Текст книги "Волчья ягодка (СИ)"

Автор книги: Виктория Рогозина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)

Глава 21

Машина мягко притормозила у общежития, мотор ещё какое-то время гудел, будто не решаясь замолкнуть. За окном висел осенний вечер – прохладный, с запахом мокрого асфальта и жёлтых листьев.

– Ты всегда можешь обратиться ко мне, – спокойно сказал Волков, не глядя в мою сторону. – Я решу любую твою проблему.

Я усмехнулась – тихо, почти беззвучно.

– Не обращусь, – ответила я. – Потому что все мои проблемы из-за тебя.

Феликс повернул голову. Его взгляд скользнул по моему лицу, остановился на глазах, и вдруг стало трудно дышать – будто воздух в салоне сгустился. Он чуть нахмурился, словно что-то обдумывал, и тихо произнёс:

– Всё стало бы проще, если бы ты просто согласилась со мной.

Я смотрела на него – долго, молча. Такой он и есть: упрямый, самоуверенный, невыносимый. Человек, который слышит только себя.

– Спасибо, что подвёз, – сказала я наконец.

Пальцы дрогнули на ручке двери, и я быстро вышла из машины. Холодный воздух обдал лицо, и стало легче. Не оборачиваясь, я поспешила к входу и скрылась за тяжёлыми дверями общежития, чувствуя, как где-то за спиной медленно стихает гул его мотора.

Я зашла в комнату, скинула кроссовки и рюкзак прямо у двери, не включая свет. Хотелось тишины. Через несколько минут раздался стук в дверь – курьер. Пакет с ужином оказался спасением: хоть сегодня не придётся стоять у плиты. Когда я вернулась к столу, взгляд сам собой упал на подоконник – белые розы исчезли. Теперь там стояли красные. Густые, бархатные, с алыми лепестками, будто нарочно – демонстративно. Я уставилась на них и криво усмехнулась. Интересно, если поменять замок, это хоть что-то изменит? Или Волков и его подельники и это сочтут мелочью?

Пока ела, читала лекции и дописывала реферат. Всё как обычно, размеренно, почти спокойно. Потом – душ, сон.

А утром – тот же привычный сценарий. Пробежка. Волков, как всегда, появился вовремя, будто знал каждую мою секунду. Мы бежали молча. Душ, универ, аудитории.

В коридоре я столкнулась с Машей и Ирой. И застыла. У обеих – под глазами одинаковые тёмные фингалы. Аккуратные, словно поставленные под копирку. На секунду я не смогла ни вдохнуть, ни выдохнуть. Сердце сжалось, будто от холода. Феликс говорил, что не поднимает руку на девушек. Но… солгал? Или… поручил кому-то?

Позже, из перешёптываний, из фраз, случайно пойманных в коридоре, картинка сложилась. Говорили, что всё было проще – Волков заставил Машу ударить Иру, а Иру – Машу. «Чтобы помнили», – так передавали его слова. – «Чтобы не трогали ягодку».

С этого дня в аудитории на меня никто не смотрел. Не шептались, не переглядывались. Только эта густая, вязкая враждебность в воздухе – будто я вдруг стала чужой.

А Феликс… Он, как всегда, был хладнокровным, уверенным. И когда его взгляд скользнул в коридоре по мне, я не знала, что страшнее – быть под его защитой или без неё.

Атмосфера в аудитории становилась невыносимой. Никто меня не трогал, не говорил со мной ни слова, но это молчание было хуже любого крика. Я буквально чувствовала на себе волны ненависти, презрения, осуждения – тяжёлые, липкие, от которых хотелось провалиться сквозь пол. Даже воздух будто стал гуще, стоило мне войти в аудиторию.

На перемене, выходя в коридор, я машинально подняла глаза – и замерла. У стены, напротив аудитории, стоял Глеб, с тем же немного ироничным взглядом, каким он всегда смотрел на всех, кто пытался его удивить. Я почти растерялась.

– Привет, – сказала я, чуть натянуто, но стараясь улыбнуться.

– Привет, – ответил он, всё так же не отводя взгляда. – Какие планы на вечер?

