– Алекс, мне искренне жаль, я ничего не знала. – Марго нежно провела своей ладонью по моей руке, от чего меня сначала накрыла ледяная волна, а затем обдало жаром, и я резко дёрнулся.
– Прости, я отвык от женской ласки.
– Понимаю. Это, конечно, ужасно, что тебе…вам с Зинаидой Макаровной довелось перенести, такие невзгоды обычно тяжёлым грузом ложатся на плечи и после оставляют неизгладимый след в душе. Только теперь я начинаю понимать, какой ты – сильный человек с израненной душой. Выходит, я тебя совсем не знала.
– Как можно узнать человека за несколько коротких встреч? Меня собственная жена не смогла узнать и понять за два года совместной жизни… и не попыталась даже.
– Мне Ника говорила, что ты не очень-то жаловал говорить по душам, тем более у вас с ней был фиктивный брак. При этом мой ангел любила тебя, если не боготворила даже. И ей было совершенно не важно, богат ты или беден. Почему ты вдруг столь холодно заговорил о Веронике?
– Это не холод, а здравый смысл, точнее то, что от него ещё осталось у меня. Да, возможно, я сам не позволял проявления между нами с Вероникой каких-то нежностей отчасти из-за этого дурацкого брачного договора и в большей степени по причине моего горького опыта, который с лихвой хлебнул в своих неудачных прошлых отношениях. Но Ника могла хотя бы проявлять участие к моим делам, чтобы я начал ей доверять. Недавно я понял, что не смог быть откровенным до конца со своей женой. Во мне всегда боролись два сильных чувства по отношению к Веронике: беспечная любовь и ненавистное недоверие. И овладевало мной почти всегда второе. Я так и не доверился Нике, хотя и искренне её любил.
– Корф. – Начала робко Марго и придвинулась ко мне ближе. – Что ты со мной делаешь, скажи?
– Фрау Ротенберг, не понимаю вашего вопроса. – Я растерянно посмотрел на Маргариту, и мне показалось, что в ней что-то изменилось после моей исповеди, даже её голос стал мягче и тише.
– Алексей, я поклялась тебе отомстить за Веронику, испортить твою жизнь. Я должна тебя ненавидеть. И я ненавидела, моя ненависть прожигала всё внутри меня. Я не верила в искренность твоих чувств к Нике, но!
Маргарита резко замолчала, с силой сжала свою голову руками, так что на фоне огненно-рыжих волнистых волос побелели костяшки, и затряслась в рыданиях. Я обескураженно смотрел на Марго, которая предстала неожиданно передо мной в ином облике. Я понимал, что мне необходимо успокоить фрау Ротенберг, обнять её, подобрать слова утешения. Но я с наслаждением упивался увиденным и услышанным, а моё эго торжествовало отчего-то. Возможно, меня тронула неподдельная искренность Маргариты, впервые за время нашего с ней общения она была настоящей, а её растерянность и беззащитность, при которых я наконец-то как прежде почувствовал себя сильным и властным мужчиной рядом со слабой и покорной женщиной, казалось, растопили между нами лёд. Я бережно убрал своими руками руки Марго от её лица, попытался заглянуть ей в глаза через толщу солнцезащитных очков и спросил:
– И что же за Но?
– Ничего. Совершенно ничего. Verdammt, эта всё ваша пресловутая русская сентиментальность мне передалась, вот я и несвойственно расчувствовалась, прониклась твоим признанием. Всё, хватит на сегодня разговоров по душам, и вообще мне нельзя плакать после операции. Будем ужинать, Корф?
– Verdammt, Verdammt! Это мне впору перенимать твои немецкие матерные слова и чёрта всуе вспоминать. Маргарита, как ты так быстро меняешься, переобуваешься на ходу? Эхххх, снять бы с тебя твои дурацкие очки, да заглянуть в твои бесстыжие глаза!
