Текст книги "Волчья ягодка (СИ)"

Автор книги: Виктория Рогозина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

Глава 38

– Хочешь, расскажу, что с тобой происходит? – тихо спросил он, и я почувствовала, как голос Феликса будто вибрацией прошёл по коже.

Сердце забилось так, что казалось – ещё немного, и оно просто не выдержит. Воздуха не хватало, будто кто-то стянул грудь невидимой лентой. Волков чуть подался вперёд, и расстояние между нами сократилось до смешного – я чувствовала тепло его дыхания, ощущала каждое движение его груди, каждую частицу силы, исходившую от него.

Я дышала громко, рвано, почти судорожно, и не знала, чего боюсь сильнее – его или себя. Эмоции нахлынули волной, накрыв с головой. Всё смешалось – страх, растерянность, желание, благодарность, то самое странное притяжение, от которого невозможно было отвернуться.

Он почти не касался, но я чувствовала его всем телом. Дыхание Феликса скользнуло по моей щеке, горячее, уверенное, заставив кожу покрыться мурашками.

– Я знаю, что тебя беспокоит, – произнёс он тихо, и в голосе не было насмешки – только спокойная уверенность.

– Нет… – я замотала головой, будто отмахиваясь, будто могла остановить то, что происходило между нами.

Феликс не отстранился. Его взгляд стал серьёзным, глубоким, слишком честным.

– Ты привыкла быть слабой, – сказал он почти шепотом, но каждое слово резало воздух. – Прятаться за учебой, за правильностью, за тем, что безопасно. А теперь тебе непривычно, что кто-то рядом. Что кто-то сильнее тебя. Что кто-то взял ответственность за твою жизнь и держит слово.

Он наклонился ближе, до опасной черты, и я не смогла отвести взгляда.

– Я сказал, что ты полюбишь меня, – его голос стал ниже, тише, почти хриплым. – И ты уже чувствуешь это. Но не можешь смириться. Лёд тронулся, и ты пугаешься тепла.

Он говорил спокойно, без тени торжества – будто просто констатировал факт. А я сидела, застыв, чувствуя, как сердце бьётся под его рукой, и впервые не знала, хочу ли, чтобы он был прав.

Тёплые пальцы Феликса коснулись моей щеки, скользнули вниз, едва задевая кожу – осторожно, как будто он боялся разрушить то хрупкое равновесие, что держало нас на грани. Большой палец на мгновение коснулся уголка губ, и дыхание сбилось, застряв где-то между вдохом и выдохом.

– Знаешь, что тебя пугает сильнее всего? – произнёс он тихо, почти ласково, но в этих словах слышалась сталь. – То, что ты начала менять мнение обо мне.

Я не ответила. Не могла. Все слова будто исчезли – остались только звуки сердца и его дыхание, слишком близкое, слишком ощутимое. Я пыталась взять себя в руки, прижать обратно этот хаос, не дать чувствам вырваться наружу. Но чем сильнее старалась, тем явственнее ощущала – хочу прикоснуться к нему, прижаться, спрятаться в этих сильных, тёплых руках, где всё кажется простым и безопасным.

Но я не имела права. Не могла позволить себе этого – не после всего.

– А ещё, – продолжил он, чуть склонив голову, его пальцы теперь лежали на моей шее, чувствуя пульс, – ты боишься, что твои чувства не взаимны.

Я вздрогнула.

– Боишься, что до сих пор не знаешь, кто мы друг для друга, – он говорил спокойно, глядя прямо в меня. – Что не знаешь, чувствую ли я то же самое, что и ты.

Эти слова пронзили, будто гром ударил в самое сердце. Воздух из комнаты будто вышел, а я – просто не выдержала. Резко открыла глаза и посмотрела на него.

Феликс, как всегда, внешне был безмятежен – спокоен, собран, почти холоден. Но глаза… Его глаза потемнели, стали глубже, тяжелее, и в их глубине бушевало что-то опасное, неконтролируемое, будто он сдерживал внутри целую бурю, не позволяя ей вырваться наружу.