Я пожала плечами.

– Работа. После пар сразу туда.

Он на секунду задумался, потом сказал:

– В пять у нас будет гость – профессор Лебедев. Он читает лекцию по прикладной психологии и поведению в стрессовых ситуациях. Думаю, тебе может быть интересно.

Я удивилась – и правда, такое не каждый день случается.

– Не могу упустить такую возможность, – призналась я.

– Тогда встречаемся у фонтанчика, на первом этаже, – кивнул Глеб.

– Хорошо, – ответила я и почему-то почувствовала, как на душе стало чуть легче.

Хоть кто-то говорил со мной без скрытой злости. Когда он ушёл, я достала телефон. Надо было позвонить Кириллу и предупредить, что немного задержусь. Лучше пусть узнает от меня, чем будет ждать в пустом кабинете, раздражённый. Прозвенел звонок, начиналась следующая лекция.

На следующей перемене, я вышла из аудитории, пока остальные обсуждали что-то вполголоса, и, спустившись по лестнице, достала телефон. Секунду колебалась – всё-таки с Кириллом лучше не спорить, особенно если заранее предупредить. Набрала его номер.

– Алло, Кирилл? Это я. Сегодня немного задержусь, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – У нас дополнительная лекция от приглашённого профессора.

В трубке послышался театральный вздох.

– Это плохо, очень плохо, – протянул он нарочито укоризненно. – Но, раз уж я тебя ценю, разрешаю. Взамен – кофе со мной завтра утром. Без возражений.

Я сжала телефон крепче.

– Посмотрим, – коротко ответила я, не дав обещания.

– Вот и договорились, – довольно произнёс он и отключился.

Некоторое время я стояла с телефоном в руке, слушая, как гудки обрываются. А потом вдруг, как холодной водой, меня окатила мысль: а не слушает ли кто-то ещё этот разговор? Если Волков с лёгкостью залез в мой ноутбук, перехватывая переписку, – что мешает ему сделать то же самое с телефоном?

Эта мысль вонзилась под кожу, липкая, тревожная. Я невольно огляделась – словно могла заметить невидимые глаза, наблюдающие из-за угла. В груди защемило. Мир вокруг будто сузился, стал тише. Люди проходили мимо, смеялись, листали телефоны, но мне казалось, что я стою в стеклянной клетке, где каждый мой вздох под контролем. Если он действительно слушает... если следит... то где тогда граница между заботой и тюрьмой?

Глава 22

Профессор Лебедев оказался именно таким, каким и должен быть настоящий преподаватель – живым, увлечённым, немного рассеянным, но с искрой в глазах. Он говорил не как с аудиторией, а как с равными, будто мы участвовали в разговоре, а не просто слушали лекцию. На доске мелькали формулы и цитаты, но всё это не казалось сухим – наоборот, за каждой идеей чувствовалась страсть к науке, к поиску смысла.

Глеб сидел рядом, иногда наклонялся ко мне, тихо комментируя услышанное или уточняя детали. Его голос был спокойным, без нажима, и я впервые за долгое время ловила себя на мысли, что рядом с кем-то могу просто… дышать. Без напряжения, без страха, без ощущения, что каждое слово – повод для анализа.

В аудитории царила почти уютная тишина, прерываемая мягким голосом профессора и редким звоном ручек. Никто не шептался, не оглядывался на меня с презрением – здесь, среди студентов старших курсов, всё было иначе. Спокойнее. Человечнее.

Я даже позволила себе чуть улыбнуться, записывая тезисы. Впервые за долгое время я чувствовала себя нормальной. Обычной студенткой, которой просто повезло попасть на вдохновляющую лекцию. И это ощущение казалось бесценным – как короткий, редкий луч солнца сквозь плотные тучи.

После лекции Глеб догнал меня у выхода из аудитории. Толпа студентов уже растекалась по коридору, кто-то обсуждал услышанное, кто-то торопился на пары, но его голос прозвучал чётко, почти рядом с ухом:

– Слушай, а давай вечером в кино? Новый фильм вышел, хвалят.