– Алексей, я всегда одинаковая, и нечего на меня психовать, что я не оправдываю твоих ожиданий. Да! Ты сам меня наделяешь какими-то качествами, чертами характера, манерой поведения, а потом ждёшь, что я такая буду с тобой и для тебя. И ты всегда так себя вёл с Вероникой, как кукловод с марионеткой. А твоя фиктивная жена очень от тебя зависела, поэтому всегда была наигранно милой, кроткой, безвольной. Я же от тебя не завишу ни на грамм, поэтому буду вести себя, как хочу.
– Я не верю своим ушам! Что за бред ты несёшь? Может, мне вызвать Антонину Петровну, пусть тебя обследует? У тебя явно выраженное диссоциативное расстройство идентичности.
– Корф, ты мне тут диагнозы не ставь, займись своим здоровьем. Скажи спасибо, что я сегодня не оправдала твоих ожиданий, не стала рассыпаться в своих пламенных запретных чувствах к тебе и ластиться, как пушистая кошечка, томно мурлыча: «Ты мой хорошенький», и твоя совесть осталась чиста перед покойной жёнушкой. Ведь ты уже пустил слюни, вообразил себе страстную феерию? А я не дала тебе пасть на поле неверных мужей и сохранила твой благочестивый моральный облик.
– Аааааа! Вы все меня сведёте с ума! Такое ощущение, что в моём окружении не осталось ни одного нормального человека.
– Люди всегда были людьми со своими пороками и грехами, только ты привык манипулировать этими людьми, подчинять себе, и их пороки, их истинные лица были сокрыты от тебя, твоего понимания, видения. Алексей, ты всех обелял, представлял себе такими, какими бы они были удобными для тебя. Ты – жуткий эгоист и большой трус.
– Допустим, я себя и правда очень люблю, признаюсь в своём эгоизме, поправочка, здравом эгоизме. Но в трусости ты меня за какие заслуги уличила?
– Корф, да ты боишься всего на свете: правды, чувств, прошлого, бедности, потерь, дружбы…даже себя. Ты манипулируешь другими людьми, играешь с их чувствами, но и на тебя нашёлся свой такой манипулятор. А всё потому, что ты весь состоишь из страхов, и тебя легко уязвить. Мне он даже нравится: убирая деталь за деталью, паззл за паззлом, стирая по фрагментам то, что тебе так дорого, всё, что ты построил, он рушит на корню твою жизнь. Даже очень интересно, что он может сделать ещё.
– Ты сейчас издеваешься надо мной или реально с симпатией говоришь о том, кто мог тебя убить?!
– Он бы никогда меня не убил… Иначе, ты бы ничего не узнал о гибели своей фиктивной жены, ведь кроме меня нет свидетелей.
– Подожди, не хочешь ли ты сказать, что он специально оставил тебя в живых?
– Уверена, что да. Он хотел, чтобы ты всё узнал и начал искать правду. И ты пошёл у него не поводу. Ты играешь по его правилам и с самой нашей первой с тобой встречи не владеешь больше ситуацией, не управляешь своей собственной жизнью.
– Знаешь, я не голоден, от ужина откажусь. Пожалуй, мне пора. Благодарю за гостеприимство.
Я быстро встал и пошёл прочь, гонимый собственными терзаниями в душе и очередными сомнениями, что посеяла в моей душе Маргарита. Я не помню, как сбежал по лестнице, с силой захлопнул покосившую деревянную подъездную дверь и сел в машину. Минут с пятнадцать я просидел в машине, глядя в непроглядную темноту ночи, и только потом заметил, что ушёл без пальто. Мне совершенно не хотелось, но было надо вернуться к Марго за пальто. Странное дело: мне казалось, что, убегая от фрау Ротенберг, я захлопнул дверь в её квартиру, но, вернувшись, обнаружил, что дверь слегка приоткрыта, и моему слуху представился совершенно удивительный разговор Маргариты с кем-то…с женщиной:
– Я в который раз спрашиваю тебя, где она?!