И именно это спокойствие – хрупкое, как стекло, – оказалось страшнее всего.

Я делаю нервный, сбивчивый вдох – будто только сейчас позволила себе дышать. Сердце колотится где-то под горлом, мысли путаются, но слова сами слетают с губ:

– В твоей власти, Феликс, избавить меня от этой неопределённости.

Он не сразу отвечает. Лёгкий, почти ленивый изгиб губ – и тень улыбки мелькает на его лице.

– Заставь меня, ягодка, – произносит он с той спокойной, раздражающе уверенной усмешкой, от которой хочется то ли рассмеяться, то ли закричать.

Я хмурюсь. Всё возвращается в привычное русло – где он ведёт игру, а я стараюсь не поддаться. В груди всё ещё шумит сердце, но я заставляю себя выпрямиться, упираюсь ладонями ему в грудь, чувствуя под пальцами тепло его тела и стук его сердца.

– Слезь с меня, – выдыхаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Феликс смеётся – тихо, хрипло, и послушно перекатывается в сторону, одним толчком вставая с кровати. В движениях – лёгкость хищника, которому забавно играть с добычей, но убивать он пока не собирается.

– Ты очень милая, когда злишься, – говорит он, бросив на меня взгляд из-под ресниц, и в этом взгляде – столько тепла и иронии, что мне хочется одновременно и закричать, и спрятаться.

Не знаю, что на меня находит, но я хватаю подушку и с каким-то отчаянным раздражением швыряю в него. Феликс, конечно же, ловит её на лету – легко, будто заранее знал, что я это сделаю. Смеётся – этот смех эхом отзывается где-то под рёбрами, будоражит, но и ранит.

– Остынь, – усмехается он и, не оборачиваясь больше, уходит из комнаты, оставляя меня среди растрёпанных простыней и собственного хаоса.

Дверь тихо закрывается. Комната будто выдыхает вместе со мной.

Пустота расползается по груди, липкая и тихая. Может быть, я – всего лишь очередная одержимость, вспышка, которую он переживёт, как прожигает бумагу до пепла. Может быть, однажды он просто выберет другую. И мысль эта жжёт изнутри. Так больно, что даже воздух кажется тяжелее.

Чувствуя раздражение, я резко сажусь за стол – стул жалобно скрипит подо мной, как будто разделяя моё состояние. Открываю крышку ноутбука, и резкий свет экрана больно режет глаза. Плевать. Я упрямо начинаю стучать по клавиатуре, гулко, быстро, будто каждая буква – способ вытолкнуть из себя всё, что накопилось.

Пальцы летают по клавишам с каким-то садистским остервенением. Щёлк-щёлк-щёлк – и звук этот заполняет комнату, словно заменяя дыхание, мысли, жизнь. Я не думаю о Феликсе, не думаю о его словах, о взгляде, о его «заставь меня»… Просто пишу. Страницы растут, текст набухает цифрами, формулировками, схемами.

Сон не идёт. Да я и не зову его – зачем, если стоит закрыть глаза, и передо мной возникает он, его рука, его усмешка, этот тихий, опасный голос. Поэтому я продолжаю – дописываю костяк курсовой, сохраняю документ и тут же тянусь к учебнику, словно к спасительному якорю.

Листы шелестят, страницы шуршат под пальцами. Чёрные буквы бегут перед глазами, смысл ускользает, но я упрямо возвращаюсь, перечитываю снова, цепляюсь за каждое слово, как будто от этого зависит что-то большее, чем оценка.

Минуты растягиваются, тишина густеет, только лампа гудит и клавиши щёлкают время от времени. Постепенно веки становятся тяжелыми. Глаза предательски слипаются, буквы начинают расплываться, строки плывут, превращаясь в серую вязь. Но я упрямо читаю дальше. Читать – значит не думать. Не чувствовать. Не вспоминать.

Я читаю. До тех пор, пока голова не клонится вперёд, а рука с зажатой ручкой не сползает со стола.