Я остановилась, повернулась к нему. В его взгляде не было ни нажима, ни фальши – просто лёгкая, доброжелательная улыбка. И, может, в другой жизни, без всего этого хаоса, я бы согласилась. Я даже почувствовала лёгкое, почти забытое тепло – желание провести вечер спокойно, смеяться, не бояться. Но тут же качнула головой:

– Не могу. Работа.

Глеб чуть приподнял бровь, в его глазах мелькнула усталая ирония:

– Из-за работы… или из-за Волкова?

Я выдохнула, не сразу отвечая. Хотелось соврать, сказать что-то вроде «нет, просто занята», но что-то удержало.

– Ты и сам знаешь ответ, – сказала я тихо. – Не заставляй меня его повторять.

Он долго смотрел на меня, будто хотел что-то сказать, но потом просто кивнул.

– Ладно. Рад, что ты хотя бы пришла на лекцию.

– Спасибо, что позвал, – я улыбнулась, натянуто, но искренне, и поспешила прочь.

Почти бегом спустилась по лестнице, выскочила на улицу. Холодный ветер ударил в лицо – и стало немного легче дышать. Я даже поймала себя на том, что бегу, чуть подпрыгивая на каждом шаге, как будто могла убежать от всех этих мыслей.

Когда я вошла в салон, Кирилл уже ждал. Он сидел в кресле, откинувшись, и при виде меня его губы растянулись в широкой, слишком самодовольной улыбке.

– Вот и ты, – протянул он, оглядывая меня так, будто я опоздала на важное свидание. – Клиентов пока нет, можем… – он нарочито сделал паузу, – уединиться.

Я остановилась на полушаге, и внутри всё сжалось.

– Что? – переспросила я, но голос прозвучал хрипло, чуждо.

Кирилл усмехнулся.

– Ну чего ты так? Кофе, разговоры, расслабление после трудного дня.

Мне стало не по себе. Слова, вроде бы обычные, звучали скользко, липко, как масло на холодном стекле. Он смотрел так, будто я – не сотрудница, не человек, а что-то, к чему можно просто протянуть руку.

Я отвернулась, открывая тумбу, проверяя иглы и краску, лишь бы не видеть этот взгляд.

– Лучше займусь инструментом, – коротко бросила я, – пока нет клиентов.

Кирилл тихо усмехнулся, но промолчал. Воздух между нами стал вязким, будто кто-то натянул невидимую нить – опасную, неприятную. Я чувствовала её каждой клеткой, но старалась не подать виду. Только бы пришёл кто-то. Любой. Клиент, курьер, даже сам Волков. Потому что сейчас, в тишине салона, с этой хищной улыбкой напротив, я понимала: оставаться одной с Кириллом – худшая идея из всех возможных.

– Мы могли бы с тобой сходить на свидание, – сказал Кирилл вдруг, почти не глядя на меня, как будто говорил о чем-то само собой разумеющемся. – Ты ведь не против, да?

Я застыла, держа в руках коробку с новыми красками. Воздух будто загустел. Его слова, произнесённые спокойным голосом, прозвучали особенно мерзко. Я почувствовала, как к щекам приливает жар.

– Кирилл, – начала я, стараясь говорить ровно, – давай расставим границы…

Но закончить не успела. Дверь распахнулась, и в салон вошёл парень. Высокий, широкоплечий, с чуть растрёпанными светлыми волосами, которые будто специально подчёркивали безупречную линию скул. На нём – чёрная футболка, облегающая мускулистый торс, простые брюки и тёмные очки, которые он снял, когда шагнул внутрь. Под ними – холодный, цепкий взгляд. На запястье поблёскивали часы, на шее – тонкая цепочка. Движения уверенные, плавные, как у человека, привыкшего держать внимание на себе и при этом не нуждающегося в чужом одобрении.

Я его уже видела – пару раз мелькал рядом с Феликсом, но имени тогда не узнала. Теперь он сам назвался:

– Я по записи. Алекс Антонов. К мастеру Терентьевой.