– Вы же знаете, она погибла. Мне больше нечего вам сказать. – Голос Марго явно дрожал от страха.
– Наша песня хороша, начинай сначала. – Внезапно раздался какой-то дребезг, будто кружка разбилась о напольную плитку. – Я устала от твоих басен, ты можешь его кормить на ночь своими сказками, но не меня. Детка, со мной шутки плохи.
– Хватит, перестаньте мне угрожать, я вас не боюсь. Я не скажу ничего нового. Она погибла, смиритесь!
– Смириться? Ты предлагаешь мне смириться?! Да я не могу без неё прийти к нему, дура ты немецкая! И почему только Валик не даёт тебя прикончить? Ты с ним спишь что ли? Нет, вряд ли, такие костлявые не в его вкусе.
– Я вам нужна, без меня вы потеряете его из виду.
– Мысль верная, Ритка-Маргаритка. Давай поиграем? Я досчитаю до трёх, и ты мне скажешь, где она на самом деле скрывается. Один, два, три…
– Ааааа, больно! – Маргарита неистово закричала, задохнулась от крика, от чего у меня больно сжалось сердце, но я не решался войти в квартиру, пытаясь услышать ещё что-то важное.
– Больно тебе, сучка?! А будет ещё больнее! Посиди тут пока, подумай и найди мне свою подругу, а иначе… Даже Валик тебя не спасёт, я и не таких, как ты, ломала.
Мне показалось, что я от страха даже поседел… от услышанного, но вида не подал, даже постучал в приоткрытую дверь квартиры и закашлялся, чтобы Маргарита сама ко мне вышла.
– Успокоился?
– Да я особо и не переживал. Я пальто забыл.
– На держи. Давай всё же поужинаем вместе?
– Маргарита, как-нибудь в другой раз составлю тебе компанию за трапезой. Сегодня мне надо успеть навестить мою бывшую, справиться о состоянии дочери и заглянуть к Михаилу Пшеничному обсудить внезапное возвращение Ники.
– Какую бывшую? Какая дочь? Что за возвращение Ники?
– Фрау Ротенберг, это уже мои личные дела, кои вас не касаются. Вынужден откланяться.
– Хорошо, не задерживаю тебя. Auf wiedersehen.
Я не знал, как себя вести, что делать, куда мне ехать… Я не понимал. Я видел, что на Маргарите не было лица, та женщина её изрядно напугала. И опять, опять я услышал этот знакомый женский голос. Где я мог его слышать раньше? Мне срочно нужен был Илларион.
Если Марго нужна моя помощь, почему она молчала? Боялась…мстителя? Единый паззл никак не складывался. Получалось, что был некий мститель, который убил Нику и преследует меня? И кто-то ещё, кому нужна живая Ника?
Я звонил шестой раз Иллариону, но он не брал трубку, возможно, уже спал или ловил очередного преступника. Я потерял счет времени, хотя умом понимал, что давно наступила глубокая ночь. Но мне было важно поговорить с майором, только он мог меня успокоить в тот момент, выслушать, вразумить, остудить эмоциональный пыл. А я в душе пылал неистово, незримо для остальных, распаляясь всё больше не на шутку. И я продолжал звонить… Пока наконец-то не услышал сонный голос Лёвушкина.
– Корф, какого чёрта? Ты время видел на часах?
– Ларри, дело срочное, я от Марго, она что-то знает. И ей грозит опасность.
– Какой я тебе ещё Ларри? Господи, я только уснул. Ладно, приезжай ко мне, записывай адрес или запоминай.
Я мчал, что было лошадиных сил у моего «Гелендвагена», и словно долетел до дома, где жил Илларион, потому что открыл он, непроснувшийся и едва стоявший на ногах, пытаясь укутаться в свой явно дорогой спортивный халат с толстым капюшоном и вышивкой на груди двуглавого орла России, словно ища спасения от моего ночного нашествия.
Глава 33
– Здорова, полуночник. Кофе будешь?
– И кофе буду, и то, и другое! И можно без хлеба.