Глава 39

– Эй, спящая красавица, – голос Феликса звучит мягко, почти ласково, и я вздрагиваю, открывая глаза. Свет уже пробивается сквозь шторы, комната наполняется утренним теплом. Я моргаю, пытаясь сфокусировать взгляд, и вижу, как Волков стоит у кровати, опершись рукой о спинку, с привычной лёгкой усмешкой.

– Решила сегодня пары прогулять?

Я рывком сажусь, но тело будто ватное. Мозг в панике выдает одну мысль – проспала! Я хватаю телефон, смотрю на часы – действительно, через пятнадцать минут пары! Рефлекторно пытаюсь встать, но сильная ладонь Волкова мягко, но настойчиво прижимает меня обратно к подушке.

– Не дергайся, – хмыкает он. – Сегодня остаешься дома.

– Мне нужно... реферат сдать, – запинаюсь, чувствуя, как щеки заливает краска.

Феликс чуть склоняет голову, будто изучает, а потом говорит спокойно, как что-то само собой разумеющееся:

– Я передам. Преподавателю. А ты сегодня на удаленке.

Я колеблюсь. Во мне борется чувство долга и какая-то растерянная благодарность.

– Но… это неправильно.

– Все нормально, – перебивает он. – Ты не прогуливаешь. Просто работаешь из дома.

Он говорит уверенно, спокойно, и с ним всегда так – невозможно спорить, потому что в его голосе нет сомнений. Лишь уверенность, будто он знает, как будет лучше не только для себя, но и для меня.

Я вздыхаю, опускаю взгляд, потом все же киваю. Волков довольно приподнимает уголок губ.

– Вот и правильно.

Он надевает куртку, бросает короткий взгляд в зеркало, проверяя что-то в телефоне.

– Сегодня задержусь, – говорит между делом. – Соревнования перенесли на вечер.

– Странно, – я поднимаю брови. – Такие переносы обычно заранее согласовывают.

Феликс ненадолго задерживает на мне взгляд. В его глазах – что-то неуловимое, будто он хочет что-то сказать, но решает не стоит.

– Есть причины, – коротко отвечает он и, будто ставя точку, добавляет: – Кофе на кухне.

Он забирает со стола папку с распечатанным рефератом и уходит, запах его парфюма ещё какое-то время витает в воздухе, оставляя после себя ощущение тепла и чего-то тревожного.

Я подхожу к окну и, отодвинув штору, смотрю, как его машина стремительно выезжает со двора. Чёрный внедорожник медленно исчезает за поворотом. Тихо выдыхаю. Почему-то пустая комната кажется еще тише, чем раньше.

Иду в душ – горячая вода немного смывает остатки сна и тревоги. Волосы прилипают к коже, мысли постепенно собираются в порядок. Когда выхожу, на кухне действительно стоит чашка – дымящаяся, с ароматным кофе. На блюдце лежит ложка и аккуратно сложенная салфетка. Я невольно улыбаюсь. В его стиле – лаконично, продуманно, без слов.

Беру кружку, возвращаюсь в комнату. Включаю ноутбук, и мягкий гул техники возвращает привычное ощущение контроля. На экране вспыхивает знакомый рабочий стол, и я машинально открываю папку с курсовой. День только начинается.

Дистанционно учиться оказалось удивительно удобно. Я пью кофе, делаю пометки в тетради, пишу конспект, иногда отвлекаясь на окно, где лениво кружат листья. Всё кажется таким спокойным и размеренным – впервые за долгое время я не чувствую спешки.

На обеденной перемене, откинувшись на спинку стула, я задумываюсь о Феликсе и его соревнованиях. Как бы странно он порой себя ни вёл – в нём всегда было что-то надёжное. Он заботился обо мне, защищал, оберегал, даже когда я пыталась от него отстраниться. И теперь… теперь я чувствую, что должна быть рядом. Поддержать.

Последняя лекция пролетает почти незаметно. Сохранив файлы, я иду к шкафу, достаю одежду. На мне – короткий чёрный топ, подчёркивающий талию, светло-серые джинсы с прорезами на коленях, широкий ремень, объёмный серый кардиган, который уютно спадает с плеч. Белые кроссовки завершают образ – просто, удобно, но… немного вызывающе, как для меня.