Кирилл сразу сменил выражение лица – хищная ухмылка растянулась шире, словно ничего неловкого только что не произошло.

– Конечно, конечно, – протянул он, – проходи, Алекс. Терентьева как раз свободна.

Алекс бросил на него короткий взгляд – холодный, как лезвие. Не сказал ни слова, но этого взгляда хватило, чтобы в салоне стало ощутимо прохладнее. Кирилл на мгновение опустил глаза, будто наткнулся на что-то, что не хотел видеть.

– Проходите, – тихо сказала я, указывая на дверь в свой кабинет.

Мы вошли, я закрыла за ним дверь, чувствуя, как с каждым шагом дыхание становится ровнее. Алекс осмотрел помещение – аккуратное, чистое, всё на своих местах. Потом посмотрел на меня.

– Мне нужно сделать коррекцию татуировки на спине, – сказал спокойно. Голос низкий, уверенный, с лёгкой хрипотцой.

– Хорошо, – кивнула я. – Ложитесь. Сейчас всё подготовлю.

Я обтянула кушетку свежей плёнкой, проверила перчатки, машинку, стерильные салфетки. Алекс снял футболку, одним плавным движением, и положил её на стул. Свет упал на его спину – чёткие линии мышц, загорелая кожа и чёрно-серый рисунок, уходящий от лопаток к пояснице. Я машинально задержала дыхание. Рисунок был сложный, почти архитектурный – будто карта или фрагмент чего-то большего.

Алекс лёг, положив руки вдоль тела. Его спина напряглась, потом расслабилась.

– Готово, – тихо сказал он.

Я кивнула, надела перчатки и включила машинку. Металлический звук наполнил комнату, острым эхом отразился от стен. И пока игла касалась его кожи, я старалась не думать о Кирилле за дверью – только о ровных линиях, чётком узоре и спокойном дыхании Алекса, которое, как ни странно, начало постепенно успокаивать и меня.

Работа шла ровно, почти идеально. Алекс не дергался, не задавал вопросов, не просил ускориться – просто лежал, будто у него кожа не чувствовала боли. Иногда я бросала короткий взгляд на его лицо – спокойное, сосредоточенное, с непроницаемым выражением. Он следил за каждым моими движениями в отражении зеркала, будто проверяя, насколько я точна.

Машинка мягко гудела, под иглой проступали свежие линии, выравнивая старый рисунок, и я, как всегда, погрузилась в привычный ритм работы: штрих, вдох, движение, выдох.

– Готово, – наконец сказала я и выключила машинку.

Алекс сел, не спеша, посмотрел в зеркало, что стояло сбоку. Несколько секунд – тишина. Потом короткий кивок.

– Отлично.

Я сняла перчатки, собрала инструменты, а он в это время достал из кармана плотный конверт.

– Вот, – сказал спокойно. – Я не оставляю чаевые через начальника.

Я моргнула, взяла конверт. Он был ощутимо тяжелее обычного. Когда я приоткрыла край, бумажные купюры – ровные, новые – словно вспыхнули бледно-зелёным под лампой.

– Здесь слишком много, – тихо сказала я. – Намного больше, чем нужно.

Алекс посмотрел на меня пристально. Его взгляд прошёлся по мне сверху вниз – не вульгарно, а скорее оценивающе, будто он пытался понять, из какого я теста, насколько устойчива к чужому давлению. Мгновение – и он отвернулся, накинул футболку, забрал конверт из моих рук, вытащил несколько купюр и положил конверт обратно на стол.

– Этого достаточно, – коротко бросил он и вышел.

Я стояла в тишине, чувствуя лёгкий запах дезинфекции и тепла от включённой лампы. Потом – глухой звук из коридора. Как будто что-то или кто-то ударился о стену. Сердце сжалось. Я поспешила к двери. В коридоре, прямо у стойки, Кирилл сползал спиной вниз по стене, бледный, с перекошенным лицом. На губе кровь, глаза злые, мутные. Алекс уже уходил – спокойно, будто ничего не случилось.

– Кирилл? – я сделала шаг к нему.

Он поднял на меня глаза, полные раздражения и унижения.