– Корф, ты ко мне столоваться приехал или по делу?
– По делу, товарищ Лёвушкин, исключительно по делу партии. Но и подкрепиться было бы аки как хорошо.
– Товарищ Корф, я – закоренелый холостяк с погонами, радушием к гостям не страдаю, ибо они не посещают мою скромную обитель. Я сам питаюсь одним лишь кофе, и вас могу подкрепить исключительным оным.
– Кофе так кофе. Что с тебя взять, Ларри.
– Алексей Владимирович, я ведь могу вас на пятнадцать суток закрыть за причинение вреда правоохранительным органам. Мало того, что вы посягнули на святая святых – мой сон, итак, короткий и редкий. Так ещё и обзывать меня взялись. Меня Ларри только матушка именовала в моём очень далёком детстве.
– Какие мы нежные, скажите пожалуйста! Ладушки, хватит шуток, вернёмся к делу. Всё очень серьёзно.
– Всё серьёзно у тебя стало? Надо же, ты только сейчас это заметил? А у меня уже давным-давно всё серьёзно и зашло дальше некуда. Очередной глухарь. Ни начала тебе у дела, ни конца. Совершенно, вот напрочь разные версии, показания, свидетели, преступления. Я с таким в своей практике впервые сталкиваюсь. Знаешь, почему? Потому что это – всё из разных опер. Или что-то лишнее в твоей истории с Вероникой, или ложное, или действительно преступлений несколько, и исполнители разные.
– Вон оно как получается. Тогда, Илларион Львович, вынужден откланяться, дабы вас более не запутать.
– Алексей, только не надо иронизировать. Выкладывай, с чем приехал. Может, новые вводные прольют хоть толику света на расследование.
И я рассказал Иллариону всё, что увидел и услышал у Марго. Майор слушал меня, время от времени надувая недовольно ноздри своего изящного, словно выточенного скульптором носа, что-то записывал в тёмно-коричневый кожаный ежедневник с позолоченными страницами, взгляд его становился серьёзнее и напряженнее с каждым сказанным мной словом, отчего глаза Лёвушкина, как обычно, выглядели мрачными и бездонно-синими, он явно нервно теребил рукой свои чёрные мокрые волосы. И тут мне невольно бросились в глаза мои любимые старинные часы Audemars Piguet на запястье Иллариона.
Это мне показалось довольно странным, и я пустился в странствие своего внутреннего мира и мысленных умозаключений: «Лёха, вот ты бы весь такой чистый, только что после душа, глубокой ночью, когда тебя разбудили, весь в домашнем уютном одеянии…стал надевать на себя дорогущие ювелирные часы? Вряд ли, очень маловероятно. Хотя, это ведь может быть предмет туалета Лёвушкина, с которым он расстаётся только в душе? Или часики Audemars Piguet – памятный, неприкосновенный подарок возлюбленной майора. Какой возлюбленной, если Илларион сам сказал, что он – закоренелый холостяк с погонами? Холостяк то холостяком, но должен же Лёвушкин хотя бы для здоровья спать с какой-нибудь пассией. Не евнух же наш страж порядка? Старик, ты сильно загоняешься, но в данной ситуации – это вполне нормально для тебя. Ты – молодец, что ещё как-то осмысливаешь происходящее. Стало быть, можем повременить с посещением лекаря человеческих душ Антонины Петровны.».