Я смотрюсь в зеркало, наклоняю голову, оцениваю отражение. Волосы мягко ложатся на плечи волнами, кардиган будто специально создан для того, чтобы спрятать в нём руки.

– Ну… пойдёт, – тихо шепчу, чувствуя лёгкую неуверенность. – Пусть будет так.

Такси приезжает быстро. На улице прохладно, я кутаюсь в кардиган и спускаюсь вниз. Водитель – пожилой мужчина, с мягкими чертами лица и вязаной шапкой – приветливо кивает, но не заводит разговор. Едем молча.

На проспекте упираемся в пробку. Машины тянутся, словно бесконечная змея из фар. Я нервно посматриваю на часы, потом в окно – серый город будто растягивается, время идёт слишком медленно.

Мне нельзя опаздывать. Волков говорил, что хочет, чтобы я пришла. Может быть, для него это действительно важно.

Я прикусываю губу, чувствуя, как внутри всё перемешалось – волнение, ожидание, воспоминания. И вдруг перед глазами всплывает наш первый поцелуй – короткий, почти неловкий, но такой яркий, будто время тогда остановилось. По телу пробегает тепло, щеки вспыхивают, сердце снова начинает биться чаще.

Феликс… что ты со мной делаешь?

Через полчаса я уже бегу по пустому коридору факультета – звук моих шагов отдаётся гулким эхом, будто стены подпевают моему волнению. Воздух пропитан запахом пыли и спортзала, где-то впереди слышатся приглушённые выкрики, топот, скандирование. Сердце бьётся быстро, в груди поднимается волнение. Я должна успеть.

Наконец, впереди показалась дверь с приглушённым светом из-под порога. Я почти добегаю, но вдруг двое парней преграждают дорогу. Один, высокий, с коротко остриженными волосами, лениво улыбается:

– Куда такая красивая спешит?

Второй, пониже, но наглее, добавляет:

– Может, останешься? Вместе время проведём, а там и бой посмотрим.

Я хмурюсь, стараюсь говорить спокойно, но твёрдо:

– Мне нужно пройти.

Парни переглядываются, и один ухмыляется шире:

– А, так ты, наверное, ринг-герл? Ну тогда точно не проходи мимо. Покажешь шпагат? Или что поинтереснее придумаем?

Во мне закипает раздражение. Я уже готова ответить резко, но вдруг замечаю в толпе знакомое лицо – Доберман, один из ребят из команды Волкова. Не раздумывая, кричу, привлекая его внимание:

– Доберман!

Он оглядывается, мгновенно узнаёт меня и, не теряя ни секунды, подходит. В его взгляде появляется холодный металл:

– Какие-то проблемы? – спрашивает он глухо, глядя прямо на парней.

Те тут же пятятся, оправдываясь:

– Да нет, просто познакомиться хотели, без обид.

– Познакомились, – роняет Доберман, даже не моргнув.

Парни исчезают так же быстро, как появились. Я проскальзываю в зал за Доберманом, тихо говорю:

– Спасибо.

Он кивает, не отвечая, и растворяется в толпе. В зале стоит гул – тяжёлый, живой, как раскат грома. Толпа ревёт, кто-то стучит ногами, кто-то свистит, кто-то выкрикивает фамилии. Я торопливо пробираюсь ближе к октагону, стараясь не растеряться. Запах пота, адреналина и металлических перил сливается в один резкий, до боли знакомый коктейль.

Свет прожекторов выхватывает из полумрака бойцов. И я вижу – два лагеря. Половина зала скандирует фамилию Волкова, другая – Амирова. Их голоса сталкиваются, словно волны, и от этой звуковой бури по коже пробегает дрожь.

Вот он, этот мир Феликса. Мир, где бьются не только кулаками, но и характером. Я встаю на цыпочки, пытаясь разглядеть октагон, и сердце снова начинает стучать быстрее.