– Ты могла бы и не ябедничать, – прошипел он. – Сама хвостом крутишь, соблазняешь, а потом своих любовников натравливаешь на меня!

Я застыла, не сразу поверив, что услышала это вслух. Слова будто обожгли.

– Что? – только и смогла выдохнуть я. – Ты… ты серьёзно сейчас?..

Гнев, стыд, отвращение – всё смешалось внутри. Я чувствовала, как дыхание сбивается, а ладони дрожат. А Кирилл, вытирая кровь с губы, зло усмехнулся:

– Смотри, не перегибай, Терентьева. Такие, как ты, долго не держатся на работе. Придётся стать сговорчивее.

И я вдруг поняла, что впервые за долгое время не боюсь. Ни его, ни слухов, ни даже Феликса с его холодной властью – только мерзкого чувства, которое этот человек пытался во мне посеять.

Глава 23

Сайт упорно не грузился. Белый экран, крутящийся кружок загрузки и через несколько секунд – сухая надпись: «Ошибка подключения. Попробуйте позже.»

Я раздражённо выдохнула и прикусила губу, ощущая металлический привкус крови. Почему именно сейчас, когда всё решалось в считанные минуты? «Эскапизм» – не просто концерт, это событие, на которое я мечтала попасть уже год. И вот когда шанс оказался почти в руках – интернет решил, что у него выходной.

Я обновила страницу ещё раз, потом ещё. Ноль реакции.

– Да чтоб тебя, – прошептала я, откидываясь на спинку кресла.

Экран погас, как будто насмехаясь. Оставалось только одно – старый добрый способ: купить билет лично.

Как только рабочий день закончился, я почти вылетела из кабинета. Накинула куртку на ходу, запихнула телефон в карман и выбежала на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, но это только подстегнуло – я бежала. Серьёзно, бежала, не оглядываясь, не останавливаясь. Зря что ли каждое утро наматываю километры с Волковым?

Асфальт ритмично бил по подошвам, дыхание сбивалось, но я улыбалась – впервые за долгое время по-настоящему. Всё казалось простым: есть цель, есть дорога, есть ветер… И всё это грело душу.

Кассы были далеко, но я не сворачивала, не замедлялась. Где-то внутри уже звучала музыка – тяжёлая, рваная, с теми самыми гитарными рифами «Морока». Ещё чуть-чуть. Ещё немного – и я там.

Я почти влетела в здание, едва не поскользнувшись на плитке у входа. Сердце колотилось, дыхание рвалось наружу, в груди всё дрожало от нетерпения. Подбежав к стойке, я, хрипя, выдавила:

– Один билет на «Эскапизм», пожалуйста.

Немолодая кассирша подняла на меня глаза поверх очков – спокойные, уставшие, чужие. Несколько секунд постучала по клавиатуре, всмотрелась в экран, потом покачала головой.

– Девушка, всё. Раскупили. Никаких мест нет. Ни дорогих, ни дешёвых.

Слова прозвучали тихо, но будто обрушили ледяное ведро на голову.

– Как… как нет?.. – прошептала я, чувствуя, как с каждой секундой уходит дыхание, а вместе с ним и то маленькое ликование, что гнало меня сквозь вечерний холод.

Кассирша пожала плечами, возвращаясь к экрану, как будто ничего особенного не произошло. А я стояла, глядя в никуда, с пересохшим ртом и стучащим в висках сердцем. «Эскапизм… Морок… ждите меня?» – эхом отозвалось в голове. Похоже, не в этот раз. Может стоило попытать удачу и найти перекупщиков, но боюсь представить наценку.

Я не пошла в общежитие сразу. Не хотелось – там всё казалось каким-то чужим, душным, пропитанным усталостью и взглядами, от которых хотелось закрыться. Поэтому, когда троллейбус на повороте показал огни, я свернула в противоположную сторону – к набережной. Холодный воздух пах рекой и осенью, чуть влажный, терпкий, он будто промывал мысли. Фонари отражались в воде дрожащими золотыми дорожками, а город вокруг будто замедлил шаг. Я вставила наушники, и в уши сразу ворвался голос – её голос. Морок.