Я порядком увлёкся монологом с самим собой и не сразу заметил, что Илларион вышел из кухни и теперь торопливо ходит по коридору, с кем-то оживлённо разговаривая по телефону и активно жестикулируя. Дабы себя чем-то занять, я решил осмотреть холостяцкую берлогу майора. Да и любопытство взяло верх в тот момент над всеми эмоциональными составляющими моего существа. Я вдруг понял, что не знаю ровным счетом ничего о Лёвушкине: «Как он живёт? С кем дружит? Какой он без своей маски матёрого следака? Есть ли у него дети?». Пожалуй, мне и не пристало быть осведомлённым о подробностях личной жизни майора, главное, чтобы он грамотно вёл расследование убийства моей любимой Вероники и не бросил сие занятие на полпути. А мне начинало казаться, что Ларри (хотя бы про себя буду его так называть, есть в этом какая-то изюминка) уже на грани и готов положить наше с Никулей дело на полку, пригвоздив его непечатным, почти матерным словом «Глухарь». Комната майора была ничем непримечательна поначалу и показалась мне банальной, любой другой полицейский вполне мог жить поживать в такой же, плюс-минус: тёмные шторы от пола до потолка, напрочь закрывающие даже маломальские проникновения света из окна, турник в дверном проёме, заправленный прямой линялый диван, занимавший половину стены возле окна, вместо люстры с потолка посередине ниспадала на проводе сиротливая лампочка, тускло освещающая комнату, рядом с лампочкой вызывающе с потолка свисала боксёрская груша; примыкая вплотную к шторам, непоколебимо стоял широкий деревянный письменный стол под старину с массивными, резными ножками, уставленный компьютером – неким изотопным агрегатом из толстого монитора с выпуклым маленьким экраном и видавшего виды системного огромного блока то ли некогда серого цвета, то ли уже «посеревшего» и «запылившегося» с годами, к столу горделиво подстроился вполне современный вращающийся кожаный табурет чёрного цвета на колёсиках, поблескивающий даже в редком свете, будто его только что наполировали, и в завершение деревянный стеллаж занимал оставшуюся часть стены рядом с диваном и ещё небольшой угол соседней, уставленный самими разными книгами от «Ревизора» уважаемого Николая Васильевича Гоголя до «Уголовного кодекса Российской Федерации», вперемежку с книгами местами виднелись папки с «Делами», вообще множество разных «Дел» лежало и валялось тут и там, заполняя собой всё убранство спальни-кабинета Иллариона. В целом картина сложилась однозначная. Но, как показывает опыт, самые простые вещи, на первый взгляд, оказываются гораздо сложнее на самом деле. И моя безудержная любовь к деталям и мелочам, из которых порой дивно строится общая картина бытия, подтолкнули меня к мысли – копнуть поглубже и всмотреться в скромную обитель моего дружища Лёвушкина. Мой взгляд неистово впился в пространство и начал искать что-нибудь необычное: самоучитель немецкого языка. Немецкого?! Если Илларион учил немецкий, тогда какого…он ни черта не понимал фрау Ротенберг?! Пока я недоумевал, то увидел ещё кое-что необъяснимое для меня: между книгами в пыли на всеобщем обозрении скромненько лежала коробочка с другими часами Audemars Piguet! Откуда у простого следака в его зачуханной, явно бедной квартирке (других помещений я не видел, но в их скудности даже не сомневался) столько брендовых часов?! Да такие вещи хранят за стеклом, вдали от посторонних глаз и пыли. Даже если бы я допустил, что Ларри экономит на всём, чём только можно, и питается одним лишь дешёвым кофейным пойлом, то зарплаты ему едва ли хватило на одну четвёртую таких часиков. Verdammt! У него в комнате вместо нормальной люстры была лампочка, всего одна лампа, и при этом двое наручных часов, стоимостью под десять миллионов рублей каждые, если не больше. В ту минуту, когда майор нашёл меня, нагло обследовавшего его логово и чертыхавшегося про себя, я наткнулся взглядом на чёрно-белую фотографию: Молодой Лёвушкин трепетно обнимал какого-то мальчика лет семи…знакомого мне мальчика, о чём я спросил вслух.
– Что за мальчик с тобой на фото? Мне кажется, я его где-то видел.
– Невозможно. Это – мой погибший сын.
– Старик, мне жаль, прости, тогда показалось.
– Тебе себе сейчас и не такое может показаться. Мы с коллегами решили принять определённые меры в отношении фрау Ротенберг.
– Меры в отношении Марго? Не понимаю.