Я вздрагиваю, когда кто-то вдруг наклоняется к самому моему уху, и сквозь гул толпы доносится низкий голос:

– Что ты тут делаешь?

Резко оборачиваюсь. Рядом стоит Алекс, высокий, спокойный, с привычным холодком в глазах. Его взгляд скользит по моему лицу, по толпе, потом снова возвращается ко мне.

– Я пришла поддержать Феликса, – торопливо отвечаю. – Мне нужно как-то пройти, встать ближе.

Алекс ничего не говорит – просто берёт меня под локоть. Его пальцы крепкие, но не грубые. Он движется уверенно, будто прорезает людской поток, и я еле поспеваю за ним. Толпа расступается, кто-то недовольно ворчит, но Алексу будто всё равно. Он идёт вперёд, прямо, точно ледокол в шумном океане.

И вдруг – крик. Я поднимаю глаза. В тот же миг Амиров делает подножку, и Феликс падает на настил. В следующую секунду мощный удар по корпусу – сухой звук, будто хруст ломающегося дерева, и Волков сжимается от боли. У меня перехватывает дыхание. Всё внутри будто обрывается, холод и ужас смешиваются с бешеным стуком сердца.

Часть толпы ревёт, ликует, скандирует имя Амирова. Кто-то рядом свистит, кто-то вскакивает с мест – но я ничего не слышу, кроме тяжёлого дыхания и стука собственного сердца.

Рефери поднимает руку, давая Волкову время встать. Тот, опершись на колено, тяжело дышит, поднимает голову. Я стою уже у самой сетки, пальцы судорожно сжимаются.

И вдруг – он смотрит прямо на меня. Серые глаза, обычно холодные и собранные, теперь распахнуты, в них блеск… удивления. Он будто не верит, что я здесь. На секунду всё вокруг замирает: гул толпы, свет прожекторов, даже дыхание. Только этот взгляд – прямой, обжигающий, словно удар током.

Он видел меня. Он меня видел!

Рефери делает короткое движение рукой, громко выкрикивает команду – и бой продолжается. Секунда тишины, натянутой, как струна, и Волков, словно срывается с цепи. Он идёт вперед – быстро, мощно, без колебаний. Толпа взрывается ревом, теперь уже кричат его имя, подхватывают ритм, будто единое живое существо дышит с ним в такт.

Феликс наносит серию ударов – коротко, быстро, отточено. Амиров пытается защититься, но мгновение – и хлёсткий боковой. Резкий звук, падение. Тело соперника валится на настил, не поднимается. Судья бросается между ними, разводит руки.

– Нокаут!

Зал ревёт. Кто-то аплодирует, кто-то свистит, но я вижу только Волкова. Он дышит тяжело, грудь вздымается. Пот блестит на коже, но взгляд не победный – пристальный, острый, направленный прямо на меня.

Он делает шаг к краю октагона, опирается рукой в сетку.

– Ты должна была быть дома, – хрипло, с усмешкой говорит он.

– Я должна была быть здесь, – отвечаю, не узнавая свой голос – тихий, но твёрдый.

Феликс качает головой, губы тронуты тенью улыбки.

– Жди возле машины.

Я киваю, даже не пытаясь спорить, и отхожу, чувствуя, как сердце грохочет где-то под горлом. Выхожу из спортзала, коридор кажется слишком тихим после того грохота. Воздух снаружи прохладный, хлёсткий. Добираюсь до парковки, нахожу его черный внедорожник. Встаю рядом, обхватываю себя руками, пытаясь согреться.

Листья кружатся в воздухе – желтые, красные, чуть влажные от мороси. Сладковатый запах осени – прелой листвы и холодного ветра. Я смотрю, как они падают, и думаю: нужна ли ему была моя поддержка? Или я пришла потому, что не могла иначе? Наверное, да. Может, это было нужно не ему. Мне.

Я вздыхаю. Сердце всё ещё бьётся слишком быстро. Осень прекрасна – в своём хрупком, пронзительном умирании. Как будто и я сейчас стою на грани чего-то нового, страшного… и прекрасного.