Голос хрипловатый, немного дикий, с той особой нотой силы, которая звучала даже в тихих строках. «Не прячь глаза, не бойся быть, ведь мир не прощает слабых…» – пела она, и мне показалось, что эти слова адресованы именно мне.

Интересный псевдоним – Морок. На самом деле её зовут Ария Кинзбургская. Двадцать восемь лет. Яркая, неординарная, красивая и дерзкая. Её знали не только как певицу, но и как ту, кто разоблачала мошенников в шоу-бизнесе, кто не боялся говорить правду. И при этом – с репутацией почти безупречной, разве что дымила как паровоз и порой ругалась в интервью, что конечно осуждала, ведь это плохо, вредит здоровью и физическому, и ментальному. Но мне это в ней и нравилось – она была настоящей. Без глянца, без лжи, без позолоты. Она признавала свои проблемы, свои слабые стороны и старалась, работала над ними, исправляла.

Её проект «Морок» был легендарным – честным, болезненным, живым. Но потом – удар. Её парень, гитарист группы, отобрал права на песни, словно вырвал кусок души. Казалось бы, всё кончено. Но она не сломалась. Поклонники поддержали её, помогли подняться, и она вернулась – уже в составе «Эскапизма». Вернулась громко, мощно, словно из пепла восставшая птица. Их первый же альбом прогремел на весь мир.

Я шла по набережной и ловила себя на том, что улыбаюсь, несмотря на усталость. Она всегда поражала меня своим упорством – как умела идти вперёд, даже когда рушилось всё. Как будто ей всё равно, сколько боли – важно, чтобы звучала музыка.

Морок была для меня больше, чем кумир. Она была доказательством, что можно выжить. Что можно не дать миру сломать себя. И, наверное, где-то глубоко внутри я мечтала – когда-нибудь стать такой же. Сильной. Смелой. И свободной.

Через некоторое время я наконец дошла до общежития. На ходу выдернула наушники – голос Морока оборвался на полуслове, оставив после себя странное эхо, будто пустоту, которую заполнила усталость.

У подъезда стоял курьер, переминаясь с ноги на ногу и укутанный в капюшон от холодного ветра. Я торопливо подошла, извиняясь:

– Простите, я немного задержалась, – проговорила тихо, чувствуя, как щеки покраснели от неловкости.

Парень лишь махнул рукой, мол, ничего страшного, протянул пакет и исчез в темноте. Я поднялась по лестнице, с трудом вытащила ключи – пальцы мерзли и не слушались, – и вошла в комнату.

С порога меня встретила тишина и… странное ощущение, будто что-то не так. Я нахмурилась, присмотрелась – и только потом заметила. Кресло. Мое старое, обитое тканью с выцветшими ромбиками, – исчезло. На его месте стояло другое: новое, современное, широкое, с мягкими подлокотниками и темной кожаной обивкой, на которой поблескивал свет лампы. Оно выглядело… чересчур дорогим для комнаты в общаге.

Я медленно подошла, провела ладонью по спинке. Материал был гладким, прохладным – новый, не дешевый заменитель. Сердце неприятно кольнуло. Очередной «подарок»? От кого – догадаться было нетрудно.

На столе всё было аккуратно, даже слишком: книги разложены, конспекты стопочкой, ручка лежала ровно по центру тетради, как будто кто-то специально старался. Меня передёрнуло.

Я сняла куртку, не включая свет – и тут же почувствовала, как наваливается усталость. Есть расхотелось. Внутри все будто опустело. Я рухнула на кровать прямо в одежде, лицом в подушку, и только успела подумать, что запах в комнате изменился – лёгкий, еле уловимый аромат чего-то свежего, пряного. Наверное, от кресла. Или от чьих-то рук.

Мысли расползлись, глаза закрылись сами собой. Мир исчез почти мгновенно, будто кто-то выключил звук и свет. Я уснула тяжело, без сновидений, проваливаясь в густую, вязкую тьму, где не было ни Феликса, ни страха, ни тревоги.

Только долгожданная пустота.