– Не нравится мне ничего из того, что ты узнал у Маргариты. Надо бы её проверить сызнова: посмотреть последние звонки, поставить прослушку у неё в квартире. И задать Марго пару-тройку вопросов.
– Зачем это всё? Ведь Веронику убила не она.
– А ты сам не догоняешь? Да, хорошо, Нику убил кто-то другой. Но остальные преступные действия связаны с фрау Ротенберг напрямую. И она поможет нам выйти на злоумышленников.
– Ты хочешь использовать Маргариту как приманку?
– Корф, ты детективы пересмотрел? Какая приманка? Гражданка Ротенберг нас всех красиво изо дня в день водит за нос, играя на две команды – и нашим, и вашим. А я не люблю, когда из меня делают идиота и за моей спиной копошатся.
– Илларион, я к тебе пришёл, чтобы ты помог защитить Марго. А ты…всё вывернул наизнанку.
– Алекс, да очнись ты! Если Марго угрожает опасность, и ей так нужна наша помощь, то какого тогда она не бросилась к тебе в объятья в слезах и с мольбой о спасении? Почему она не позвонила мне? Ты что от неё услышал в разговоре?
– Всяко-разно.
– Ага, всяко-разно – это не заразно. Остроумничаешь не по существу. А я тебе вот о чём толкую: Маргарита сказала той женщине, что она им нужна, и без неё они потеряют его из виду. Корф, Его – это Тебя, дурень ты старый. Маргарита следит за тобой.
– Нет, нет и нет. Ты меня сам убедил, что Марго чиста, проверена службами. Она – ценный свидетель под программой по защите свидетелей.
– И на старуху бывает проруха. Мы-оперы – тоже простые смертные люди, и у нас в делах могут случаться осечки, представляешь?
– И что нам теперь, выбить из Марго чистуху и паковать по полной?
– Корф! – Ларри громко засмеялся, почти навзрыд. – Ты точно пересмотрел детективные сериалы. У меня хорошо со знанием русского языка без сериальных жаргонизмов.
– И с немецким тоже. – Едва слышно под нос сказал я сам себе.
– Что? Мне послышалось, видимо. Друг, извини, диван у меня закостенелый, его на двоих не расправить увы. Придётся тебе к себе ехать на ночлег. Уже светает, ты там давай отоспись, не торопись, как будешь на ногах, маякни мне, и я Марго приглашу в отделение для культурной беседы с нами. И ты за руль не садись сейчас, вызовем тебе такси, от греха подальше. Завтра отгоню твою лошадку к отделению.
Силы начисто покинули меня, и я покорно согласился с майором. Уснул, кажется, сразу, как только захлопнул за собой дверь такси. Проснулся, когда подъехал к своему дому: таксист с несвойственной водителям бережностью пытался меня добудиться, на улице уже светало. В полной бессознательности я добрался до своей холодной, одинокой постели, я ещё как-то пытался бодаться с покрывалом и одеялом, дабы укрыться, но не смог совладать с бессилием и неповоротливостью своей тушки, мгновенно уснув сладким сном младенца. Правда назвать сон сладким можно было с большой натяжкой. Мне снился калейдоскоп всего того удивительного и отвратительного, что творилось в моей жизни: Клоун, что направил на меня пистолет и с оскалом прокричал: «Ты ответишь за всё!»; Анжела, избитая и зарёванная, и в то же время, совершенно здоровая и сногсшибательная, манящая меня за собой пальчиком с серебряным кольцом с султанитом в обрамлении нити искрящихся фианитов; Вишний, пожирающий пирожные с бананом и маскарпоне; Настенька в окровавленном сарафане на берегу реки; Береслава, с любопытством читающая личный дневник Вероники; Марго, снимающая наконец-то свои дурацкие солнцезащитные очки, но лица её я и во сне не увидел; и мальчик с фотографии Лёвушкина, радостно смеющийся и запускающий воздушного змея в саду моего дома…дома в Слободе.