Глава 40

Мы вошли в квартиру, и я невольно выдохнула, будто только теперь позволила себе расслабиться. Всё время в машине Феликс молчал – не хмурился, не проявлял раздражения, просто был странно сосредоточен. И я не решалась его тревожить. Лишь слушала, как шуршит дождь по крыше, как ровно работает двигатель, как стучит моё собственное сердце.

В квартире царил мягкий полумрак. Слабая светодиодная подсветка давала едва заметное сияние, словно растворяла нас в приглушённом свете. Я машинально скинула кеды, собиралась пройти в комнату, но вдруг ощутила горячую ладонь на талии.

Феликс ничего не сказал – просто повёл меня вперёд, уверенно, спокойно, но без возможности сопротивления. Мы остановились в гостиной. Он слегка подтолкнул меня, и я, ойкнув, упала на диван. Воздух вокруг будто стал плотнее.

Он снял куртку, бросил её небрежно на стул, а потом медленно подошёл ко мне. Шаг, ещё шаг – и я слышу, как неровно начинаю дышать.

Феликс опускается передо мной на одно колено, потом на оба. Его ладони ложатся на мои колени, медленно скользят вверх, до бедра, и обратно – неспешно, почти задумчиво, будто он изучает не тело, а саму дрожь, что проходит по нему. От прикосновений жар поднимается к лицу, дыхание сбивается.

И вдруг он просто замирает, склоняя голову мне на колени. Тяжёлое дыхание касается кожи сквозь ткань, а его руки остаются там же – горячие, крепкие, живые.

Я не двигаюсь. Не знаю, что сказать. Только чувствую – мир словно растворился до этого касания, до его головы на моих коленях, до этого молчания, где есть только мы.

Медленно, почти нерешительно я подняла руку и коснулась его волос – мягких, чуть тёплых от жара тела. Пальцы на мгновение застыли, а потом начали двигаться сами, будто в этом было нечто необходимое, естественное. Волков выдохнул – коротко, хрипло, и этот едва слышный стон заставил меня задержать дыхание.

– Давай поговорим, – тихо сказал он, не поднимая головы.

– О чём? – голос предательски дрогнул.

– О нас.

Я не ответила. Слова будто застряли где-то между горлом и сердцем. Только продолжала водить пальцами по его волосам, чувствуя, как он расслабляется, как его дыхание становится глубже.

Выдержав паузу Феликс чуть повернул голову, прикрыл глаза и спросил:

– Почему ты всё-таки пришла на соревнования?

Я сглотнула. В горле пересохло.

– Хотела поддержать тебя, – выдохнула я хрипло.

Он приподнял голову, посмотрел снизу вверх и едва заметно улыбнулся. В уголках губ мелькнула тень иронии, но в глазах – только тепло.

– Странно… ты ведь не любишь бои, – негромко сказал он, почти ласково.

Я отвела взгляд, взяла короткую паузу, чтобы не выдать смятение, и всё же тихо произнесла:

– Я слышала, что этот бой важен. Что сложный. Подумала… может, стоит прийти.

Феликс чуть качнул головой, будто удивляясь моим словам, и его ладонь снова легла мне на бедро. Пальцы медленно, осторожно погладили кожу сквозь ткань. От этого движения будто сотни крошечных искр пробежали по всему телу.

– Это было неожиданно, – сказал он вполголоса. – Но… приятно.

Я машинально прикусила нижнюю губу – привычка, которая всегда выдавала волнение. Волков чуть подался вперёд, как будто специально подставляя голову под мои пальцы, снова ища этих прикосновений. Его дыхание было тихим, но каким-то тяжёлым, будто в нём пряталось слишком много сдержанных слов.

– Что тебе нужно, чтобы начать отношения? – спросил он внезапно, без привычной усмешки, почти серьёзно.

Я вспыхнула мгновенно, чувствуя, как жар поднимается от шеи к щекам.

– Почему я должна это обсуждать с тобой? – выдохнула, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но он всё равно дрогнул.

Феликс улыбнулся краем губ – той своей опасной, чуть ленивой улыбкой, от которой внутри всё сжималось.

– Потому что я всё равно найду способ заставить тебя, – сказал он тихо, уверенно, будто просто констатировал факт. – Рано или поздно.

– Зачем? – спросила я почти шёпотом, не отводя взгляда.

Он на секунду задержал дыхание, уголки его губ дрогнули.

– Разве это не очевидно? – произнёс он.

Я чуть наклонилась к нему, пытаясь удержать взгляд, и тихо сказала:

– Если ты видишь меня насквозь… тогда должен был понять.

Феликс отвёл глаза в сторону, медленно, будто не хотел, чтобы я видела, как в них что-то меняется.

– Ты ведь тоже можешь спросить, – негромко сказал он.

– Не буду, – буркнула я, сложив руки на груди и чуть надувшись, как в детстве, когда хотела скрыть возмущение. Мне было важно, чтобы он сказал, что я хоть что-то значу в его жизни, что нужна, что… что он что-то ко мне испытывает.

Он повернул голову, внимательно посмотрел на меня и усмехнулся.

– Вот за это ты мне и нравишься, – сказал почти шепотом, потом добавил с легкой насмешкой: – Вредная. Упрямая. Но моя. Ягодка.

Сердце пропустило удар.

Феликс медленно выпрямился, движение было хищно-спокойным, будто кошка, лениво тянущаяся перед прыжком. Он смотрел прямо мне в глаза – с тем самым насмешливым выражением, от которого у меня всегда сбивалось дыхание. Его ладони снова скользнули по моим ногам – медленно, с выверенной, почти мучительной уверенностью. От прикосновений внутри всё вспыхнуло. Это странное, неправдоподобное сочетание – сила и нежность в одном движении, власть и забота, будто он и хозяин, и защитник одновременно.

Он по-прежнему стоял на коленях передо мной, но ощущение власти исходило от него, как жар от пламени. Я чувствовала – он сдерживается, словно внутри борется с чем-то. Потемневшие глаза завораживали, притягивали, лишали способности думать. Сердце колотилось где-то в горле, а я, кажется, забыла, как дышать.

– Ты так и не ответила на вопрос, – негромко напомнил он.

Я судорожно вдохнула.

– Ты тоже увильнул, – ответила едва слышно.

Феликс тихо рассмеялся, звук был низкий, почти ласковый, но с лёгкой иронией.

– Женщинам всегда нужно всё выяснить, всё обсудить, – сказал он с улыбкой. – Понять, назвать, решить.

Я вскинула на него взгляд, чувствуя, как упрямство и растерянность смешались внутри.

– Тогда скажи, – выдохнула я. – Зачем тебе со мной отношения?

Он будто оживился, уголки губ дрогнули в довольной улыбке.

– Наконец-то, – произнёс он тихо. – Наконец-то ты спросила о главном.

Я прикрыла глаза, пытаясь справиться с дыханием. Этот человек… он сводил с ума. Не выносим, опасен, непредсказуем – и всё же рядом с ним было удивительно спокойно, будто весь мир переставал существовать. Мне было хорошо. Опасно, неправильно – но хорошо.

Он подался вперёд – медленно, будто боялся спугнуть. Его ладони вновь легли мне на бёдра, чуть сильнее надавили, потом начали двигаться, мягко массируя, вызывая во мне дрожь, от которой невозможно было спрятаться. Голос Феликса стал хриплым, низким, будто каждая нота отдавалась где-то в груди:

– Мы должны быть вместе, – сказал он, и эти слова прозвучали не как признание, а как приговор.

Я открыла рот, чтобы ответить – не знала, что именно скажу, но знала, что скажу. Только не успела – раздался дверной звонок. Звук будто разорвал ткань момента, впуская в него холод.

Феликс выдохнул резко, холодно, и голос его стал ледяным:

– Кто бы это ни был – он труп.

Он поднялся, одним движением сбросил с себя остатки прежней мягкости, и пошёл в прихожую. Я, не совсем соображая зачем, поднялась следом. В воздухе ещё витала его сила, густая, как электричество после грозы.